Текст книги "Последние первые планетяне (СИ)"

Автор книги: Павел Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

Сформулировав наконец то, что назойливо вертелось в мыслях все последние минуты, Николай пришел в себя и обнаружил позади уже две трети пути. Разбросанные фонари теперь попадались чаще, – старшина поначалу не скупился – и вместе с тем какое-то зудящее чувство тревоги стало расти со стремительной скоростью. Давыдов не успел опомниться, как впереди взревел прерывистый гул. Только через секунды старшину осенило, что это заводятся моторы грузового лифта. Николай рванул было вперед, решив инстинктивно, что товарищи добрались до подъема раньше и по какой-то причине оставили его, но тотчас замер на месте. Вспыхнуло основное освещение шахты, так ярко, что пришлось прикрыть глаза ладонью, и теперь стало ясно, что дело вовсе не в Минине или Камилле. Просто-напросто полицейских раскрыли. По какому-то невообразимому стечению обстоятельств именно в этот вечер лагерный патруль не только вышел на смену на час раньше обычного, но также добрел до самого спуска в шахту, чего не делал ни разу за долгие дни наблюдений, что законники вытерпели при подготовке к облаве. Именно в эту ночь сукины дети решили поработать на совесть.

Ну или, во всяком случае, так рассудил молодой старшина. Николай также заподозрил, что, может, Лектора поймали при попытке тайно проникнуть в рабочий лагерь. Иначе говоря, он все же совершил роковую ошибку. Впрочем, причины произошедшего не имели значения. Имело лишь то, что на перехват полицейским спешило не меньше полудюжины моргуновских громил. Таких ребят, которые не станут разбираться на месте, кто перед ними: законники или бандиты. Им платят за то, чтобы они делали дырки в негодяях, посягающих на собственность бизнесмена. Давыдов с друзьями подарили им шанс сполна отработать свой хлеб.

Между тем рев моторов стих на мгновение и затем поднялся вновь – это лифт с первой бригадой головорезов пополз вниз по стволу. Николай, опешив, выхватил коммуникатор. Он хотел было в горячке связаться с коллегами, однако, разумеется, не вышло. Девайс барахлил пуще прежнего, так что старшина не сумел разобрать на экране ничего, кроме расплывчатого лого «СидМКом». Второй спонтанной идеей было завопить, что есть мочи: скооперироваться с друзьями, – однако снова Давыдов оказался не слишком расторопен. Лифт опускался ниже. Шум в шахте стоял такой, что кричать теперь пришлось бы, едва не срывая глотку. Старшина испугался, что только выдаст свое присутствие, но ничего не добьется. Потому, передумав, он прислушался, не зовет ли его кто из друзей. Кроме рева моторов, в тоннелях не доносилось ни звука. По-видимому, товарищи мыслили в схожем направлении.

Не имея, таким образом, шанса согласовать действия с Мининым и Камиллой, Давыдов вынул револьвер из кобуры и стал пятиться вглубь каменного лабиринта. Загрохотали створки лифта, по шахтам прокатились грозные выкрики моргуновской охраны. Старшине оставалось лишь гадать, сколько головорезов решит пуститься по оставленному им следу. Он, не опуская пистолета, возвратился метров на пятьдесят и отыскал место, про которое вспомнил в первый миг, как стал отступать: закуток, образованный вследствие обрушения восточной стены. Это было отнюдь не такое вместительное ответвление, как то, что незаметно уводило к пещере с шаттлом, но достаточное, чтобы Давыдов мог там спрятаться. Он, стараясь не издавать шума, оборвал кабель, ведущий к двум ближайшим светильникам, и тупик погрузился в кромешную тьму. Офицер растворился во мраке, будто его здесь никогда не было.

Дожидаться появления моргуновских громил долго не пришлось. Только Николай унял сбившееся от спешки дыхание, с правой стороны послышалось шарканье сапог по грунтовому полу. Старшине показалось, он слышит шаги не меньше чем двух человек, и было настроился на худшее, но в последний момент перед поворотом охранники остановились. У Давыдова так заколотился пульс в висках, и так загрохотало о грудную клетку сердце, что он едва разбирал слова переговоров. Только по отбрасываемым теням он понял, что один, по всей видимости, раздумал идти дальше. Офицер решил, что оборвавшийся ни с того ни с сего след из фонарей сбил моргуновских прихвостней с толку. Они удачно разделились, и вглубь того тоннеля, где притаился Николай, проследовал только один.

Вытянутая тень проскользнула у старшины под ногами, и Давыдов невольно положил палец на курок револьвера, готовясь в любой миг взвести его. Наспех состряпанное укрытие сработало. Не почуяв подвоха, охранник прошел мимо затемненного ответвления шахты и так оказался к Николаю спиной. Офицеру удалось хорошенько рассмотреть противника. И тут же вздохнуть с облегчением, что не пришлось вступать с этим малым в рукопашную схватку. Как всякий скудоумный, но верный прихвостень бизнесмена, этот был настоящим верзилой. Под два метра ростом и с плечами шириною с барную стойку, он, без сомнения, являлся одним из таких стереотипных смутьянов, с которыми лучше не пересекаться с салунной драке. Давыдов на его фоне выглядел не иначе как щуплым юношей. У молодого офицера не было сомнений, что следует немедля пробираться в сторону лифта. Не издавая ни звука; полагая, что схожий маневр предпримут и товарищи.

Опасаясь, что охранник в любой момент передумает и обернется, Николай использовал первый же шанс незаметно вынырнуть из укрытия. Громила подбирался к повороту метрах в двадцати впереди, когда старшина решился на маневр, так что, даже неаккуратно наступив на камешек и раздавив его, Давыдов все-таки умудрился не привлечь внимание. Он сделал один боязливый шажок и затем другой, и третий, и был уже в считанных мгновениях от того, чтобы исчезнуть из поля зрения наемника, однако, по-видимому, лимит везения законник исчерпал чуть ранее. Ровно в ту же секунду, как старшина подумал, что первое препятствие на его пути преодолено, все полетело к дьяволу. Откуда-то издалека оглушительным рокотом донеслась череда выстрелов, и Николай пошатнулся на месте, испугавшись, что кто-то из его товарищей угодил в беду. Громила, конечно же, повернулся на шум, и они с полицейским неотвратимо встретились недоуменными взглядами. Давыдов убедился, что был прав на счет этих людей. Следуя приказам Моргунова, они совершенно не привыкли разбираться, кто перед ними. Вот и теперь лицо охранника вмиг исказилось гримасой тупой злобы, и стало ясно, что вот-вот он выхватит оружие и примется палить без предупреждения. К счастью, револьвер Николай уже держал наготове. Старшина мгновенно взвел курок и прицелился. Охранник попытался было ринуться вдоль стены к укрытию: толстой деревянной подпорке, – однако не успел. Давыдов выстрелил раз и другой, и обеими попытками угодил в живот неуклюжему наемнику. Время вдруг сделалось тягучим, как патока. Казалось, даже эхо от выстрелов разносится по штреку бесконечно долго. Мужик между тем, скрючившись от боли, осел на землю, но вот пистолета из рук не выпустил. Скорее почувствовав, нежели увидев приближение законника, охранник попытался выстрелить, и потому Николаю пришлось снова открыть огонь. Он теперь надавил на спуск аж трижды: угодил в грудь и плечо, а затем решающим выстрелом – под левую щеку. Охранник жалостливо всхлипнул и попытался ухватиться за подпорку, но, как кажется, в этот жест отчаяния ушли последние силы.

Громадная туша рухнула посреди прохода. Прямо под ноги Давыдову, подскочившему, чтобы отшвырнуть в сторону оброненное оружие.

Сказать, что в первые мгновения Николай был шокирован стремительным развитием событий – не сказать ничего. Еще десять минут назад ничто не предвещало беды, а теперь в тесных коридорах моргуновской шахты разразилось настоящее побоище. Старшине на какой-то миг показалось, что именно на его долю выпала наиболее ожесточенная, – пускай весьма скоротечная схватка, – однако, видимо, в пылу перестрелки он попросту не слышал ничего, кроме оглушительного рокотания своего револьвера. Едва же Давыдов опустился на колени, чтобы перевести дух и побороть подступившую к горлу тошноту, до него немедля донеслись отзвуки прочих коротких перестрелок, в которых участвовали товарищи.

Как бы ни было сейчас погано, Николай осознавал, что ради друзей не смеет допускать ни секунды промедления. Он, вскочив, бросился вперед по открывшемуся коридору, и тотчас вдалеке раздался отчаянный женский крик. В голове Давыдова пронесся, кажется, настоящий калейдоскоп трагических образов.

Старшина, на ходу теряя последнюю трусость, стремглав понесся на помощь друзьям.

Глава одиннадцатая. Вечный чемпион крысиных бегов

«Среди устоявшихся стереотипов жителям Большого Кольца известно о Западе то, что давно утратило актуальность. Знаменитое фронтирское правосудие. Как бы отчаянно ни старалась убедить нас поп-культура, годы лихого линчевания на фронтире безвозвратно ушли в прошлое. Нынче услышать о похождениях охотников за головами, карающих без суда и следствия – такая же диковинка, как в Большом Кольце повстречать человека, не попадавшего в автомобильную пробку. Цивилизация не терпит кощунства. Дьявол, благослови Бог цивилизацию!..»

Р.Р.

Из заметок о Западе, 22** год

50

Сколь ни любил Давыдов жаловаться на собственную невезучесть, сколь неутомим ни был в рефлексировании совершенных ошибок, к ситуации, возникшей в моргуновской шахте, старшина не имел прямого отношения. Николай пока не знал, но цепочка событий, приведшая к трагедии, запустилась ранним утром дня облавы – совершенно независимо от него. Не было обстоятельств, при которых она могла быть оборвана Николаем. Впрочем, как и некоторыми другими офицерами борейского штаба. Такое у вселенной извращенное чувство юмора. Даже невинные с виду события складываются порой мудреным образом, и никому до последнего не увидеть истинной их разрушительной силы.

Случилось так, что в восемь утра субботы, то есть немногим больше, чем за полдня до назначенного срока операции, Максим вышла из дома, готовая к службе, и девушка уже была на взводе. Она плохо спала: даже снотворное и теплое молоко не помогли ей, – а все потому, что Макс неудержимо терзали внутренние противоречия. С одной стороны, была известная ее часть: честный законник, в чьей лояльности в отношении корпоративных боссов не посмели бы усомниться ни Громов, ни его преемник. Пускай Максим бывало на семейных скопищах поддерживать общий тон негодования по поводу своей увязшей в стагнации карьеры, что ее вечно недовольным папашей обосновывалось не иначе как слепым фаворитизмом начальства, тем не менее девушка оставалась довольна положением дел. В отличие от первого помощника Минина, который не искал лавров, потому как выбирал ценить повседневные радости жизни, Максим не стремилась в авангард управления по той лишь причине, что не любила возлагать на себя непомерную ответственность. Ей было гораздо комфортнее самой отчитываться перед старшими офицерами за честно проделанную работу, нежели спрашивать эту работу с других. Этим Макс, в сущности, и занималась большую часть времени. Она тихо исполняла нехитрое свое дело, не задавая неудобных вопросов. Во всяком случае, до тех пор, пока добросовестная и верная сторона ее личности не вступала в конфликт с другой.

Вторым воплощением Максим, которое, говоря откровенно, было вовсе не уникально, являлась, конечно, безусловная патриотка-фронтирка. Семья Макс жила в Борей-Сити ровно столько же, сколько Запад в целом помнил себя, и в каждом поколении, как это происходило с большинством жителей подобных городков, верность рудной компании и ее ценностям в тот или иной момент вступали в конфликт с любовью и сочувствием родному краю. Как и всякий мало-мальски думающий человек на Западе, Максим наконец подобралась к тому непростому периоду жизни, когда былая вера в непостижимые замыслы Большого Кольца пошатнулась в ней. И так уж вышло, что произошло это сразу после исчезновения старшины Громова, когда на сцену городской жизни вышел Михаил Моргунов. Пожалуй, впервые увидев именно в этом человеке волшебный шанс на перестройку закостенелых фронтирских традиций, Макс уже не могла отказать себе в удовольствии считать бизнесмена едва ли не мессией местного разлива. Он казался ей и Творцом, и Спасителем в одном лице, и девушка была готова закрыть глаза на всякий мнимый грешок, лишь бы тот не испортил общей блаженной картины. Проблема, увы, заключалась в том, что подобная слепая вера в непогрешимость Моргунова напрямую влияла на суждения Максим как офицера корпоративной полиции. Именно по этой причине девушка до последнего не желала верить коллегам, повесившим на бизнесмена все мыслимые ярлыки зла и отступничества. Потому же она яро бросалась в споры с Николаем Давыдовым, который являлся в этом смысле зазывалой общей клевещущей процессии. Макс между тем совершенно не считала молодого старшину дурным и недальновидным законником. В некотором смысле она больше прочих жалела именно начальника, полагая, будто он стал в чьих-то руках жалкой марионеткой. Но все-таки она с трудом мирилась с мыслью, что людям, решившим выдворить Моргунова из города, удастся их сумасбродная затея. Раздираемая внутренней борьбой между долгом служебным и патриотическим, Максим, таким образом, мучилась на протяжении всей недели, пока коллеги готовились к облаве.

Не удивительно, что к утру решающего дня девушка извела себя до такой степени, что потеряла связь с реальностью.

Субботнее дежурство началось для Максим рано – ее товарищи еще отсыпались перед предстоящей насыщенной ночкой. Девушка прибыла в управление отчитаться за предыдущие сутки и обнаружила лишь старика Хоева посапывающим в любимом кресле. Они не говорили, и Макс, запо́стив на скорую руку рапорты о проведенной работе, поспешила убраться, пока не нагрянули коллеги. Она доложила, что возьмет один из байков, и на том была такова.

Первая из трех «ситуаций», как Максим обозвала это для самой себя, случилась спустя пару часов, в кофейне неподалеку от офисов рудной компании. Закончив с бытовой ссорой в трущобах на окраине города, где сурового вида мадам расшибла о супруга планшет за то, что тот отказался афишировать собственную историю браузера, девушка заехала перевести дух и почти сразу оказалась втянута в неудобный разговор. Так уж вышло, что в то же самое время, как в заведение заскочила Макс, там сидели двое знакомых ее папаши: как и сам старик, такие типичные лицемерные фронтирцы, которые, числясь у «рудников» на хороших зарплатах, тем не менее с удовольствием обливают корпорации грязью, едва выходя за двери их офисов. Вот и теперь эти двое великовозрастных мужичков, седовласые, но отнюдь не мудрые, спорили о событиях, случившихся пятью днями ранее в одном из соседних городов. Это было далеко не самое нашумевшее дело в истории Запада, но все-таки вызвавшее некоторый резонанс в среде обычных фронтирских жителей. По слухам, местная корпоративная полиция была обличена в рэкете, который тайно вела в отношении свободных бизнесменов на протяжении многих лет. Из того, что писалось в городской газете, можно было счесть, что предприниматели сами же и нарывались на пренебрежительное отношение; а законники со слезами на глазах принимали взятки, сознавая, что поступают не по совести. Однако, конечно, в том была попросту жалкая попытка «СидМКом» в пропаганду да сглаживание углов. На деле всякий гражданин Запада догадывался, эта история – только верхушка айсберга того беспредела, который творится при отсутствии надлежащего контроля со стороны Большого Кольца и который, как многие смели понадеяться, остался пережитком лихого прошлого. Разумеется, всякие токсичные людишки, вроде отца Максим и его приятелей не могли пройти мимо столь вопиющего случая. Девушка полнедели выслушивала дома один и тот же скулеж, направленный на корпоративный строй, и устала оправдываться перед папашей, что устроилась офицером заместо того, чтобы пойти трудиться на одного из фермеров. Повторять этот цирк с отцовскими приятелями в ее план не входило. Изменив привычке, Максим взяла кофе с собой и улизнула из заведения прежде, чем любящие почесать языками обыватели успели перейти на личности.

И все-таки пары минут, пока девушка дожидалась заказа, оказалось достаточно, чтобы заразиться беспокойством. Не то чтобы Макс не приходило это на ум на протяжении недели, что ее коллеги готовили несанкционированную облаву, однако только теперь девушка крепко призадумалась над тем, сколь пугающе похожи две истории. В конце концов, Моргунов был в ее глазах такой же жертвой ненасытного корпоративного монстра, в то время как законники – инструментом неприкрытого давления на нее. Максим противило осознание, что она является частью прогнившей системы. Лишь одно обстоятельство скрашивало положение: к действиям Николая и его «шайки» она не имела отношения. Быть может, даже рассудила Максим, когда всю компанию разоблачат, как это произошло с коллегами с юга, она выйдет на ведущие роли в штабе. Отец загордится ее положением, равно как стойкими фронтирскими принципами.

Пока это были лишь мимолетные мысли, посетившие Максим за полуденным стаканом кофе. Однако, допустив их, девушка впервые за длительное время почувствовала спокойствие и примирилась с собой.

После непродолжительного перерыва служба пошла обычным чередом. К крамольным размышлениям Максим не возвращалась несколько часов кряду, пока ближе к вечеру с ней не приключилась вторая так называемая «ситуация». Она выехала по вызову на Треугольник. По словам очевидцев, неизвестный мужчина там намеревался покончить собой, сиганув с крыши трехэтажного здания банка. К разочарованию собравшейся толпы, приготовившейся уже было к многонедельному марафону трепа об этом случае в барных беседах, мужчина в последнюю минуту передумал. От суицида его отговорила вовремя прибывшая на Треугольник дочь. Как выяснилось, крышу виновник скандала выбрал не случайно. Он только что вышел со встречи в банке, где с представителем «СидМКом» обсуждал финансирование его складского бизнеса. Мужчину на встрече уведомили, что рудная компания нашла подрядчика выгоднее, а потому его предприятие в скором времени будет ликвидировано. Оставшись без основного источника дохода или даже мало-мальски пристойной компенсации, отец троих детей не придумал иного выхода, кроме как прилюдно обвинить корпорацию в собственной смерти, дабы выбить семье кругленькую сумму в виде страховой выплаты. Ситуация, однако, разрешилась несчастливо – мужчину убрали с крыши, не позволив стать развлечением для кровожадной толпы.

Максим разогнала зевак и, убедившись, что бузотера немедля отошлют в госпиталь на реабилитацию, собралась уже уезжать с Треугольника, как ее внимание привлек неизвестный, сопроводивший потерпевшего до кареты скорой. Он будто даже передал тому визитку, после чего исчез так же молниеносно, как появился, так что Макс толком не сумела рассмотреть его. Любопытная как от природы, так и в силу ремесла, девушка заметно заинтересовалась тайной произошедшего. Она проследовала за скорой до больницы и уже там, пообщавшись с дочерью бедолаги, выяснила, что видела одного из младших деловых соратников Михаила Моргунова. Парнишка, как оказалось, находился в банке в то самое время и, став свидетелем случившихся событий, «не мог не посочувствовать тяжкому положению брата-фронтирца». Он обменялся с мужчиной контактами и обещал, если тому будет интересно, свести его лично с Моргуновым. Тот, со слов парня, с радостью вложится в «освободившийся от корпоративных пут» бизнес и поможет вновь встать на ноги.

Офицер не стала докучать расспросами, планирует ли семейство принять предложение, однако, уехав из больницы, не могла думать ни о чем ином, кроме как о спонтанной щедрости Моргунова. Если бы только Макс не верила слепо в бизнесмена, в непогрешимую чистоту его помыслов, она тотчас увидела бы, что вся эта ситуация является не иначе как спекуляцией на отчаянном положении банкрота. Вне всякого сомнения, хочется того мужчине или нет, только придя в себя после произошедшего, он позвонит человеку Моргунова и согласится на любые условия, чтобы остаться в седле. Пройдет месяц-другой, бизнес поначалу пойдет в гору, быть может, его складское дело даже составит конкуренцию новенькому корпоративному. Затем же ситуация резко ухудшится. Пойдет ощутимая потеря прибыли, просрочка выплат Моргунову, беспокойство за будущее их сотрудничества и всякое в таком духе. Когда положение пробьет очередное дно, из-под которого уж наверняка никто не постучит, Моргунов как бы невзначай предложит несчастному выкупить его контору за жалкие гроши в уплату скопившихся долгов. Мужчина, разумеется, согласится. Михаил при этом выставит все так, будто рудная компания, не вынеся конкуренции, задушила этот маленький вольный бизнес. Хотя, само собой, с самого начала в этом и заключался хищный план бизнесмена. Он проворачивал подобную схему уже с бессчетным числом небольших фирм, зарождавшихся в Борей-Сити на его веку. Каждый раз ему удавалось обглодать жертву, выставив «СидМКом» злодеем вместо себя.

Вот и нынче Макс, размышляя о щедрости бизнесмена, не иначе как восторгалась его стремлением благодетельствовать в пользу фронтирских сограждан. Она вдруг подумала, что многие предприятия в Борей-Сити содержатся Моргуновым схожим образом. Торговые лавки и целые кварталы жилой застройки, фермерские угодья, каналы продовольственных поставок. Важнейшие аспекты здоровой жизни шахтерского поселения зависят от денег или же влияния Михаила, равно как от его эпического противостояния всему «СидМКом». Немало поколений жителей Борей-Сити, в конце концов, успели вырасти, не ведая другого облика города, кроме того, где Моргунов занимает важнейшее место в пищевой цепи. Макс ненароком представила судьбу родного поселения без участия в ней бизнесмена, и спроецированная ее оболваненным воображением картина поистине испугала девушку. В ее фантазии Борей-Сити превращался в эдакую проклятую корпоративную клоаку, где никто не смеет заниматься любимым делом, не пресмыкаясь перед безликими боссами из Большого Кольца. Она терпеть не могла подобного положения дел применительно к полиции, хоть многие годы мирилась с ним, и оттого со всей искренностью не желала городу погрязнуть в подобном унизительном положении. Эти мысли, таким образом, оказались лишним поводом Максим задуматься, что если коллеги предоставят «СидМКом» причину прищучить Михаила Моргунова, то, скорее всего, для города это станет началом конца счастливых вольных лет.

Около девяти вечера, утомленная не столько долгим дежурством, сколько терзающими ее сомнениями, девушка возвратилась домой – отужинать с родителями. Давыдов с командой к тому времени уже должны были отправиться на дело, и Максим, освободившись от вызовов, была рада провести некоторое время подальше от управления. С большим удовольствием она убила бы час-другой в «Пионере», потому как догадывалась, что за ужином папаша развернет очередную свою желчную тираду. Они не виделись уже пару дней, и у старика, несомненно, скопилось немало недобрых мыслей касательно происходящего в мире. К несчастью, Максим давно обещала матери выкроить вечерок для семейного ужина. Ее, в отличие от отца, девушка подводила редко.

Впрочем, осознание себя как хорошей дочери отнюдь не помогало Макс пережить этот семейный фарс. Как и ожидала офицер, едва сели за стол, отец пустился в гневные монологи о политике и не отпускал излюбленной темы до самого десерта, порой даже перебивая супругу, отчаянно пытающуюся рассказать, как она днем удачно съездила в универмаг. К концу ужина Максим с трудом осознавала, в каком направлении движется разговор, пока речь нежданно не зашла о предстоящем назначении Майка Макарова на должность градоначальника. Народ это считал вопросом совершенно решенным, что бизнесмен вот-вот официально займет пост, и у горожан, вроде папаши Макс и его товарищей это обстоятельство вызывало неясные даже им самим чувства. С одной стороны, люди выставляли его жертвой и героем в одном лице после случившегося в «Бирже» и поэтому уважали даже пуще прежнего, хотя семейство Макаровых никогда не страдало от дефицита общественного внимания. В то же самое время в народе не забывали о тесной связи Майка с делами «СидМКом». И оттого опасались, – отец Максим как раз был в числе таких людей, – что бизнесмен даже сильнее Сергея Леонова закрутит в городе гайки корпоративного режима. В крайнем случае станет сквозь пальцы смотреть, как лютует рудная компания, пока боссы из Большого Кольца гребут деньги лопатой.

Обо всем этом и многом другом папаша Максим и говорил за ужином, хотя мнение его по многим вопросам было изучено домашними давно, и мнение это отнюдь не имело свойства меняться со временем. Все-таки кое-какие слова отца запали девушке в душу, хотя она того не желала. Говоря о личности будущего мэра, мужчина, в частности, заявил:

– Я всегда говорю! Нет у Запада врага хуже, чем сами фронтирцы. Спро́сите, почему? – (Никто, разумеется, не спрашивал). – Потому как народ тут, мать твою, либо тупой, либо трус. Честное слово! – смеялся он. В ход к тому времени пошла четвертая рюмка крепкого коньяку, так что папаша распалился не на шутку: – Хуже подонков, что прессуют рабочий люд от лица корпов, – сотрясая кулаком, вещал он, – только мерзавцы, что имеют власть помешать этому, но ничегошеньки не делают! Трусы! Гнал бы таких с фронтира, была бы моя воля! Да только кто мне власть даст! Что скажешь, Макс?

Девушка тогда ответила отцу напускным согласием, коим привыкла отвечать с детства, лишь бы папаша угомонился, однако на деле серьезно задумалась над его словами, потому как на месте того самого мерзавца, который, зная о корпоративном беспределе, бездействует ради собственной выгоды, внезапно увидела саму себя. Безусловно, думала Максим, она высказала старшине все, что думает о несанкционированной облаве, однако то были всего лишь слова – пустое несогласие, которое в конечном счете не изменило ситуации ни на йоту, в то время как законные права честного фронтирца теперь попираются без капли сожаления.

Это внезапное открытие немало встревожило Макс, и остаток ужина девушка не могла вымолвить ни слова. Она понимала, что отец никоим образом не мог знать о делах управления и ее неучастии в этих делах, но не могла избавиться от чувства, будто его слова были сказаны сегодня не случайно. Словно бы он увидел или почувствовал бушующий в дочери внутренний конфликт и не сумел промолчать. Следующие часы оказались для Максим настоящей пыткой. Залитые презрением глаза отца были для нее самым болезненным инструментом, и девушка, сославшись на неотложные дела, поспешила вернуться к патрулю, едва пробило одиннадцать. Она запрыгнула на байк и, заводя мотор, поймала себя на том, что день напролет только тем и занимается, что убегает от упрямо преследующей ее ответственности. Максим не в состоянии была больше выносить унизительного положения. Она понеслась вниз по мостовой, как часто добиралась до управления, однако сама не заметила, как пропустила один и второй повороты, и вскоре электроцикл как по своей воле выехал на окружную дорогу.

Максим точно знала, куда едет, и что именно предпримет.

Поместье Михаила Моргунова показалось на горизонте за пару километров до съезда с шоссе. Пускай из всего гигантского особняка только южное крыло подавало признаки жизни, девушка была уверена, что непременно застанет хозяина. Помня, что Марка Князева отрядили сторожить дороги вокруг владений бизнесмена, и незамеченной не проехать, Максим решила сперва обманом избавиться от коллеги. Она сошла с главной дороги и отправилась на поиски Марка возле старой борейской развилки.

Дело в том, что в былые годы, когда строительства окружного шоссе даже не водилось в планах рудной компании, фермеры были вынуждены, чтобы обеспечить удобное сообщение с городом, прокладывать дороги самостоятельно. Каждый поступал так, как считал выгодным для себя, потому в конечном счете за пределами Борей-Сити образовался до того запутанный клубок переездов, что даже с высоты птичьего полета с трудом разберешь, куда какой заведет. Место, где сходилось большинство путей, горожане нарекли Великой Борейской Развилкой. «ВостоковШтарк» поместили там, на перекрестке, три здоровенных щита, рекламирующих вакансии на шахте. После строительства нового окружного шоссе про эти дороги, разумеется, забыли. Во всяком случае, кто не являлся коренным борейцем. Одним из тех, кто продолжал пользоваться ими, чтобы незаметно проворачивать дела за городом, был Михаил Моргунов. В городе знали об уловке. Когда Князев отправился сторожить выезды из поместья, он подумал встать именно на старой развилке, ведь это было, по его мнению, идеальное место для засады. Максим решила так же, и, не теряя времени, отправилась на перекресток. Она не сомневалась, что застанет Марка врасплох.

Девушка добралась до места всего за четверть часа, и сразу убедилась, что не ошиблась с догадкой. Электроцикл, взятый Князевым, был неуклюже спрятан за одним из билбордов, в то время как законник ничуть не более умело затаился за валуном, чуть поодаль от развилки. Увидев приближающийся байк, Марк скрылся за глыбой, видимо, делая вид, что остановился отлить. Затем он разглядел Максим и с раздраженным видом вышел навстречу.

– Чего тут забыла? – недоуменно вякнул он, озираясь. – Всю разведку мне накроешь. В засаде сижу, не видишь!

Девушка, впрочем, посмеялась, мол, с тем же успехом Марк мог просто встать посреди дороги, надеясь, что его не заметят впотьмах.

– Будто сама профи… – обиженно бросил в ответ Князев. – Говори, чего хотела.

– Вообще-то, помочь, – солгала Макс.

Парень недоверчиво усмехнулся.

– Чего ржешь? – тогда наиграно возмутилась девушка. – Я не переменила мнения, коли хочешь знать. Но я ехала из дома, и мне стало жалко тебя, болвана. Думаю: торчишь тут, весь из себя шпион, небось, устал, голодный. Решила, хочешь освежиться. – Максим выразительно махнула рукой: – Но когда *таким* тоном встречают…

– Погодь-погодь, – ожидаемо перебил Марк. Он и впрямь выглядел уставшим и, верно, с трудом мог устоять перед подобным предложением. – Я не хотел обидеть, – сказал он затем. – Просто ты дала понять, что не полезешь в это дело. Вот думаю – странно.

Нахмурившись, девушка ответила:

– Почему? Я говорила, что близко не подойду к шахте, и я не подхожу. Я здесь, чтобы помочь тебе как другу. Повторюсь… – закатила глазки Макс, – если тебе по силам проторчать еще несколько часов без смены, я поеду. Дела найдутся.

Она сделала вид, будто и впрямь собирается уезжать, и в этот момент Князев сломался. Парень явно переоценил силы и терпение в делах, подобных этому, когда от законника только требуется, что пребывать в томительном ожидании неких событий. Марку хотелось хлебнуть кофе, умыться, почесать с кем-то языком минут пять. Он потерял бдительность. Дал обмануть себя, хотя в другой ситуации различил бы очевидную фальшь в поведении и тоне подруги.