Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

18. «Отбитая жаба»

Что бы ни говорили хроники, мудрецы и поэты, все смерти равны.

Для мертвых, во всяком случае.

Неважно, за что ты умираешь – за дело, за истинную любовь или за себя, – люди рано или поздно это забудут. Великие свершения накрываются медным тазом, истинные любови находят других истинных любовей, и ты в конце концов становишься костями и прахом, как и остальные.

А вот боль…

Боль иная. Боль боли рознь. Я терпела удары бандитов, мчавшихся на меня верхом на птицах, отлетала на двадцать футов – и мне достаточно было хлопнуть чего покрепче, чтобы подлечиться. Я услышала в темном месте четыре слова, которые лишили меня сна на многие ночи, так глубоко они ранили.

Боль – это оружие. И все зависит от того, кто это оружие держит, когда она в тебя вонзается.

С этой точки зрения, манипуляции мадам Кулак нельзя назвать самой болезненной штукой в моей жизни.

– АЙ!

Но где-то около.

– Что ты как маленькая. – Судя по тону добрейшая мадам вполне способна утешить, но намеренно этим не занималась, когда оттянула мне руку назад так, что та вот-вот и выскочила бы из сустава. – Сама попросила.

– Я просила массаж! – ощерилась я в ответ и вздрогнула, когда она поставила своего тезку мне меж лопаток и принялась за дело. – А получила пытку.

– Бесплатно, должна сказать, – заметила мадам, грубо разминая мне спину костяшками. – Имперская знать в столице немало платила за подобное удовольствие.

– Они были обкуренные? – Я стиснула зубы.

– Большинство – да. Это шло по отдельному прейскуранту. – Мадам опустила мою руку, подняла вторую, под которой скрывалась рана, аккуратно заштопанная и залепленная алхимической повязкой, и начала массировать бок. – Скажу тебе то же, что говорила им: позже ты будешь умолять продолжить, гаденыш.

Она не ошиблась. Векаин не даст истечь кровью, но после того, как вымоется из тела, ты пожалеешь, что вместо этого не помер. Мышцы, которые он забил, остаются сведенными, пока не расслабишь их доброй неделей мягкого массажа.

А так как подобным временем мы не располагали, мадам Кулак сделала выбор в пользу двух часов куда менее мягкого.

Я бы возмутилась. Как возмутилась, когда она затолкала меня в купальню и раздела. Но и тогда мадам не стала меня слушать. Она заставила меня стоять смирно, пока сама промыла мне рану, аккуратно заштопала и забинтовала, а потом принялась оживлять мне мышцы.

Больно было адски. К такому я привыкла. А к чему не привыкла, так это когда со мной вот так разговаривают и не получают за это люлей. Но можешь назвать меня старомодной, как по мне, спорить с госпожой – дурной тон.

В Катаме, как и можно ожидать от города, где магия решает бо́льшую часть проблем, искусства почитаются и нет никого более чтимого, нежели мастер. Магические практики, разумеется, считаются высочайшими, но любой, кто стремится к вершине определенного мастерства и становится непревзойденным, достоин восхищения и уважения. Это относится и к мастеру интимных искусств, таких как мадам Кулак.

И пусть я совсем не привыкла, чтобы ко мне относились как к мусору, и совсем не хотела этого признавать, но моим травмам после ее рук и в самом деле стремительно хорошело.

А вот во время – совсем другая история.

– Епт, женщина! – застонала я, запрокидывая голову, когда она взялась за бедро и ногу. – Какого ж хрена вольнотворец размаха Двух-Одиноких-Стариков не может позволить себе заживальника или нормального целителя?

– Может, – отозвалась мадам Кулак.

– Тогда почему…

– Потому что нельзя разбогатеть так, как Два-Одиноких-Старика, если швыряться деньгами направо и налево. – Она жестоко разминала мне ноги. – Изгнанная в эту глушь, я обзавелась парой-тройкой умений, когда клиенты оказались недостойны моих более утонченных искусств. Нет нужды раскошеливаться на нечто столь претенциозное, как мастер заживления, когда я могу выполнить сию работу столь же быстро. И кроме того…

Мадам Кулак склонилась надо мной, и ее привычное неприятно-суровое выражение лица сменилось улыбкой, которую я нашла куда более пугающей.

– Тебе это нравится.

Она ткнула мне в бок костяшкой, и я заорала. Но крик оборвался вместе с болью, когда мышцы из мучительной судороги ощутили неприятное тепло. Мадам Кулак отстранилась, уперлась ладонями в бедра и окинула меня, лежащую на столе, взглядом.

– Ну, наутро будешь вся болеть, но лучше уж так, чем иной выход. – Она взяла меня под руку, чтобы я встала и дошла до ванны – мраморной, полной горячей воды, способной вместить шестерых. – Спустя день сможешь двигаться.

– К тому времени полегчает? – поинтересовалась я, пока мадам помогала мне залезть.

– Я этого не говорила. Я сказала, спустя день ты сможешь двигаться. Тогда начнется следующий этап плана.

План.

Раны причиняли мучительную боль, даже после векаина и трудов мадам Кулак. Но резануло не это.

Когда мы вернулись, я не успела разнести Джеро за то, что он не рассказал мне про чертежи или что он их украл, не говоря уже о том, чтобы ему врезать. Он сбежал, как только мы явились сообщить Двум-Одиноким-Старикам последние сведения, сдав меня на поруки добрейшей мадам. Плести интриги. Замышлять.

Не пойми меня неправильно, если б мне не нравились опасные, безумные планы, я не ввязывалась бы в них со столь ревностной частотой. И я понимала необходимость секретности, когда дело доходит до планов настолько опасных и безумных. Не то чтобы я не верила, что Джеро и Два-Одиноких-Старика знают, что делают, но…

Когда тебя исключают из планирования, ты никогда не узнаешь, когда они начнут строить планы насчет тебя.

Я закряхтела, опускаясь в воду.

– Как так вышло, что угрюмая куртизанка, а ныне трактирщица знает о плане больше, чем та, кто вообще-то должна его воплощать?

– Видимо, люди просто находят меня более дружелюбной, тупая ты сука. А теперь сиди тут и отмокай. Это поможет исцелению.

Я откинулась спиной на край ванны, закрыла глаза и попыталась сделать, как сказано. Что стало значительно сложнее, когда мадам Кулак опрокинула мне на голову ведро обжигающе горячей воды.

Отплевавшись, я смахнула с глаз мокрые волосы и уставилась на мадам.

– Тоже поможет исцелению?

– Нет. Но поможет с запахом. – Мадам отбросила ведро в сторону и вышла. – Попытайся хорошенько оттереться, дорогая. Не могу допустить, чтобы в моей таверне смердело мертвыми революционерами и сточными канавами.

Я очень хотела выскочить из ванны и погнаться за мадам, но все-таки сдержалась. Я не собиралась терпеть молву, что Сэл Какофония оставляет оскорбления без ответа. Но если будут говорить, что Сэл Какофония не возражает против оскорблений, если может остаться лежать в приятной водичке?

Бывает репутация и похуже.

Я расслабилась, позволила воде вытеснить все. С каждым горячим вздохом ломота постепенно отступала. Рана, царапины и ссадины, скованность суставов, за которую стоит поблагодарить дорогу в эту темную дыру, что притворялась городом – все боли как будто растворялись в воде.

Кроме одной.

Пальцы сами собой скользнули к груди, нашли шрам. Мой шрам. Тот, что спускался от ключицы до живота, метил мое тело, словно тавро.

Я получила его многие годы назад. Одну жизнь назад, одно имя назад, одного любовника назад – все пресекло лезвие клинка. Где-то среди холода и темноты из меня кое-что вырвали. То, в чем я нуждалась, что я любила, что дарило мне небо, выбралось из моей груди и улетело во мрак.

Тогда я была кем-то другим. Верным солдатом Империума. Величайшим магом, которого им доводилось видеть. Истребительницей врагов, разрушительницей городов – и от той жизни у меня остался лишь шрам.

Он по-прежнему болел.

Как в первую ночь, когда я показала его ей. Когда она держала меня за руку и открыла мне имя, которое не открывала никому, и я поняла, что хочу, чтобы она меня увидела. Всю меня. Мы завалились в грязную комнатенку в убогом трактире, пьяные от вина, смеющиеся над плохими шутками, которые понимали только мы вдвоем. Она попыталась уложить меня на себя. Я не стала. Я смотрела на нее, она смотрела на меня, и я разделась. И показала ей шрам.

Она уставилась на него, на эту уродливую дрянь, что стала могилой моей былой жизни, и я хотела, чтобы она закричала, или рассмеялась, или просто почувствовала отвращение и ушла. Так мы обе избавили бы себя от стольких страданий. Но она ничего такого не сделала. Она села. Обхватила мои бедра руками. Притянула меня к себе так, прижалась губами к моей груди.

И поцеловала шрам.

И я не попросила ее прекратить, как бы ни было больно.

И я прошептала ее имя, как прошлой ночью, и как сейчас.

– Лиетт.

Когда-то я думала, что этого хватит. Просто ее губы. Просто ее имя. Я думала, все, что она могла мне дать – все ее ласковые слова, нежные прикосновения – уймут эту боль. Думала, что если я отгорожусь от этой боли, то смогу быть счастливой вместе с Лиетт, а она со мной, и неважно, как сильно ныл шрам по холодным утрам, когда я просыпалась рядом с ней.

Когда-то я правда думала, что смогу.

Но, как я и говорила, боль боли рознь. Та, что я ощутила, когда впервые оставила постель Лиетт, и близко не была так мучительна, как та, с которой я смотрела на список имен, подаривших мне этот шрам, и думала, что никогда не отмерю им столько же. За все эти годы, пока я приходила, уходила и с каждым разом все меньше пыталась унять мучения, я в конце концов осознала, что смогу отмерить боль только ей.

Я могла жить со многим. Неплохо поднатаскалась, честно говоря. Я оставляла за спиной города, которые сама же подожгла, и не оборачивалась. Я пронзала клинком людей, которые умоляли этого не делать, и продолжала спать крепким сном.

Но ранить ее…

Я закрыла глаза и с этим закрылась от того, что увидела в убежище Кропотливого.

Может, я действительно увидела там ее работу, ее сигилы. И может, если бы они попали мне в руки, я смогла бы по ним выследить, куда она пропала после того, как я последний раз ее видела. Может, я сумела бы ее найти и поклясться, что в этот раз все будет иначе, что боли больше нет.

Но список никуда не исчезнет. Как и шрам.

Так что я останусь тут. Помогу Двум-Одиноким-Старикам. А он поможет мне. И если, поступив так, я избавлю ее от боли…

Ну, если уж на то пошло, у меня бывали сделки и похуже.

Позади меня скрипнула дверь, по влажным плиткам прошлепали босые ноги. Я нахмурилась, прорычала в клубы пара:

– Если вернулась снова меня пытать, то, надеюсь, готова к драке.

Шаги замерли. Она кашлянула.

– Ну, если хочешь.

Я развернулась, услышав не тот голос, который ожидала. В дверях стояла Агне Молот, облаченная в изящный халат из фиолетового шелка, который благородно пытался скрыть ее внушительную мускулатуру.

– Но, кажется, что я тебя сделаю, – усмехнулась Агне.

– Прости, – я отвернулась обратно. – Я думала, что ты… кое-кто другой.

– Кое-кто занятный, надеюсь. – Довольно грациозно для таких внушительных габаритов Агне прошла к другой стороне бассейна и указала на воду. – Позволишь?

– А. Конечно. – Я потянулась к лежащей неподалеку стопке одежды. – Дай только оденусь и оставлю тебя.

– Не говори ерунды, дорогая. Мы только что вместе убили человека и сожгли его дом, – Агне рассмеялась, развязывая пояс и сбрасывая халат с плеч. – Будет малость глупо так друг друга стесняться, нет?

При виде нее, с шелком у ног, я как-то даже не смогла моргнуть. Как понимаю, мое мнение разделяли все, кому случилось увидеть все шесть с половиной футов Агне в обнаженном виде. Уверена, что любой бы оценил идеально очерченную фигуру, рельефные мышцы, блестящую, светлую кожу, словно Агне выточена из мрамора.

Но мой взгляд привлекло то, насколько чистой она была. Ни шрама, ни изъяна, каждый дюйм тела идеально гладок, идеально подтянут. Необычно для скитальца – большинство из нас щеголяли шрамами, сутулыми спинами, хмурыми лицами, напоминаниями о дорогах, по которым мы бродили, вытравленных на коже. А вот Агне выглядела так, словно никогда и не оставляла дом при имперском дворе, словно она была безупречной девой с непринужденным величием и нежным смехом. Что бы в ней ни замечали другие, я видела лишь эту безукоризненную осанку.

Ну, и бедра.

Они, черт возьми, выглядели такими мощными, что смяли бы мне голову, случись ей оказаться между ними.

– Я всегда принимаю ванну примерно в этот час. – Агне развернулась, потягиваясь, и на мускулистой спине я увидела скитальскую татуировку – кузнечный молот, тянущийся от загривка до талии. – В горах бывает довольно сухо. Стоит перед сном дать коже немного воды. Пришла бы раньше, однако наш уважаемый наниматель настоял на беседе.

– М-да? – Я задержала на ней взгляд настолько, насколько осмелилась, прежде чем Агне скользнула в воду. – И как он, рад?

– Со временем будет. – Агне удовлетворенно мурлыкнула, погрузившись по шею. – Прошу заметить, он был чуточку зол на бессмысленные разрушения, которые ты учинила.

– Я пыталась убить мужика. Так что ничего бессмысленного. – Я потерла глаза. – А что насчет Вороньего рынка?

– Пеплоусты, разумные ребята, не станут рисковать связями с вольнотворцами и поднимать лишнюю шумиху. Два-Одиноких-Старика сумел их задобрить значительной суммой. – Агне перекатила плечами. – Джеро, с его-то подвешенным языком, ухитрился пустить слух, что остальной хаос учинила парочка знатных, пошаливших с магией. Стража об этом пронюхала и мигом потеряла всякий интерес преследовать виновных, которым ничего не предъявишь.

Я уставилась на свое отражение в воде.

– Дома, которые мы сожгли… в них никого не было?

– О, были. Просто люди, которые неспособны пользоваться магией. – Агне слабо улыбнулась. – И если ты думаешь, что стража примет жалобу обычного ноля на мага при деньгах… – Она глянула на мои белые волосы, обвела их рукой. – Ну, ты имперка. Сама знаешь, как это бывает.

Ага.

Я и правда знала. Весь чертов Шрам знал. Главную причину, почему возникла Революция.

Не это заставило мой голос звучать так тихо, а взгляд скользить по воде. Не потому я смотрела на свое отражение и видела полное сожалений лицо.

– Кто-то убит? – спросила я.

Агне помедлила.

– В некотором роде.

– В некотором роде?

– Откровенно убитых нет, но травмы, потеря крыши над головой и грядущая зима… – Агне бессильно пожала широкими плечами. – Удивлюсь, если Терассус не потеряет несколько жителей.

– Блядь. – Я откинулась на бортик, закрыв лицо ладонями. – Блядь, блядь, бля-а-адь.

– Это вряд ли поможет, – пожурила Агне.

– Да ну? – Я мрачно уставилась на нее сквозь пальцы. – Начнешь рассказывать мне, что это не моя вина? Что это просто жуткая случайность?

Тепло и улыбки исчезли. Агне смерила меня холодным взглядом.

– Нет.

– Хорошо, потому что…

– Я начну рассказывать, что если ты не была готова к смертям, то не стоило уходить в скитальцы. – Агне подняла руку из воды, задумчиво уставилась на ладонь, каких-то несколько часов назад свернувшую человеку шею. – Как-никак, такова наша жизнь. Мы разрушаем. Мы убиваем. Когда мы служили Империуму, мы делали это для Императрицы.

Ее слова ударили, словно молотом по голове, холодным и мощным. Шрамы заныли.

– А теперь, когда мы скитальцы, – пробормотала я, – то для самих себя.

– Иногда.

Она, конечно, была права. Я поняла это еще до того, как открыла рот. Меня не потянуло блевать, как случается, когда внутри все перекручивает после первого убийства и так продолжается вплоть до четвертого. Нет, скорее из-за мыслей обо всех этих людях голова налилась тяжестью, шея словно стала свинцовой.

Я верила. В то, что можно сделать мир лучше. Настолько, что была готова принять цену этого. Но сколько…

Сколько людей нам придется убить, чтобы сделать мир лучше, прежде чем оно перестанет того стоить?

– А есть ли для нас другой способ? – сорвался с губ вопрос.

– Мы всегда будем разрушать. Нет нужды говорить об этом. – Агне обвела взглядом шрам на моей груди. Он заныл сильнее. – Иногда мы разрушаем то, что необходимо разрушить. Иногда убиваем того, без кого миру будет лучше. А иногда мы делаем что-то хорошее.

Мой голос был мягким, как пар вокруг нас.

– Когда?

– Не знаю. Но если ты не готова пытаться, не стоит быть скитальцем. Черт, да ты вообще не должна быть магом. – Агне подобралась ближе, взяла меня за плечо и сжала с нежностью, которой я не ожидала от таких рук. – Но ты маг. А потому должна пытаться.

Ее голос звучал незнакомо, словно она говорила на другом языке. Словам, которые она произносила, было место в опере или книге любовной поэзии. Таким словам не место в Шраме.

Здесь не пытаются. Здесь или делают, или умирают. Рыщущим по ночам тварям плевать, как ты сильно пытался от них сбежать, если они тебя поймают. Армиям плевать, как сильно ты пытался ратовать за мир, прежде чем они разрушили твой дом. Здесь не место таким, как Агне.

Такие слова, такие руки – мягкие, нежные, что я почти им поверила – огрели сильнее любого удара.

Может, поэтому и я спросила.

– Ты могла убить Кропотливого в любой момент, – заметила я. – Но не стала. Пока он не попытался тебя убить. Почему?

Она спокойно улыбнулась, уронила руку с моего плеча и скользнула обратно на другую сторону бассейна.

– Ты знаешь, какой Меной осадник платит?

Я кивнула. Госпожа Негоциант дарует силу, но требует у магов плату – и у каждого она своя. Мастера осады за всю свою мощь и неуязвимость отдают чувства. Страх, радость, любовь – осадники лишаются всего и в конце концов, если продолжают использовать магию, становятся пустыми оболочками, живущими впустую, убивающими ни за что.

Агне склонила голову вправо, отвела пряди волос. И там, между ухом и линией челюсти, я разглядела едва заметный шрам, единственный изъян на ее коже.

– Мне было восемнадцать, – произнесла Агне. – Я едва вообще представляла, что такое моя магия, не говоря уже о том, что придется платить. – Она опустила волосы, откинулась обратно на бортик. – И был юноша. У юноши был нож. Я среагировала быстрее, чем подумала. Тогда я в последний раз ощутила боль. Я могу принять удар в лицо, гореть, получить стрелу в грудь и ничего не почувствую. Госпожа Негоциант забрала ее у меня. Не знаю, что станет следующим, если продолжу использовать силы…

Она закрыла глаза, медленно, печально вздохнула.

– Но не хочу отдавать.

Думаю, ее слова имели смысл.

Или имели бы смысл для кого-то еще. Но с каждым ее словом мой шрам болел чуть сильнее.

– Что ж! – Агне встала, и вода, которая мне доходила до пояса, ей оказалась едва до середины бедра. – Вполне довольно сентиментальщины для одного вечера, полагаю, м-м? – Она подхватила с пола полотенце и принялась вытираться. – Не то чтобы мне не понравилась наша маленькая беседа, но не хотела бы брать на себя ответственность, если люди подумают, что Сэл Какофония любит болтать о девичьем. – Агне подмигнула, глянув через плечо. – Я знаю, как ты любишь молву о себе.

Я мрачно на нее уставилась. Агне, разумеется, была абсолютно права, но черта с два я позволю трепаться, что Сэл Какофония тщеславна.

– Кроме того, – продолжила Агне, откинув полотенце и надев халат, – скоро нас ждут дела.

Мой мрачный взгляд сменился удивленным.

– Какие дела?

– Тебе не сказали?

– Меня тут массажем жестоко добить пытались с тех самых пор, как мы вернулись. И никто ни хера не говорил.

– Сообщение, которое Урда написал за Кропотливого, милостью птицы Тутенга, достигнет ставки Революции в течение нескольких дней, – произнесла Агне. – Командование Железного Флота уведомят, что намеченный маршрут тщательно охраняют силы имперцев, и необходимо выбрать другой.

– Там, где мы можем устроить засаду, – закончила я. – При условии, что они не сообразят, что сообщение Урды поддельное.

– Будь хоть малейшая возможность этого, дорогая, Два-Одиноких-Старика бы его не нанял. – Агне затянула пояс халата. – Флот отправится нужным нам путем, однако вопрос, как попасть на борт, остается открытым. Аэробли не то чтобы славятся доступностью, м-м?

– И у Двух-Одиноких-Стариков есть план?

– Ну, он все-таки гений.

– Разумеется. – Я принялась выбираться из бассейна. – Тогда и мне пора, что ли.

– Вообще-то… – Агне подняла руку, поморщилась. – Тебя попросили провести в ванне чуть больше времени. С ароматическими маслами, если мы сумеем их добыть.

Я не знала, что именно она подразумевает, но была уверена, что хочу ей за это врезать.

– При всем моем уважении, дорогая, у тебя весьма характерное… амбре, – продолжила Агне. – Нечто сродни… м-м… самцу енота, который сношается с трупом мертвой сестры в луже блевотины, как высказалась Ирия?

– Так это она запросила?

– Да. Ну, одна из. Она из многих, по сути. – Агне кашлянула. – Всех нас, честно говоря. Довольно демократично вышло, вообще-то. – Она помахала рукой. – В любом случае, для следующего этапа все мы должны блистать очарованием, элегантностью и благоухать.

Я выгнула бровь.

– Это что за, мать его, этап такой?

– Ну, единственные существа, способные на такой полет, какой нам необходим, это оякаи. А этих птиц можно найти только в Терассусе. Если точнее, во владении…

– Знати, – закончила я за нее. – Ага, помню, видела. Как Два-Одиноких-Старика намеревается их заполучить?

– Знать, так уж сталось, устраивает завтра вечером прием – их любимая забава, как мне сказали. – В ее глазах блеснула искра, которая мне ни капли не понравилась. – А еще так уж сталось, что Джеро добыл приглашение для двух юных дам высокого происхождения. – Агне хихикнула, прикрывшись ладонью. – Или двух скитальцев, которые за оных сойдут. И ты понимаешь, что это означает.

Глаза широко распахнулись, сердце ухнуло в пятки.

– Не смей, мать твою.

Агне хлопнула в ладоши, запрыгала с ноги на ногу, позабыв про все достоинство, и крайне легкомысленно прыснула.

– Маскировка! – чуть ли не взвизгнула она.

– Маскировка, – простонала я. – Ненавижу, мать их, сраную маскировку.

– Ну, советую свыкнуться. – Агне с улыбкой обогнула ванну. – И тем временем подчистить свою речь. Мы с тобой, в конце концов, единственные в нашем маленьком заговоре способны сойти за имперок. – Она наклонилась и взъерошила мне волосы. – Так что постарайся хоть немного этому порадоваться, ладушки?

Агне умолкла, поднесла пальцы к носу, понюхала и скривилась.

– А еще вымой голову, – заявила она, выходя из купальни. – Мы собираемся свергать империи, дорогая. Давай попытаемся не пахнуть при этом, будто только что вылезли из хлева, м-м?