Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 42 страниц)

Лиетт опять перевела взгляд на небо, к чему-то за облаками, что видела лишь она одна. И ветер почтительно утих. Посыпался снег. Лиетт молчала.

И там, рядом с ней, Мерет снова остался наедине со своими мыслями.

– Ты можешь сказать мне…

Лишь на один стылый, вечный миг.

– Имеет ли значение, – прошептал Мерет, – останусь я или уеду?

Лиетт наконец посмотрела на него. Ее темно-карие глаза оказались глубже, чем он мог представить. И где-то в их недрах он, казалось, разглядел частичку того, что заставляло Сэл стоять рядом с ней, обнажив оружие, готовой убивать.

Лиетт улыбнулась и шепнула:

– Да.

Мерет моргнул, кашлянул.

– Э-э… прости, но ты имеешь в виду да, мне стоит остаться, или да, в смысле, что ты можешь сказать, имеет ли это значение?

– Ох, сука, пресвятые небеса, – Лиетт закатила глаза. – Разумеется, я имею в виду да, в смысле…

Слова оборвались, сквозь снегопад прорезался крик. Лиетт осела на колени, сжимая голову. Ветер взвыл, сочувственно, одновременно с ней. Метель дрогнула и вдруг разлетелась от нее во все стороны.

Волосы Мерета захлестали его по лицу. Ветер ударил, словно кулак, угрожая сорвать одежду с тела, сбить с ног. Мерет крепко зажмурил глаза, вскинул руку, прикрываясь.

И не убежал.

– Лиетт! – крикнул он, опустившись рядом на колени. – Что происходит? Где болит? – Мягко обхватил ее лицо ладонями. – Посмотри на меня.

Ветер стих. Снежинки застыли в воздухе. И Мерет умолк.

Он уставился в глаза Лиетт. И они, черные, глубокие, словно полночь, уставились в ответ.

– Не говори ей.

Ее слова в его венах, скользкие, лихорадочные. Ее рука на его запястье, холодная и неземная. Ее слезы на щеках, замерзающие.

– Пожалуйста, – прошептала Лиетт. – Не дай ей думать, что она виновата.

– Что… что происходит? – затаил Мерет дыхание. – Лиетт, я не могу…

– Пообещай!

И вновь он ощутил, как ее голос просочился в его вены. Но вместо скользкого он стал… живым. Вокруг грудной клетки обернулось нечто горячее, голодное, прильнувшее с отчаянной нуждой. Неуютное, слишком жаркое, слишком живое, слишком полное желания и тоски. Может, поэтому Мерет и сказал то, что сказал.

– Обещаю.

Или, во всяком случае, это была одна из причин.

Лиетт зажмурилась. Вздохнула полной грудью. И когда снова взглянула на Мерета, ее зрачки опять стали широкими, глубокими.

– Спасибо, – прошептала она.

– Мерет? Готов?

Его внимание привлек хриплый голос. У повозки, привязывая остаток пожитков, стоял Родик. Старик дернул узел, проверяя, потом взгромоздился на повозку сам и взялся за поводья. Птица раздраженно вскрякнула. Родик бросил на Мерета вопросительный взгляд.

Место для него все еще пустовало.

И снова мысли принялись перебивать друг друга, гудеть в голове. Они кричали на Мерета, ломились изнутри, боролись за право сорваться с губ. Но на этот раз все они твердили одно и то же.

«Беги, – говорили они. – Беги далеко, беги. Выживи. Выбери жизнь. Дыши. Беги».

– Нет.

Родик вскинул бровь.

– Прости, что?

– Нет, я не поеду, – Мерет хватанул воздух ртом, кое-как выговаривая слова. – Я помогу больше, если останусь.

– Ты ничем не поможешь, если умрешь.

– Знаю.

– А ты умрешь, Мерет. Синдра сказала, солдаты идут. Империум, Революция, неважно – за одним явится и другой, а на таких, как мы, насрать им обоим.

– Знаю.

– Даже если скиталец не выстрелит тебе в спину – а она выстрелит, ты же сам понимаешь, – с ними ей не справиться. Ты уверен?

Мерет, если честно, не был уверен. И стоически молчал по большей части потому, что силился не дать пролиться перепуганному лепету, который бурлил и норовил хлынуть наружу. Мысли так и бушевали в голове, вопили на него, умоляли бежать.

Но он не мог. Не сейчас. Он не мог искать новый дом, чтобы вновь его бросить, новых людей, которые умрут на его глазах, новые трупы, которые придется забыть.

Этот цикл нужно прервать. Найти новый смысл.

И Мерет нашел его для себя.

Родик не понимал и не одобрял – черт, да если верить выражению глаз старика, он вот-вот затащил бы Мерета в повозку сам. Но это стремление покинуло его вместе с горестным вздохом.

– Слушай, – прошептал Родик. – Если вдруг образумишься, у меня в амбаре старая повозка. Колеса вмерзли, но чуть приложишь силу и сдвинешь. Старый Угрюмец, моя вторая птица, тоже осталась в загоне. Не самый шустрый, но повозку потащит, если хорошо с ним обращаться. Будет тебе, аптекарь, благодарность за все, что ты делал для этого поселения.

– Спасибо, Родик. Я знаю, у вас не так много…

– И останется чертовски меньше из-за той бабы. – Взгляд Родика на мгновение задержался на Мерете. – Спасибо, Мерет. За все, что ты для нас делал.

Он щелкнул поводьями.

Птица издала крик.

Повозка загрохотала по дороге, и Малогорка опустела еще сильнее.

– Надеюсь, я поступил правильно. – Мерет проследил, как повозка миновала ворота и скрылась из виду. – Как думаешь?

Он повернулся к Лиетт. Но та исчезла, не оставив даже следа.

Все так же падал снег. Где-то вдалеке вздохнул ветер. Мерет в который раз остался один.

Один, если не считать мыслей в голове, страха в сердце и женщины, ради которой он решил здесь задержаться.

Потащившись вверх по холму, обратно к дому, Мерет понадеялся, что она ответит ему той же любезностью.

Или, по крайней мере, выстрелит ему в лицо.

28. «Отбитая жаба»

В байках и прочей лжи тебе наверняка доводилось слышать про Кодекс Скитальца.

Об этих правилах тебе наверняка поведал какой-нибудь артист, сплетник или пьяница.

Скитальцы не нападают на того, кто не способен бросить ему вызов. Скитальцы не отберут у тебя последний грош. Если выдашь верную строку из нужной оперы до того, как скиталец нападет, тебя не убьют.

Я не говорю, что прямо все они дерьмо из-под птицы. Где-то вполне могут быть скитальцы, которые так и поступают. Однако в целом этот «Кодекс» силен не более, чем запах пива от пьяницы. Среди скитальцев считается оскорбительным напасть, не представившись – и то, в основном потому, что так вы оба можете прикинуть шансы убить друг друга. Помимо этого нет никаких принципов, кодексов, ничего, что сделает скитальца отличным от любого другого бандита, кроме магии.

Миф о Кодексе, впрочем, служит определенной цели.

Если скиталец нападает на твою деревню, сжигает твой дом, крадет твои деньги, ты сдаешься. Перестаешь работать, смеяться, жить, потому что скиталец может прийти за тобой в любой момент.

Но где кодекс, там порядок. Если где-то есть правило, которому ты не следовал, но на будущее запомнишь, ты выживешь.

Мысль о том, что сборище сверхсильных маньяков следует какому-то закону, утешает людей. Даже маньяков.

И может, если бы я хорошенько подумала, хорошенько напилась, хорошенько солгала, я сумела бы убедить и себя, что все случившееся прошлой ночью – часть какого-нибудь кодекса, а не куча людей, которые сгорели и умерли без причины.

Разорвись мое очко.

Я пыталась.

Я проснулась спустя два часа, как ушла спать, спустя шесть, как мы оставили оякаев за чертой города и пробрались обратно, спустя пять, как легла в постель, изнывающая от боли, измазанная собственной кровью, и не сумела убедить себя, что прошлая ночь значила хоть что-то, кроме массы крови, огня и…

Ну, как я сказала. Я пыталась.

Я вытащила себя из постели. Снаружи падал снег, за ним наблюдала птица, укрывшаяся от него снаружи моего окна. Холод терзал раны, вгрызался в кости. Там, где я была окровавлена, меня мучила боль, там, где не мучила боль, я изнывала от холода. Так себе ощущения, но я не против.

То, что было потом, куда хуже.

Я ощутила на себе его взгляд. Две точки вперились мне в затылок, обжигающе-горячие на фоне холода. Я пыталась не обращать на него внимания всю ночь – его жгучий взгляд, полный ненависти шепот. Даже сейчас мне хотелось просто-напросто выйти отсюда, шагать и шагать, и никогда больше его не видеть.

Но мы заключили сделку, он и я.

Так что я развернулась.

Какофония все еще был тут. И пялился.

Ровно там, где я его оставила – на столе, на старом плаще. Плащ сгорел дотла. На столе красовалось черное пятно. От латуни поднимались кольца дыма. Я взглянула в его глаза. Медленно подошла, чувствуя, как с каждым шагом холод уступает место жару, пока мне не показалось, будто я сунула протянутую руку в камин.

Пальцы дрогнули. Я закрыла глаза.

Схватилась за рукоять.

И заорала.

Не назвала бы это болью – то ощущение, которое пронеслось по телу. Боль ты знаешь. Вот и я до того момента тоже думала, что знала. Какофония обжигал меня и раньше, иногда до жестких отметин. Но тут…

Он как будто дотянулся сквозь рукоять и проник в меня. Я чувствовала, как горит его латунь, раздирая мою руку по жиле, пробирая до мозга костей, до груди, где огненные пальцы обхватили сердце и ласково сжали.

Я оказалась на полу. И не знала, когда это произошло. Я дышала, но не знала как. Я ничего не чувствовала сквозь огонь, который выжигал меня изнутри. Ничего, кроме рукояти в пальцах и голоса в ушах.

– Дура. – Голос Какофонии был золой на ветру, обещанием бедствия. – Предатель.

– Не… предатель… – выдавила я сквозь зубы. Если бы я открыла рот, откусила бы язык. – Не… мой выбор…

– Твой выбор. Твоя осечка. – Какофония горел ярко, гневно, злобно. – Позволила убедить себя в том, чтобы меня оставить. Ты склонилась пред их волей. Сколько теперь мертвы? Сколько криков ты слышишь в ночи?

Срать он хотел на мертвецов. Его волновали только маги, которых он мог бы сожрать.

И все же… он был прав? Смогла ли бы я остановить резню, будь Какофония со мной? Когда Джеро сказал, что он причинит больше вреда, я поверила. И посмотри, куда меня привело то, что я поверила Джеро.

Если б только я могла думать. Если б только было не так больно. Если б только…

– Без нас умрет больше, – прошипел Какофония. – Без меня умирают не те люди. Без меня не те люди остаются жить. Без меня… – Латунь подернулась рябью, содрогнулась, выдохнула горячим. – Ты ничт…

– НЕТ!

Собственный голос прозвучал в моей голове так тихо, но Какофония все равно заставил за это поплатиться. Боль затопила меня, разорвала в клочья тело, обратила кровь в пар под хлещущим горячим языком. Мучительно.

Но у меня бывало и хуже.

А он – не тот, от кого я намерена выслушивать такую херь.

– Не ничто. Не твоя слуга. – Из уголков рта упали капли слюны, зашипели на латуни. – Мое имя… Сэл Какофония. Мы заключили сделку.

Боль отступила. Пар рассеялся. Жар остыл.

Самую малость.

– Хочешь порвать, так вперед, – продолжила я. – Без меня ты никуда не уйдешь. Без меня ты никого не убьешь. Без меня ты останешься гнить в той черной дыре, в которую я тебя заброшу.

Его латунь вновь подернулась рябью, взбаламученная. Но жар под моей ладонью продолжил отступать. Я подняла револьвер.

– Со мной, – прошептала я, – ты даешь мне мою месть. И я даю тебе…

– Гибель.

С этим словом рассеялась последняя нота агонии. Тело постепенно пришло в себя. Кровь остыла. Вернулась знакомая, обычная боль. Но это слово, ухмыляющееся, восторженное слово…

Я ощущала его еще долго.

Я медленно поднялась на ноги. Нашла кобуру, убрала в нее Какофонию, натянула одежду, пристегнула ремень на пояс. Какофония лег на бедро привычной тяжестью, финальным аккордом боли.

Хорошо. Нужно было запомнить эту боль. Запомнить, почему я сюда пришла. И почему должна была уйти.

Не Джеро. Не Агне. Не призраки, которые за мной следовали, не сны, которые меня терзали. Не возвышенные идеалы, и фантазии старика, и вся эта трепетная, лживая брехня о том, чтобы сделать мир лучше.

У меня за плечами лишь пепел. Впереди – ничего, кроме списка. Ничего, кроме людей во мраке, которые должны умереть за то, что сотворили. Ничего, кроме шрамов и имен, которые должны за эти шрамы ответить.

Ничего, кроме мести.

И него.

Я шагнула к двери, толкнула ее, и вместе с ним мы отправились мстить.

29. «Отбитая жаба»

Терассус, как мне сказали, после той ночи стал другим.

Обительщики оставили на пути к торжественному приему груду развалин, дорога чучела к особняку зияла шрамом из почерневших отпечатков ног. Снег благородно пытался скрыть под собой этот ужас, но на самом деле сумел лишь подарить мертвецам могилы глубиной меньше обычного.

Уцелевших обительщиков выследила и казнила стража, отряды которой увеличились в три раза – выжившая знать приказала своей охране тоже прочесывать город. Погибших подсчитали, уведомили их семьи. На следующий день в сгоревший особняк отправилась поисковая группа, готовая сразиться с чучелом. Все, что они обнаружили – это жуткую груду рассыпавшихся пеплом трупов и веток, увенчанных черепом, что возвышалась над руинами и осыпалась гнилью под порывами сильного ветра.

Злые чары, окутавшие Терассус той ночью, оставили рану. Люди, когда-то считавшие, что их величайшая забота – жаловаться на знать, забились в дома, слишком боясь выйти и оплакать сограждан.

Некоторые, как я, гадали, сколько из них больше никогда не выйдут из четырех стен.

– Утречка, соседушка!

А некоторые – нет.

Урда стоял на кухне таверны, позади него тихонько шипел паром варочный котелок. В руках Урда держал пару чашек, полных горячей бурой жидкости. На лице его сияла широкая улыбка.

Словно день был самым обычным.

– Как спалось? – Урда подошел ко мне, продолжая лучиться счастьем. – Не поверишь, но я спал потрясающе! Был уверен, что вот просто умру на спине той гигантской птицы. Что она меня уронит, или выбросит, или проглотит и вытошнит густую кашицу, которой когда-то был я, в клювики своим детишкам… ты знала, что птицы так делают? Мерзость… Но где-то после того, как я сорвал голос, полет стал просто… захватывающим! Кофейку?

Урда сунул мне в руки чашку. Я уставилась в нее. Кофе. Самый обычный кофе. Урда вручил мне его, словно все в порядке, словно мы ничего не натворили, словно из-за нас никто не умер.

– Невероятно, правда? Я! Урда! Ветер бил в лицо, трепал волосы и одежду, а я совсем не боялся! Ну, немного, когда перья срывались и одно, кажется, попало мне в рот, но в остальном было невероятно! Поверить не могу, мы правда летали! Поверить не могу, что мы будем летать еще! Разве не поразительно? Ой, ты не пьешь кофе, потому что слишком горячий?

Не знаю, что сыграло.

Может, его улыбка – слишком широкая и гордая. Или то, как он все лепетал, трепался, как ни в чем не бывало. Или мне просто было больно, и я хотела, чтобы кому-то стало больнее.

Не знаю, почему внутри что-то сорвалось.

Все еще не знаю, когда я швырнула в него чашкой.

Урда взвизгнул и повалился на пол, хватаясь за лицо. Я лишь слегка оцарапала его осколком фарфора, на щеке осталась едва заметная красная полоска. Но Урда уставился на меня так, будто я только что пырнула его мать.

– С-сэл, – прошептал он. – Что ты…

– Ты знал?

– Что?

Я схватила его за ворот, рывком поставила на ноги, подтащила так близко, что ощутила запах высыхающего на коже кофе.

– Ты знал? – повторила я. – Ты знал про Обитель? О нападении?

– Я… я не… я не… – Урда бешено замотал головой. – Я… я должен был всего лишь нарисовать… нарисовать карту… я не знаю, что…

– Карту. – Я впечатала его спиной в стену. – Столько мертвецов, все покатилось к чертям, а ты просто рисовал сраную карту?!

– Сэл, пожалуйста! – К глазам Урды подступили слезы. Он затрясся так сильно, что я почувствовала сквозь его одежду. Его голос превратился в дрожащий поток страха. – Я не… Я не могу… Я не… Я не понимаю, чего ты хочешь!

Честно говоря, я и сама не понимала. Этим никого не вернешь. Не сделаешь то, что мы натворили, менее ужасным. И, ясен хер, не возместит потерянное всем призракам, всем мертвецам, не исправит всю ложь, все концовки, о которых я думала, но они не сбылись.

Все это заботы целителей, послов, строителей – тех, кто умеет чинить.

Я же? Я всегда умела только причинять боль.

Чем и занялась.

Я стиснула ворот Урды так, что затрещала рубашка. Чарограф пялился на меня, из его глаз уходил свет, тело обмякло. Как будто он умер. Даже как назло не отбивался, не дал мне той боли, за которую я могла держаться.

– А НУ ОТПУСТИ ЕГО!

За него это сделал кое-кто другой.

Что-то врезалось мне в спину. Руки, слишком тощие, чтобы меня задушить, повисли на шее. Ноги, слишком слабые, чтобы причинить мне боль, заколотили по моим ногам. Кто-то, совершенно не умеющий, изо всех сил отчаянно пытался меня убить.

Я схватила одну руку, скинула напавшего на пол. Ирия с грохотом приземлилась так, что из легких вышибло воздух. И все же она сразу подскочила, хрипло задыхаясь, выхватила хлипкий ножик и встряла между мной и Урдой.

Так себе стойка – я могла бы сбить ее с ног легким толчком. Так себе хватка – я могла бы вырвать нож у нее из руки. Я видела лишь способы ее покалечить. А она видела лишь того, кого ей надо остановить.

– Тронешь его еще раз, – прошептала Ирия, ткнув в мою сторону ножом, – я тебя убью.

Никакой ругани. Никакого бахвальства. По глазам Ирии было видно, что она понимала, своей штучкой она меня даже не поцарапает. А по слезам – что ей на это плевать.

Она его сестра.

Что бы ни произошло прошлой ночью, они есть друг у друга.

Может, поэтому я сегодня проснулась не в настроении убивать.

Но это мне не помогло. Не знаю, что сумело бы. Я однозначно вознамерилась, сука, размахивать кулаками, пока не онемею или не помру настолько, чтобы стало плевать.

Я сжала кулаки. Двинулась вперед.

– Друзья мои.

На мое плечо легла ладонь, легкая как перышко. И всего четыре изящных пальца с безупречным маникюром ласково надавили.

Так, что я рухнула на колени.

– Буянить в любом заведении – это, в лучшем случае, неотесанность. – Агне сделала медленный, грациозный шаг и глянула на меня сверху вниз, легко удерживая меня одной рукой. – А в доме, где вы гости, сие граничит с непростительным.

Меня охватила злость, я хмуро воззрилась на Агне снизу вверх. Я хотела ввязаться в драку, причинить боль, пострадать самой, что угодно, лишь бы не думать, и Агне четырьмя пальцами положила этому конец.

Я переметнула мрачный взгляд на Ирию, почти ожидая, что девица набросится на меня с ножом. Но ее оружие валялось на полу, где она его выронила, а сама Ирия опустилась рядом на колени, удерживая в руках брата.

Урда был… не здесь. Не знаю, как еще описать. Он по-прежнему дышал, моргал, но взгляд где-то блуждал, губы шептали слова, которые я не понимала. Тело обмякло в руках Ирии, словно дохлая рыбина. Я как будто действительно его убила.

– Эй. – Голос Ирии был тихим, она шептала, прижав ладонь к щеке брата. – Есть кто дома?

Урда не ответил. Даже не посмотрел. А она продолжала касаться его щеки, держать его за руку.

– Просто дыши, – продолжила Ирия, сжимая его ладонь. – Так глубоко как можешь. Все пройдет. Всегда проходит. – Она улыбнулась ему так ласково, что выглядело на ее лице как-то непристойно. – Слушай, я знаю, я уже спрашивала, помнишь то лето, когда она отвела нас на побережье? Как раз перед тем, как я ушла в армию?

Урда разинул рот. С трудом сглотнул. Дыхание стало прерывистым, тяжелым, словно он был ранен.

– Помнишь, нам было… сколько? Шесть? Семь?

– Восемь, – произнес Урда одними онемевшими губами. – М-магия… магия проявляет себя в восемь лет.

– Точно. Восемь. В общем, на берег вынесло ту штуку, дрожащую такую, и я взяла тебя на слабо, чтобы ты ее съел, и ты съел, и мою вербовку отложили на два месяца, чтобы я осталась, пока ты не поправишься. Ты в кровати читал столько книг. Какая там мне понравилась? Там что-то синее? Про живность?

– Синее… синее… – Урда закрыл глаза. Глубоко, прерывисто вздохнул. – Синие вены Шрама. Это была книга про речных зверей. – Он стиснул руку сестры. – Это была книга, – повторил он. – Это была книга…

Когда Урда снова открыл глаза, то, судя по взгляду, он постарел на сотню лет. Его дыхание осталось тяжелым, но выровнялось. Он мягко улыбнулся сестре.

– Спасибо, – произнес Урда. – Было… в этот раз было плохо.

– Ага. – Ирия помогла ему встать. – Каждый раз плохо. – Она, придерживая брата за спину, повела его к двери. – Давай. Нам не обязательно тут оставаться.

Ирия Клеть, как гласила молва, была безжалостной преступницей. Она открывала порталы в дома богатеев и по ночам крала их детей. Она роняла целые караваны в двери в земле, наблюдала, как они разбиваются, рухнув из дыры в потолке, и обыскивала обломки. Она однажды разрезала мужика пополам, закрыв на нем портал, когда он попытался забрать больше причитавшейся ему доли добычи.

Если подумать, после того, что я сделала не с кем-то, а с ее братом, меня тоже могла ждать подобная жуткая судьба. Или пинок в междуножье. Или, по крайней мере, ворох грязных ругательств на голову.

Но, помогая Урде уйти, Ирия даже не оглянулась.

– Извиняюсь.

Агне подняла меня с колен одной рукой, второй отряхнула.

– Я надеялась пощадить твою гордость, – произнесла она. – Но решила, что лучше разрядить потенциально опасную ситуацию.

– Да не было бы ничего опасного, – буркнула я.

Агне встретилась со мной взглядом на мгновение, потом улыбнулась.

– Конечно. Моя ошибка. – Она указала на ближайший стол и до сих пор исходящий паром котелок.

– Могу я попросить тебя присоединиться ко мне на чашечку кофе?

Я даже не попыталась скрыть презрительную усмешку.

– У меня дел дохренища.

Я направилась к двери. Агне вскинула руку, вжала ладонь в косяк, преграждая мне путь.

– Мадам. – Она слегка сжала пальцы, оставляя в дереве идеальный отпечаток. – Я настаиваю.

Как я сказала, такой штуки, как «Кодекс Скитальца», не существует. Но, в целом, твои шансы на выживание в этом промысле становятся выше, если стараться воздавать друг другу по справедливости и рассчитываться с долгами. Той ночью Агне спасла мне жизнь. И если я могла уравнять чаши весов тем, что выпью с ней чашку кофе, то, пожалуй, предложение не такое уж плохое.

А еще, знаешь, она способна проломить мне голову парой пальцев, если вдруг захочет. Что тоже сильно мотивировало.

Агне улыбнулась, когда я уселась на стул, и заняла место напротив. Я потянулась к кофейнику, но лишь получила шлепок по руке. Предупреждающе глянув, Агне вернула кофейник в варочный котелок. Я закатила глаза и подчеркнуто скрестила руки на груди. Агне тем временем раздобыла пару фарфоровых чашек, блюдец, салфеток и расставила их на столе.

По имперской традиции, заметила я. У скучающей знати Катамы оказалось столько свободного времени, что они решили, будто кофе и чай нужно подавать определенным способом, иначе невкусно. Столицу заполнили утонченные люди с изящными ручками, которые посвящали всю жизнь осваиванию и совершенствованию различных способов подачи чая. Агне подавала кофе с не меньшей изысканностью – настолько, что я почти забыла, как эти руки у меня на глазах ломали мужикам шеи.

В Шраме нечасто можно увидеть имперскую традицию.

Пожалуй, потому что наливать приходилось целую, сука, вечность.

Я просекла, к чему это все, как Агне тянула время, позволяя неловкой тишине повиснуть, словно труп в петле. Я не намеревалась доставлять ей такое удовольствие.

– Если собираешься говорить, – пробормотала я, – что мне стоит извиниться перед Урдой…

– Тебе стоит, – Агне не отвлеклась от разливания – в Катаме считалось невежливым отрывать взгляд от чашки. – Но ты не станешь.

Вспышка необъяснимого гнева заставила меня нахмуриться.

– Почему ты так думаешь?

– А что, станешь?

– Ну… нет, но…

– Но теперь могла бы? – Агне позволила себе слабо улыбнуться. – Исключительно мне назло?

– Не исключительно. Но да, по большей части.

Агне хихикнула.

– Знаешь мою любимую историю о тебе, Сэл Какофония? – Она перестала наливать. – Или предпочитаешь Салазанка?

– То, с чем дело пойдет быстрее.

– Я услышала ее в винном баре Зеленоречья, – заговорила Агне. – Сказ о женщине с револьвером в виде ухмыляющегося дракона, которая была во фригольде буквально неделю назад и заходила в таверну через дорогу. И тем не менее, когда я выглянула в окно, то увидела лишь пустое пространство. Звучит знакомо?

Таки да.

– Руины расчистили всего за неделю, м-да? Я мало что оставила от того заведения.

– Говорили, что ты пришла туда в поисках некоего имени и стакана доброго виски. Тебе отказали и в том, и в другом. Так что ты сломала кому-то руку. Тогда тебе дали бутылку дешевого виски, и ты перевернула стол. Тогда тебе отдали прибыль за день, и ты сожгла всю таверну дотла.

Это… в основном правда.

Я справлялась об имени из своего списка. Кто-то в ответ вытащил нож, и я сломала в ответ руку. Потом кто-то попытался разбить мне о голову бутылку, и я разбила об их головы стол. Затем показались ручницы, кто-то предложил от меня откупиться, и после того все малость в тумане.

– Никто не умер, как мне сказали, – продолжила Агне. – Когда люди вернулись, посреди руин они обнаружили бутылку виски и деньги. – Она закончила наполнять чашку, вручила ее мне ручкой вперед. – Ты сожгла таверну только потому, что они не дали тебе желаемое.

– Шрам – суровое место, – отозвалась я, взяв чашку, но показательно не отхлебнув – пить прежде наливающего считалось невежливым. – Не будешь биться, не получишь то, что нужно.

– И все же ты находишь в этом удовольствие, нет? Тебя питает злость. Злость заставила тебя напасть на Урду.

Я вздохнула.

– Ты говоришь, я должна с ним объясниться.

– Нет. Это не имеет значения. Тебе нужна злость. Урде – нет. У него есть сестра.

– А?

– Ты когда-нибудь слышала, как они стали, так сказать, напарниками? – Агне налила вторую чашку, поставила ее перед собой. – Они, как ни странно, родились в Шраме. Не в Империуме, как мы. Жили с матерью в маленьком поселении, на восточной границе, ближе всего к имперским гаваням. Полагаю, поэтому их деревню и выбрали.

– Для чего?

– Чтобы Революция сделала из них показательный пример, – ответила Агне. – В небесах, мол, возник аэробль, накрыл поселение пушечным огнем и удрал, пока имперские небесники не успели ответить. Дом оказался уничтожен, и мать вместе с ним. Урда как-то умудрился вытащить сестру из-под завалов, но…

Я мигом перенеслась в тот момент, когда Урда дрожал в руках Ирии, безмолвный, оцепеневший, с совершенно пустым взглядом, устремленным на далекий, невидимый никому ужас.

Вот, куда он ушел. Я сегодня окунула его в темноту. Может, даже более страшную, чем моя.

– Ирию призвали в имперскую армию, как и всех дверников, – продолжила Агне. – Урда, лишенный магических способностей, вскоре стал подмастерьем у чарографа. Им было восемь, и у них не осталось больше никого, кроме друг друга, а потом отняли и это. Трагический сюжет, не так ли?

Так. Но я не собиралась признавать вслух. Все равно никак не исправить то, что разбила ему об лицо чашку.

– Разумеется, двенадцать лет спустя Ирия ушла в скитальцы, забрала Урду из его поселения, и вдвоем они в итоге совершили уймищу афер, грабежей и краж по всему Шраму, но это не так важно.

– И что тогда важно? – буркнула я.

– То, что с ними всегда все будет хорошо. – Агне наконец закончила наливать себе кофе и подняла чашку в обеих ладонях в традиционном тосте. – А ты?

Я мрачно уставилась, но жест повторила.

– То есть ты говоришь, что случившееся ночью тебя не колышет?

– Не говорю.

– И ты не против, что Джеро нам врет?

– И этого не говорила.

– Тогда, может, прояснишь момент, – я не слышала гнев, пронзительный визг, что подкрадывался все ближе, – как, блядь, Два-Одиноких-Старика и его сраный план сделают мир лучше, когда прошлой ночью он просто взял и убил всех тех людей?

Агне отпила из чашки, уставилась на меня поверх края.

– Никогда не слышала истории, в которой бы говорилось, что Сэл Какофонию волнуют случайные жертвы.

– А еще ты никогда не слышала историю, в которой бы говорилось, что я люблю собак. – Я уставилась в чашку, гадая, как бы так ее сломать, как разбить, чтобы заставить Агне услышать, чтобы наконец полегчало. – Никто не рассказывает историй про такое дерьмо. А если бы рассказывали…

Чем больше я смотрела, тем больше чувствовала… усталость. Даже держать чашку было слишком тяжело. Дышать – слишком тяжело. Так что, когда я вздохнула, все слова, которые я больше не могла сдерживать, хлынули прямо в кофе.

– Если бы рассказывали, – прошептала я, – то, может, сумели бы объяснить мне, за что все умирают.

Я ожидала, что между нами повиснет долгая тишина.

Ожидала, что Агне скажет мне подобрать сопли, что наши проблемы намного серьезнее, что я – нюня, эгоистка, слабачка. Ожидала, что она подастся вперед и просто-напросто отвесит мне затрещину настолько сильную, что я снова почувствую себя нормально. Я ожидала, что Агне Молот поведет себя как молот.

Но нет.

Она просто сделала долгий, медленный глоток кофе и поинтересовалась:

– Как спалось?

– Чего?

– Спалось хорошо?

– Нет.

– И мне нет. – Агне поставила чашку, уставилась в нее. – Когда проснулась, по моей постели полз паук.

– Что это з…

– Ты знала, что раньше я боялась пауков? Даже когда выросла, они меня ужасали. Они так быстро двигаются и могут оказаться где угодно, со сверкающими клыками и глазами. Но на этот раз я проснулась, увидела его и не почувствовала страха.

Агне прерывисто вздохнула.

– Я ничего не почувствовала.

Она не встречалась со мной взглядом – и дело было не в церемониале, – отвернулась, сглотнула что-то твердое, горькое. Она не хотела, чтобы я заметила слезы, подступающие к ее глазам. Из-за паука.

– Я посмотрела на него и увидела просто существо, – продолжила она, – восемь крошечных ножек, которые я могла в любой момент раздавить. Я раньше их боялась… до прошлой ночи.

И тогда я поняла, почему она плачет.

Осадники, как иногда говорят, ходят у Госпожи Негоциант в любимцах. Им даруется мощь, выносливость, сила разрывать горы на куски, сотрясать землю.

Взамен Госпожа забирает их чувства. Страхи, улыбки, печали, радости.

В расцвете силы мастер осады похож на ледник – неукротимый, непрошибаемый и ужасно, ужасно холодный.

Этим утром Агне проснулась чуть холоднее, чем ложилась.

– Полагаю, именно потому я так люблю церемонию наливания, и красивые платья, и приятные запахи, – произнесла она, вытирая слезы. – Потому что однажды я малость хвачу лишнего с силой, и перестану их любить. Буду смотреть на чашки и чайники и тоже видеть лишь то, что я могу раздавить. Однажды я использую слишком много силы… – Агне взглянула на меня и грустно улыбнулась. – И начну видеть так же и людей.

Я знала, что такое терять. Я носила шрамы в подтверждение этого. Но несмотря на все, что у меня вырвали Дарриш, и Враки, и Джинду, они не сумели отнять шутки, над которыми я смеялась, запахи пота, от которых мне хотелось кого-то целовать, оперные строфы, которые меня бесили, и я не могла объяснить почему. Однажды, когда я уже не смогу поднять меч или выстрелить из своего револьвера, и много после, все это по-прежнему у меня останется.

У Агне – нет.

– Полагаю, поэтому я и присоединилась по приглашению Джеро, – произнесла она с улыбкой, глотнув кофе. – Я оплакивала мертвых, потому что однажды не смогу. Я верю в этот план, принести в мир добро, потому что однажды… – Она улыбнулась пустой чашке. – Однажды я перестану понимать, что такое добро.