Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 42 страниц)

38. Железный флот

– Десять… нет, погоди. Двенадцать? Больше?

Агне свела брови, чутко вслушиваясь. Аж язык от сосредоточенности высунула.

– Около двенадцати, – шепотом заключила она. – Я уверена. И слышу… стук металла. Звяканье кружек. Жевание. – Агне глянула на меня. – Думаю, это кухня?..

– Революционеры называют ее столовкой, – отозвалась я.

– Столовкой? – пришла в ужас Агне. – Какие же все-таки дикари.

– Агась. – Я порылась в сумке, нащупала патрон, поколебалась. – Под около двенадцати ты имеешь в виду больше или меньше?

Агне снова прижала ухо к двери. Сощурилась, силясь различить звуки на той стороне.

– Меньше.

Я кивнула, выудила патрон. Вставила с приятным щелчком, захлопнула барабан Какофонии и взвела курок. Отошла от двери на шаг, обхватила черную рукоять обеими ладонями и прицелилась.

Оглянулась на коридор, из которого мы вышли. Ничего, лишь далекий гул двигателей. Никакой засады.

Снова посмотрела на Агне, стоящую сбоку от двери и держащую ладонь на дверной ручке, кивнула.

– Тихо? – уточнила Агне.

– Насколько тихим может быть то, что зовется Какофонией, – отозвалась я.

Ответ ей, судя по выражению лица, не понравился. Но если так, то она имела полное право предложить идею получше. Однако вместо этого Агне просто пожала плечами, повернула ручку, толкнула дверь…

И убралась к чертям подальше.

Дюжина – как я думала, считать было некогда – мужчин и женщин оторвались от столов и уставились на меня с глазами, полными смятения, и ртами, полными еды. Лишь заметив у меня в руках револьвер, они осознали, что происходит, и подняли крик, лихорадочно пытаясь добраться до прислоненных к стойке штык-ружей.

К тому времени я, разумеется, успела нажать на спуск.

Заряд вылетел из ухмыляющейся пасти Какофонии, унесся в столовую и взорвался голубой вспышкой. Вопли и прочие звуки утонули в хрустальном треске и шипении, когда помещение поглотило до боли яркое белое облако.

Я натянула палантин на лицо, когда облако, студеное, поблескивающее изморозью, вытекло за порог. На мои плечи упало несколько снежинок, холод попробовал на зуб куртку, просочился в самые кости. Такого я не знала ни в Долине, ни в небе.

Пришлось признать, я была впечатлена. Он и в самом деле расстарался.

Холод сошел на нет, превращаясь из ослепительного облака в морозный туман, и я шагнула в столовую. Солдаты не сдвинулись с места – кто-то остался с разинутым в крике ртом, кто-то успел схватить штык-ружье, один бедный мудила пытался прикрыться тарелкой, как щитом.

Они стояли. И не шелохнулись.

Так бывает, если стать ледышкой.

Под ногами хрустело. Я обходила столовую, проверяя каждого солдата. Их кожа утратила цвет, пелена инея покрывала несчастных, словно вторая кожа. Они застыли в последних мгновениях своей жизни, и лица не выдавали ни мучения, ни даже страха. Изморозь взяла свое, прежде чем они успели это понять.

Ну, по крайней мере, это быстрая, безболезненная смерть. Единственная милость, которую я могла им оказать.

Один… два… три…

Я считала лица, проходя мимо.

Десять… одиннадцать… двенадцать. Погодите-ка…

Слева хрустнул лед.

Я рывком развернулась, увидела нацеленное в меня дуло штык-ружья. И пару очень даже не замороженных рук, его держащих. И революционерку, которая коснулась спускового крючка.

– Десять тысяч лет, – ощерилась она.

– ПОБЕРЕГИСЬ!

Лед хрустнул. Курок щелкнул. Мне в лицо рванула вспышка выстрела и облако севериума.

Быстро, безболезненно. Мне хотелось той же милости.

Вернее, хотелось бы, если бы между мной и штык-ружьем не стояла очень высокая женщина.

Я оторвала взгляд от пола, на который меня так резко отшвырнула Агне. Революционерка мигнула, ошеломленно уставившись на женщину, которая только что получила заряд севериума в грудь и осталась стоять. Агне на мгновение воззрилась на штык-ружье, потом на почерневшую дыру в своей рубашке, обнажившую неуязвимую кожу, потом на революционерку.

– Как грубо.

Агне вскинула руки – одна ладонь выхватила у революционерки оружие, другая сжала ее горло. Несчастная забилась, но крик мигом оборвался под хваткой осадницы, которая затем опустила штык-ружье на голову женщины с тошнотворным хрустом.

Революционерка рухнула сперва на колени, потом ничком, и последним, с металлическим стуком, на пол приземлилось засевшее в ее черепе оружие.

– Меньше двенадцати, меньше двенадцати, – проворчала я, поднимаясь и отряхивая окрасившийся алым иней с куртки. – Ага, хрена с два.

– Ой, бедное золотце. Если б только нашлась потрясающе шикарная, неуязвимая женщина, которая бы могла тебя спасти. – Агне хмуро уставилась на дыру в рубашке. – Любимую сисю подстрелила.

Я мигнула.

– У тебя есть любимая?

Она мигнула.

– А у тебя нет?

Я твердо решила никогда не отвечать на этот вопрос и, развернувшись, зашагала к двери на противоположном конце столовой.

Ну, могло быть и хуже – хоть я и целилась, и спускала курок, но магию творил уже Какофония. Чтобы заморозить всех одним порывом, ему нужно дать четкое число. Но, раз уж из нас никто не умер, а подстрелили всего лишь одну титьку, я считаю, это успех.

Да обычно я, черт возьми, с радостью назвала бы то, что на борту этого корабля мы встретили только тринадцать солдат, потрясающим успехом. Но присутствуй ты там, то заметил бы, что я из штанов что-то не выпрыгивала.

Не то чтобы я была полностью недовольна тем, как гладко проходила наша вылазка по кораблю. Однако я привыкла, что сражения с революционерами развивались по определенному сценарию: они являлись во всеоружии, они являлись с воплями, и они являлись в большом количестве. То, что один из их великих аэроблей не кишит стражей, вызывало у меня тревогу.

Правда, отнюдь не такую, как то, что я тут увидела.

Карты. Инструменты. Чертежи. И… книги.

Все отсеки судна были превращены в крошечные мастерские, библиотеки или помеси обеих. На всех стенах висели наброски – некоторые изображенные на них вещи были мне знакомы, некоторые вызывали у меня боль. Повсюду валялись карты и заметки. Всякий клочок горизонтальной поверхности занимали раскрытые книги по самым разнообразным тематикам, но ни одну я не понимала.

Типичный знак, что кому-то отчаянно нужен более интересный собеседник.

Нормальное явление где угодно, но на борту революционного аэробля… это заставляло встревожиться.

Не то чтобы в Революции сплошь и рядом одни законченные кретины, но их оперы скудны, на занятиях изучают одни пропагандистские брошюры, а их самые дешевые романы слишком уж отдают учебными пособиями. Они не скудоумны, просто не возводят знания в ранг ценности. Настолько, чтобы сотни солдат уступили им место. Я не знала никого, кто любил книги настолько.

…кроме нее.

«Едрить тебя через колено, – выругалась я, качая головой. – Ты только что обрекла дюжину людей на ледяную смерть. Так и веди себя, блядь, соответственно, женщина».

Точно. Разгадывать тайны – это пусть Джеро мается. Наше дело – угнать корабль.

Мы выяснили, что кратчайший путь к рубке лежал через столовую, как и самый действенный способ прикончить кучку солдат, которые потом бы устроили нам засаду. Мы двинулись дальше, огибая столы с примерзшей к тарелкам едой. План, казалось, полностью себя оправдал. Однако, что тогда в небе нас ждала подстава, что сейчас она подкрадывалась все ближе.

– Почувствовала это?

В общем, если ты ставил на то, что именно в этот момент мы хлебнем лажи – мои поздравления.

Я напряглась, вытащила патрон и вставила его в барабан Какофонии, как только расслышала голос. Нацелила револьвер на дверь в противоположном конце столовой, ожидая, что сквозь нее сюда вломится тело, которому упомянутый голос принадлежит.

Тела не последовало.

– Похоже на… магию.

Только голоса.

– Сэл.

Агне, стоя на коленях рядом с тонкой медной трубкой, бегущей по стене, вскинула палец и постучала им по губам.

– Я ничего не почувствовала.

Из трубки донесся еще один голос, на этот раз женский. Какой-то механизм для передачи сообщений, предположила я, чтобы люди на палубе могли орать на тех, кто внизу, в столовой.

Удобно. Особенно для нас.

– Откуда магии тут вообще взяться? – поинтересовался голос женщины, тихий, мягкий. – Корабль же революционный.

– Да хер знает, – проворчал первый голос, хриплый, мужской. – Может, еще один скиталец. Ни за что не поверю, что эти ноли наняли только нас.

Агне глянула на меня, хмурясь, и произнесла одними губами:

– Скитальцы?

У меня в голове пронеслись воспоминания из дома Кропотливого: как Урда разбирал бумаги шпиона. Кропотливый отслеживал скитальцев, сказал Урда, и я посчитала сие всего лишь здравым смыслом – в конце концов, никогда не мешает знать, куда направляются владеющие магической силой преступники. А теперь, должно быть, открылись его истинные намерения.

Революция наняла скитальцев. Что бы ни перевозил корабль, оно стоило того, чтобы нарушить первое и самое главное правило учений их Великого Генерала.

Такое не просто беспокоило. Такое уже приводило в ужас.

Тебе, наверное, интересно, почему я тут же не обосралась по этому поводу.

– Совершенно невозможно.

И дело было в этом голосе. Голосе женщины, столь мягком и неспешном, окутавшем меня, словно теплым плащом. Я слышала его раньше, чувствовала. Когда-то он звучал, помогая мне засыпать, обволакивал, словно уютное одеяло холодной ночью.

Но теперь…

Теперь он казался ножом, вонзающимся в спину.

– Как бы там ни было, напоминаю, нас наняли охранять, а не лодырничать, – продолжала женщина. – Не теряй бдительности.

– От чего охранять? – буркнул мужчина. – Мы на сраном аэробле. Сюда если кто-то и заберется, то это будут маги. А если они явятся, то нолям все равно жопа.

Если бы они знали про нашу стычку с флагманом, то вряд ли бы так трепались. Ну, хоть какое-то утешение.

– От всего, – ответила женщина, – и вся. Что бы ты ни думал об этом… сотрудничестве, ноли переносят Реликвию, а Реликвия несет на себе весь мир, если верить вольнотворцу.

Вольнотворцы. Реликвии. Скитальцы.

О них я должна была думать. О них должна была беспокоиться. Но чем дольше слушала тот голос, тем глубже входил нож. Тело похолодело. Заныли шрамы. Разум ухнул в темноту.

В ту темную ночь, когда я написала свой список.

– Ага, щас, – фыркнул мужчина. – Если бы я верил, что ноль способен изменить мир, остался бы при Императоре-ноле.

– Вольнотворец считает…

– Да срать мне, что там вольнотворец считает. И ты если б не мечтала о ее койке каждую ночь, то сама бы…

Раздался громкий удар, словно что-то впечаталось в стену. Трубка яростно задрожала. И зазвучал голос, теперь холодный, жесткий:

– Не смей о ней так говорить.

– Иди… на хер… – полузадушенно прохрипел мужчина.

Снова удар. Крик. Что-то рухнуло на пол и не поднялось.

– О нолях – говори что хочешь. О задании – думай что хочешь. Забирай деньги, забивайся в любую таверну, в которой пожелаешь залиться по самые глаза, когда все будет кончено. Но пока ты здесь, против нее ты не посмеешь и пикнуть. Я выразилась достаточно ясно?

Нож в моей спине провернулся. Тело заклинило. Все чувства схлынули, осталась лишь жгучая злоба револьвера в руке.

– ЯСНО?!

Сколько ночей я лежала без сна, гадая, что сделаю, когда снова услышу ее имя. Я перебрала все, что хотела сказать, все слезы, которые хотела пролить, все проклятия, которые хотела на нее вывалить. Я произносила сотни речей в сотне сцен, в которых открывала ей, что же она со мной сотворила и почему теперь должна умереть.

Но в день, когда я таки услышала ее имя?..

– Угу… ясно, Дарриш.

Я не проронила ни слова.

– Сэл!

Агне позвала, но я не слышала. Я не чувствовала лед, брызнувший в лицо, когда я пнула дверь и ринулась в коридор. Я не могла ни о чем думать, обнаружив там ступеньки и взбежав по ним.

Кроме ее имени.

Дарриш Кремень.

Та, что говорила со мной столь ласковыми словами и касалась меня столь ласковыми руками.

Дарриш Кремень.

Та, что делила со мной ночи, которые оборачивались днями, и дни, которые оборачивались неделями.

Дарриш Кремень.

Та, что смотрела.

И молчала.

И ничего не сделала.

Той ночью, когда у меня отняли магию.

Агне звала меня, силилась догнать, но кровь словно отхлынула от ушей так, что я ничего не слышала. Все похолодело – все, кроме шрамов, ног и пальцев, заталкивающих патроны в барабан Какофонии.

Ступеньки привели к стальной двери. Я знала, что Дарриш за ней. Когда я ее открою, я посмотрю в глаза, которые смотрели в глаза мне той ночью, когда Дарриш меня продала. А когда я убью Дарриш, когда наконец вычеркну ее имя из списка…

Я не собиралась проронить ни слова.

Я обхватила Какофонию обеими руками, втянула холодный воздух и толкнула дверь ногой.

На меня вскинулась пара глаз.

Вот только принадлежали они не Дарриш.

– Ты, блядь, еще кто?

Они принадлежали человеку с крепким лбом и грязным ртом. Выше меня на голову, высокий и сбитый, увитый мышцами, в штанах и ботинках. На светлой обнаженной коже отчетливо виднелись синяки от ударов. Темно-каштановые волосы были стянуты в свободный хвост красным платком в тон красному копью, которое парень носил за спиной.

А еще в тон скитальской татуировке на груди: звериным челюстям, изогнувшимся в жуткой ухмылке-оскале.

– Черт, – буркнул парень, потирая кровоподтек, – ноли наняли и тебя? Мы не встречались? Или…

Его взгляд скользнул к револьверу в моих руках. И, когда Какофония уставился в ответ с драконьей усмешкой, на лице парня отразились осознание и страх.

– Етить-колотить, – прошептал он, – ты же…

– Тенка?

Широкая ладонь мягко сдвинула меня в сторону. Агне подалась вперед и, глядя на молодого человека, расплылась в улыбке.

– Тенкалоген?

Страх на его лице вдруг мгновенно сменился рдеющей радостью.

– Агнестрада, – прошептал парень, затаив дыхание. – Агне, блядский ты Молот.

– Обожаю, как ты до сих пор умудряешься впихнуть в мое имя брань, – отозвалась Агне с улыбкой, упирая ладони в бедра. – Ты таки всегда умел заставить меня чувствовать себя сильной.

– Э-э… – Холодная ярость плавно сошла на нет, и на ее место пришло куда менее целеустремленное недоумение. – Я… что-то пропустила?

– Батюшки, где ж мои манеры. – Агне указала на юного скитальца. – Сэл Какофония, с искренним удовольствием представляю вам Тенкалогена юн-Горати, в нашей сфере известного как Тенка Кошмар. – Она мне подмигнула. – Мы когда-то состояли в отношениях.

– Скорее она когда-то еженощно сносила мне башку. – На моей памяти не далеко всякий праведник смотрел на свое божество с таким обожанием, как Тенка на Агне. – Черт, а помнишь, как в Зеленоречье? С цепями? Думал, сраную неделю ходить не смогу! После того, как ты меня взяла в сво…

А недоумение, в свою очередь, сменилось протяжным, громким внутренним воплем.

– С удовольствием бы предалась воспоминаниям, – Агне милостиво прервала беседу, подняв ладонь. – Но я здесь по делу.

– Да ладно? – Тенка склонил голову. – Ты теперь с Какофонией? Славно, славно. Как вас сюда занесло-то?

– Я тут корабль похищаю! А ты что тут делаешь?

– А я тут корабль охраняю от похитителей! – Тенка горько рассмеялся. – Просто чума, да?

– Весьма, – отозвалась Агне с нарастающей прохладой в голосе.

Тенка мотнул головой, неловко кивнув, повисла напряженная тишина. Он кашлянул, стянул со спины копье.

– Ой-вэй, – произнес он наконец, – похоже, придется вас убивать.

39. Железный флот

Так вот, не то чтобы мы все собрались и выродили свод правил о том, какими у скитальцев должны быть имена. Люди, которые могут взрывать других людей на крошечные клочки силой мысли, могут, в общем и целом, называть себя как им заблагорассудится.

Тем не менее для скитальца до сих пор считается как уважительным, так и эстетически приятным брать имя согласно искусству, которым они владеют. Осадник станет Молотом, мастер скорости – Бритвой, и так далее. Это не железное правило, разумеется, но мы по большей части ему следуем, иначе случаются ситуации вроде…

– ДА НА КОЙ ЛЯД ТЫ ЗОВЕШЬ СЕБЯ КОШМАРОМ, ТЫ Ж НЕБЕСНИК, МУДИЛА?!

Ага. Вроде этого.

Я разделяла обеспокоенность Агне, однако не потрудилась так об этом орать. В конце концов, не то чтобы Тенка меня бы вообще услышал.

За грохотом-то урагана, который сам же и устроил.

Песнь Госпожи Негоциант, зазвенев, призвала стенающий ветер. Мощные невидимые потоки-змеи ринулись сквозь открытые люки, сливаясь воедино на кончике копья, становясь единой бурей. А посреди нее, совершенно невесомый перед лицом воющего ветра, Тенка Кошмар, каким бы неуместным ни было его имя, бросил против нас само небо.

Силы небесника столь же непостоянны, сколь ветра, которые им благоволят. Те, кому досталась лишь капля расположения, могут довольствоваться полетом всего в считаных футах от земли. Те, кто любимы больше, способны призывать ветер и взметать все, что не приколочено.

А такие, как Тенка…

Ну, он, видать, особенно занятный или еще какой, потому что ветер его, сука, обожал.

Доски затрещали, выламываясь из пола. Трубы дрожали, срываясь со стен. Куски железа, мебель, ящики, оружие – все не прибитое, а что-то и прибитое, стали частью дикой пляски ветра, шальными нотами неблагозвучной мелодии, готовой с нами столкнуться.

Ну, или с одной из нас.

Агне крепко стояла, прикрывая скрещенными руками лицо от обломков, которые один за другим о нее разбивались. Вылетев из потока, о ее локти сломалась труба. Затем врубился ящик, и одежда из него разметалась по всему вихрю вместе со щепками. Штык-ружье, бешено вращаясь, ударило в нее и взорвалось вспышкой севериума и ошметками стали.

С песнью Госпожи, текущей по венам, питающей силы мастера осады, Агне спокойно, невозмутимо принимала каждый удар. Ну, или это я надеялась, что она спокойна и невозмутима, так как мой план действий временно состоял исключительно из того, что я цеплялась обеими руками за ее ногу, пока остальное мое тело болталось на ветру, который отчаянно стремился присоединить меня к полному хлама вихрю.

И раз уж только она стояла между мной и перспективой побиться о металлические стены, как сломанная игрушка, я, наверное, тебя прощу, если из-за моих следующих слов сочтешь меня неблагодарной:

– СДЕЛАЙ УЖЕ ЧТО-НИБУДЬ!

Но иди-ка ты на хер, идеи у меня кончились.

– Подойду ближе – и меня снесет! – крикнула Агне в ответ.

– Используй больше магии! Стань… тяжелее или еще что, я не знаю, блядь! Отдай еще Мену!

Агне метнула на меня холодный взгляд, который сказал мне две вещи: этому не бывать и если я попрошу еще раз, она использует меня вместо щита. Больше магии позволило бы ей разорвать ветер этого мудилы и его имя вдобавок к чертям, но какое бы чувство ни потребовала от нее Госпожа Негоциант, Агне его не отдаст.

Мы застряли, либо пока Тенка нас не убьет, либо пока не наведет достаточно шума, чтобы сбежалось больше людей, и убьют нас уже они.

А значит, по всей видимости, разбираться нужно было мне.

Или, вернее, нам.

Я шепнула молитву, унесенную ветром, оторвала одну руку от ноги Агне и потянулась к сумке. Чувствуя, как ноги болтаются в воздухе, словно камыши, я рылась в ней и ощупывала патроны.

Руина? Нет… прорву корпус, и нас всех вынесет наружу, а этот-то летать умеет. Геенна? Не лучший ход в корабле, построенном в основном из дерева. Изморозь? Не то. Солнцесвет? Не то.

Стальной Питон?

НЕ ТО.

Мы тут, возможно, на пороге смерти, но это же не повод.

Бля, бля, БЛЯ. Что осталось?

Пальцы обхватили патрон. Единственный, использовать который – не настолько жуткая идея. И с безропотным вздохом закрыв глаза, я выудила его и завозилась с барабаном Какофонии.

Прицелилась из-за ноги Агне. Тенка на другом конце помещения, направляющий копьем бурю против нас, выглядел невозможной целью. Невозможность вдобавок усугублял ветер, заставляющий мою руку дергаться туда-сюда, и преграда из обломков.

Но что еще мне оставалось? Никакого выбора, кроме как закрыть один глаз, взвести курок…

И нажать на спуск.

В общем, как выяснилось, этот выбор тоже был хреновым.

Патрон вырвался из пасти Какофонии – какая бы черная магия ни питала револьвер, он был сильнее ветра. По крайней мере, на самую малость. И пуля взорвалась брызгами кобальтово-синего электричества. Молнии заплясали по стенам корабля зазубренными дугами, оглаживая пальцами стены, трубы, пол.

Я зажмурилась.

Задержала дыхание.

И… ничего не произошло.

Агне бросила на меня взгляд, как правило, говорящий «это, блядь, что такое». Даже Тенка издали уставился с явным недоумением. Пусть он не таков, как обычные маги, но Какофония – это искусство, как и все их силы. А у каждого искусства есть свои обыватели, которые его не понимают.

А потом как поймут.

Трубы в стенах затряслись. Металлические опоры корпуса содрогнулись. Задребезжали даже винты и гвозди, удерживающие их на местах.

Против большинства моих врагов Шокхват помогает мало. Вне редких случаев, когда мне встречается кто-нибудь в полном доспехе и со страстной жаждой меня убить, он почти не приносит пользы против всевозможных зверей и бандитов Шрама. Но в нужном месте в нужное время чары, которые стягивают весь металл в радиусе сорока футов, приходятся весьма кстати.

Как выясняется, нутро корабля, определенно заполненное железом – это вообще не то место и вообще не то время.

– ТВОЮ Ж МАТЬ!!!

Ну, знаешь. Если тебе вдруг интересно.

Ветер таки донес вопль Тенки. А вот грохот рванувших из стен сотен фунтов металла – заглушил.

Трубы. Плиты. Опоры. Винты. Латунные, медные, железные – Шокхват выдергивал их всех на свободу и отправлял прямиком в бушующий вихрь. В ураган звуков вступил протяжный скрежет металла, что сталкивался с себе подобным в полных искр злых поцелуях, разлетался и снова уносился, поблескивая острыми, зазубренными краями.

Я съежилась за ногой Агне, вздрагивая каждый раз, когда в нее врезался, сразу отскакивая, металл. Агне ворчала, вскрикивала, рычала – но не поддавалась ни на дюйм.

Чего нельзя сказать о нашем противнике.

Мастера неба, как ты можешь представить, не то чтобы славятся самообладанием, и парень с таким идиотским именем, как Тенка Кошмар, в тот день явно не собирался никуда отходить от традиций.

Его ветер, как оказалось, уже не мог удержать слишком тяжелый металл. Теперь обломки летали уже во все стороны – в том числе и к Тенке. Осколок просвистел мимо, царапнув висок, окрасив круговорот каплями крови. Крику Тенки вторила песнь Госпожи – он призвал еще один вихрь в отчаянной попытке спастись от норовящих его прикончить железок.

Признаюсь, нюансы анемологии обычно от меня ускользают. Я не представляю, как работает ветер. Но в тот день я усвоила, что если противопоставить два ураганных вихря друг другу и целой куче металлического хлама…

– Нет-нет-нет-нет-НЕТ!

В общем, выяснилось, что это плохая идея.

Тенка завопил, стремительно рухнув по шкале успеха от верной победы до верной смерти. В тщетной попытке отбиться от обломков он бешено замахал копьем, за которым вслед заметались и ветра. С каждым его движением круговерть становилась все хаотичней, помещение содрогалось от ударов труб и плит о стены, пол и друг о друга.

Едва увернувшись от железного зубца размером с мое предплечье, который чуть не воткнулся мне в глазницу, я наконец заподозрила, что стоило придумать ход получше.

Однако из моего плана еще можно было кое-что выжать. Агне, несмотря на то, как ее одежда методично превращалась в рвань, оставалась невредима. Тенка же утратил сосредоточенность, впал в панику, использовал слишком много силы. Чтобы поддерживать магию, небесники отдают Госпоже Негоциант дыхание, и Тенка тратил свое, словно винный мех с дырой.

Либо у него кончатся силы, либо в нем пробьет дыру шальной обломок. Так или иначе Тенке придется остановить вихрь, и тогда мы с ним разберемся.

Раздался зловещий низкий скрип.

Корпус корабля содрогнулся.

Резко заскрежетал металл.

«Или все расхерачится, – подумала я. – Что тоже ничего так».

Взрыв искр и винтов. Из корпуса вырвался пласт металла размером с человека. Взметнув щепки, он пробил внушительную дыру в палубе, снова попал в поток и ринулся…

Прямиком на нас.

– АГНЕ! – заорала я ветру.

Песнь Госпожи в ушах зазвучала громче. Агне низко зарычала, расставляя ноги шире, стискивая кулак…

И замахиваясь.

Удар Агне расколол пласт надвое, превращая один блядски огромный кусок металл в два блядски огромных лезвия. Один ударил в пол, отскочил и вспорол мне руку. Я вскрикнула, но и звук, и хлынувшую кровь унес ветер. Руку прошило болью, хватка разжалась.

И я взлетела.

Меня, словно очередной обломок, закрутил ветер, кровь взметнулась следом. Я заорала, размахивая конечностями, силясь найти опору, содрогаясь до костей от каждого удара о стены и пол.

Уносясь в сторону потолка, я мельком уловила внизу движение. Пол содрогнулся – Агне бросилась на врага, несмотря ни на ветер, ни на кружащие преграды. Я дотянулась, поймала ее плечо и затрепыхалась, словно воздушный змей из мяса.

Но я потеряла слишком много крови, мое тело слишком болело. Даже цепляться за одежду стало слишком тяжело. Я разжала пальцы. Ударилась о пол. Покатилась.

И рухнула вниз.

Меня царапнули неровные края дыры, и я во что-то врезалась. Брызнуло стекло. Треснуло дерево. На меня хлынуло что-то влажное, вонючее.

Я приказала своему телу подняться. Тело заорало в ответ, что не может. Я попыталась поспорить, но даже мыслей своих не слышала. В ушах стояли вой ветра и песнь Госпожи, постепенно затихающие. Перед глазами все кружилось, по краям подступала темнота. Единственным из чувств, не охваченным агонией, было обоняние.

Которое безжалостно подсказало, во что такое влажное я вляпалась.

И это почему-то казалось странно уместным.

Сэл Какофония, которая поставила перед собой цель положить конец величайшей из войн, умудрилась сдохнуть из-за собственной бездарности.

По уши в говне.

* * *

– Ты здесь?

Голос. Или сон. Или тот, кто там ждет меня у черного стола.

– Я тебя чую.

Эхо в темноте. Не звук. Ощущение.

– Такая хрупкая. Так легко сломать.

Нутром. Кровью. Кожей.

– Отчего же так желаешь подняться? Зачем себя утруждать?

Тянется. Скребет. Ощупывает.

– Скажи мне.

Заражает.

– Скажи.

Кричит.

– СКАЖИ.

Все вернулось жестокой вспышкой света, звука, красок. Я подорвалась с рваным хрипом, втягивая в легкие холодный воздух. Резко вернулось зрение, рассеивая темноту, и на меня хлынула тошнотворная волна цвета. Сердце снова начало биться, загоняя кровь обратно в вены, и с ней возвратилась боль – тупая, пульсирующая, напоминающая, что я ранена.

Но до сих пор жива.

И все же, сидя там, я его чувствовала. Тот голос. То ощущение. Кричащее, подергивающееся, оно заползало в каждый уголок меня. Его скользкие, быстрые лапки, скребущие когти, жесткая, отчаянная нужда… я чувствовала все это так же явно, как собственную кровь.

Сколько оно пробыло во мне? Сколько я пробыла без сознания?!

Я глянула вверх. Зазубренная дыра в потолке зияла безмолвной раной. Ветер стих, песнь Госпожи сошла на нет, не осталось ни единого звука, кроме далекого гула двигателей аэробля. И Агне…

– Агне, – прошептала я и заорала в потолок: – АГНЕ!

Она победила? Или Тенка? Выжил ли вообще кто? Я не знала, ни что случилось, ни что влезло мне в нутро, ни как я тут очутилась. Я должна была найти Агне, если она жива, но я не представляла как. Происходящее казалось долгим, жутким кошмарным сном.

Ну, кроме того, что я была по уши в дерьме.

Эта деталь на проверку – и на запах – казалась вполне реальной.

Я поморщилась, поднимаясь на ноги и осознавая уже не в первый раз, что я покрыта куда большим разнообразием жидкостей, чем по идее следует женщине даже с натягом. На полу красовались мерцающие цветные лужи и озерца, разбитые склянки, мерные стаканы и прочее научное дерьмо из-под птицы, а еще обломки стола, который я разломала.

И книги. Повсюду еще больше сраных книг.

Я как будто вломилась на оргию алхимиков.

Или в лабораторию.

Что мне совсем не нравилось.

Ну, то есть, разумеется, мне это, блядь, не нравилось. Агне нет, остальных нет, я истекаю кровью, раненая, избитая – вдали от рубки и похищения корабля, которым должна заниматься.

Более того, мне не нравилось увиденное здесь. Революция была хотя бы надежна. Обычно можно рассчитывать, что их воспаленные от пропаганды мозги действуют достаточно предсказуемо: революционеры любят огнестрельное оружие, ненавидят инакомыслящих и обожают использовать упомянутое оружие против инакомыслящих. И на моей долгой памяти они никогда не любили поглощать знания.

И вот я тут. На аэробле, полном вольнотворческих инструментов, алхимических лабораторий и книг.

Мне это не нравилось. Хуже, я не понимала, что происходит. И, как большинство людей, остро ощущающих злость и собственную глупость, я решила, что лучший план действий – найти кого-то и сделать этому кому-то больно.

Я насколько смогла стерла дерьмо и кровь. Стиснула зубы, сдерживая боль, что прострелила ногу, стоило мне зашагать к двери. Обстоятельства, может, и поменялись, но цель – нет: найти рубку, захватить корабль, дождаться Агне и Джеро. Если кто-то из них жив, они тоже туда доберутся.

– Твоя вера в них потрясает.

Не бывает боли столь острой, чтобы я не сумела расслышать за ней голос Какофонии.

– Что, если их захватили в плен? Или убили?

– И что, если да? – прорычала я.

Я из принципа стараюсь не отвечать, когда он заговаривает – иначе создается хреновый прецедент, – но сейчас во мне было слишком много злости и боли для того, чтобы думать.

– Тогда вся эта вылазка – блажь. Стало быть, нам следует поискать новых побед.

– Ага, точно, сейчас только попрошу Революцию приземлить их кораблик – и сразу в ближайшую таверну махнем. Ты, блядь, из ума выжил?

– Многие так полагали. Они, разумеется, уже мертвы. – Какофония хихикнул, из кобуры поднимался пар. – Нам нет причин следовать их примеру. У меня есть план.

– Нет.

– Ты его еще не услышала.

– Ты говорящий револьвер?

– Да?..

– Тогда это я, блядь, из ума выжила, что тебя слушаю. – Я поморщилась, хватаясь за ручку двери и готовясь толкнуть ее плечом. – Ни один твой план нас отсюда не вытащит.

– И?

– И мне не надо, чтобы народ трепался, что Сэл Какофония бросила своих людей.

– Пф. Прежде тебя это едва ли беспокоило… однако сейчас все иначе, верно? Ты к ним привязалась. Фу. Как отвратительно пошло.

Я, не обращая на него внимания, прижала ухо к двери. Тишина. Ну, помимо голоса Какофонии, конечно.

– Потакая им, ты ставишь под угрозу не только свой хороший вкус. Мы с тобой заключили сделку. Твоя страсть подбирать изломанных выродков продолжает препятствовать нашим усилиям.

Это я тоже пропустила мимо ушей. Заворчав, я толкнула дверь.

И на меня уставилась пара темных глаз.

Она была точно такой же, какой я помнила. Все та же невысокая, худенькая штучка в грязных рабочих одеждах. Те же писчие перья, воткнутые в черные волосы, те же свитки и чернильницы, притороченные к поясу. То же изящное личико, большие очки и глаза, которые пылали той же злостью, потрясением и болью, как и всякий раз, когда я к ней возвращалась.