Текст книги "Последние первые планетяне (СИ)"

Автор книги: Павел Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Подобный фронтир для Бориса Хоева стал чужим. Переждав немного после траура, он объявил, что уходит на заслуженный отдых. Как ни пытались Давыдов с Макаровым уболтать старика остаться, тот не соглашался. Новый мэр в отчаянии даже пробовал изобрести особую должность специально для Хоева – роль своего рода консультанта полиции, такого законника-фрилансера, как шуткой назвал это Майк. Борис был непреклонен. «Пришла пора насладиться миром и покоем, за которые сражался столько лет», – сказал он Давыдову. Молодой старшина признал, что целому Западу не убедить старика остаться. Они со всем торжеством проводили Хоева на пенсию.

Состав борейских законников, таким образом, сократился вдвое, и вскоре произошла еще одна неожиданность, хотя на сей раз приятная. Марк Князев, однажды утром явившись на службу, сообщил, что брат его пошел на поправку. Илья пока что не очнулся, однако, со слов врачей, появились объективные причины верить, что парень все-таки выкарабкается. Едва ли когда-нибудь он вернется к любимому делу – службе, – сказали в больнице, но Марк старался мыслить позитивно. Он предупредил старшину, что, как братец оклемается, ему понадобятся недели или даже месяцы отпуска, дабы помочь Илье на первых порах. Это было единственное из обстоятельств, при котором Давыдов остался рад потере очередного бойца.

После этого, впрочем, стало ясно, что борейский штаб ожидают большие перемены.

Утром примерно спустя три недели после случившегося в Проходе старшина и первый помощник Леонова прозябали в управлении одни, и каждый молча представлял, что ожидает их в ближайшие сутки.

Так получилось, что за пару дней до этого Большое Кольцо вдруг отозвалось на запрос дополнительных ресурсов для борейской полиции. Взяв в расчет потери последнего времени, включая даже уход в отставку старика Хоева, который, казалось, многие годы воспринимался корпоративными боссами скорее уж как офисная мебель, нежели полноценный офицер, было решено дать Николаю средства для найма трех новых сотрудников. Одного молодого офицера обещали перевести в Борей-Сити из центра немедленно, а двоих будущих коллег Давыдов мог выбрать самостоятельно из числа местных. Все бюрократические процедуры были соблюдены поразительно прытко, так что первые собеседования пришлись на ту же неделю, что и приезд новобранца с востока.

Следующие несколько дней обещали безумный цейтнот. Нервно хлебая кофе, Николай с Камиллой размышляли, как вдвоем управиться с тысячей возникших дел.

– Считаешь, хорошая была мысль? – вдруг, прервав получасовое молчание, заговорила Леонова. Она растерянно поглядела на сидящего напротив товарища, словно сама не поняла, о чем спросила.

Разумеется, не понял и Давыдов:

– Уточнишь?

– Приглашать Борисова.

Анатолий Борисов, глава службы безопасности «Биржи», был первым, о ком подумали офицеры, едва Большое Кольцо дало добро на пополнение. Они позвали бывалого чоповца на собеседование – он обещал прийти в управление в полдень.

– Твоя была затея, – удивился Николай. Он развел руками: – Которую я, кстати говоря, полностью поддерживаю. Я еще тогда подумал, что из него может выйти законник. Смелость, дисциплина, принципы. Все при нем, – посмеялся старшина.

– Даже не знаю, – тем не менее покривила носом девушка. – Он столько лет работал на Майка Макарова. Не боишься, что станет докладывать новому мэру о каждом нашем шаге?

– Спросила племянница *бывшего* мэра…

Камилла, насупившись, взглянула на старшину – Николай давно научился определять в этом выражении крайнее раздражение.

– Тут другое, – настояла девушка. – Когда Громов нанимал меня, то был уверен, что я всегда останусь верна команде. Не стану, так сказать, выносить сор из избы. Можно ли верить Борисову? Сомневаюсь. – Леонова осеклась: – Не то чтобы собиралась хранить тайны. Однако всякое случается, – заключила она.

Давыдов в задумчивости отхлебнул кофе.

– Взгляни на это иначе, – через паузу вымолвил он. – У нас появится связующее звено с мэрией. Рычаг давления, – невольно ухмыльнулся Николай. – Макаров нараздавал обещаний за эти недели, о чем скоро пожалеет. Почему бы одним из тех сожалений не стать финансовой поддержке полиции? Тут Борисов и выйдет на сцену. Поглядим, что выйдет. В конце концов, – махнул рукой Давыдов, – ничего еще не решено. Не стоит нагнетать.

– А кто нагнетает-то?! – вскрикнула Камилла и тотчас пожалела.

Отставив кофе, старшина покосился на девушку и нахмурил брови.

– Тебя же беспокоят не дурацкие собеседования? – спросил он.

– Например? Анализируйте, док…

– Брось! – вспылил Николай. – Три недели прошло с сама-знаешь-чего. Я не давил и не поднимал тему. Признаться, мне самому требовалось немало обмозговать. – Старшина тяжело вздохнул и придвинулся к подруге. – Убегать вечно не выйдет. На всем чертовом свете только мы знаем, что было в тоннеле. Убит безоружный. Не обсудим – сожрем себя изнутри.

Леонова тем не менее не сдавалась. По какой-то причине разговоры о произошедшем с Моргуновым она считала непререкаемым табу.

– Нечего обсуждать, – пробормотала она. – Детсад… Что сделано – то сделано.

– Мы приняли немыслимое решение. Без слов, обсуждений или взвешиваний всех «за» и «против». Мы прислушались к инстинктам… и сделали правильный выбор.

Девушка явно хотела проигнорировать реплику Давыдова, однако на сей раз не смогла. Наконец, посмотрев на собеседника, она выпалила:

– Так ты себя убедил?! – Камилла сделала глубокий вдох и, остыв, покачала головой: – Я не жалею, как поступила. Моргунов был прав. Он точно расписался на смертном приговоре самому себе, но сказал верно. Сукин сын вышел бы сухим из воды. Рудная компания спустила бы все на тормозах. Мы были глупцами, – грустно посмеялась Камилла. – Чересчур надеялись на порядочность «СидМКом». Дерьмо! Следовало действовать умнее.

– Мы действовали как могли, – отозвался Николай. – Но все же с умом.

Леонова пожала плечами:

– Я так не чувствую. Ты все болтаешь про инстинкты… – (Старшина развел руками и кивнул, мол, все так). – Но что есть инстинкт? Разум или чувства? Как по мне, – сама ответила Камилла, – это сущие эмоции. Мы приняли решение не потому, что старались защитить город или «рудников», или самих себя. Мы желали отомстить. С перестрелки на шахте, когда погиб Антон, мы только думали о том, чтобы прикончить его. Можешь врать мне в лицо, но не ври себе, что это неправда. Я чувствую то же. Я была там с тобой. Черт, – пространно вымолвила девушка, – ты не представляешь, как славно было сообщить Диане, что убийцы получили по заслугам. Разумеется, я не раскрыла *всей* правды. Она думает, будто я стреляла, спасая тебя от пули. Ты бы видел ее лицо. Она была зла, но благодарна. Она знала, что Антона не вернуть, и все-таки радовалась, что подонка, виновного в его гибели, больше нет. Мне было за счастье сообщить ей. Это нездоро́во, – схватилась за голову Леонова.

Давыдов, разумеется, поспешил разубедить подругу:

– Злиться – естественно. Мы просто люди, – с досадой произнес Николай. – То, что мы законники, не отменяет сего. Если Громов забыл поведать об таком… Что тут сказать? Видно, он был не так хорош. Впрочем, никто не идеален. – Давыдов напутственно потрепал Камиллу за плечо: – Сделай одолжение. Не смей думать, будто принятое там решение рождено одними эмоциями. Был и холодный расчет. Понимание, что мы должны поступить плохо ради общего блага. Время рассудит, правы ли мы. Сейчас… – старшина выдержал приличную паузу, чтобы Камилла наверняка услышала его, – мы нужны Борей-Сити как никогда. У нас немало работы. Нет времени на самокопание.

– Думаешь, все придет в норму? – спросила девушка.

– Нет, – не задумываясь, ответил Николай. Хотел бы ответить иначе – правда, – однако не смог. – Увы. Как раньше, не будет, – вместо этого заключил старшина.

Эти слова уже в большей степени относились к нему самому, потому как вечером того дня он принял судьбоносное решение, о котором затем жалел долгое время.

56

После откровенной беседы отношения Давыдова и Камиллы пошли на лад, и, пожалуй, вскоре между ними выработалась такая неразрывная химия старшины и первого помощника, о какой на фронтире вполне могли бы слагать легенды, но, впрочем, отчего-то не стали. Они проводили вместе много времени вне службы, и в городе даже поползли пикантные слухи по поводу полицейской парочки, однако, конечно, ни одна из таких нелепых сплетен не являлась отчасти правдой. Попросту после назначения нового градоначальника в Борей-Сити иссякли всякие поводы для жадных народных пересудов, и Николай с Леоновой попали под горячую руку толпы и одолевшую ее скуку. Ситуация усугублялась тем, что Камилла в очередной раз разругалась в отношениях, и потому немало свободного времени проводила либо в компании пребывающей в трауре Дианы, либо собственно старшины. Их с Давыдовым встречи, однако, не имели ничего общего с тем бредом, что сочиняли в «Пионере». Девушка всего-то помогала приятелю найти в городе новое жилье. Теперь, когда позиция Николая на посту не вызывала у Большого Кольца сомнений, молодой начальник впервые задумался, что пора обосноваться в городе всерьез и надолго.

Запущенный между тем процесс пополнения рядов пошел своим чередом, и в течение пары недель управление радушно отворило двери троим новобранцам. Одним из них все-таки стал вчерашний телохранитель мэра, Анатолий Борисов. Совпало, что, идя на собеседование, мужчина был готов дать незамедлительное согласие на вступление в ряды полиции, однако до последнего его мучил один скользкий вопрос. Если Камиллу как первого помощника заботила вероятность, что Борисов намерен шпионить в пользу градоначальника, то сам же Анатолий, наоборот, опасался, что его берут на службу лишь в качестве рычага давления на мэра. Когда обоюдные беспокойства раскрылись, положение оказалось скорее комичным, чем требующим какого ни то разрешения. Стороны условились не поднимать этой темы. Борису предоставили полнедели на раздумья, однако мужчина явился на другой день и подписал бумаги. Его взяли на испытательный срок, хотя всем было понятно, что Анатолий задержится в законниках как минимум до конца пятилетнего контракта.

Еще один новобранец присоединился к управлению в конце той же недели – зеленого парнишку, которого по злому совпадению звали Михаилом, прислали прямиком из академии в Большом Кольце. На фоне этого жалкого дитя мегаполисов даже Николай Давыдов, сам без году неделя на Западе, стал вдруг казаться закоренелым фронтирцем. Мальчишка пребывал в ужасе от назначения в Борей-Сити, и первые недели ходил, не отнимая руки от кобуры, будто опасался, что его пристрелят на улице за косой взгляд или в кофейне за недостаточно щедрые чаевые. Неизменно как на парад: в галстучке и начищенных до блеска сапогах, – он прослыл в народе посмешищем. Сколько ни пытался старшина вразумить парня – все без толку. Новичок оказался повернут на корпоративной этике; следовал уставу, точно Священному писанию, и каждый чих местных законников документировал и передавал Большому Кольцу. Николаю в конечном счете пришлось приставить к нему Лектора едва ли не на постоянной основе, дабы машина следила за салагой. Такому человеку на фронтире нарваться на беду – раз плюнуть. Все же не могли корпоративные боссы обойтись без подвоха, как-то между собой посмеялись Давыдов с Камиллой. Мол, сподобились прислать новичка по первому зову, но зато какого-то «альтернативно одаренного».

Последний выбор Николай с первым помощником сделали самостоятельно, однако уже не из числа резидентов Борей-Сити. Как выяснилось, давнишняя подруга Камиллы, с которой они учились в средней школе и даже одно лето были не разлей вода, также стала законником после отъезда из города. Последние пару лет она с достоинством отслужила далеко на севере фронтира, в некоем захолустном пограничном городишке, где наиболее громким делом за год бывает пропажа полудюжины кур с одной из ферм. Когда новости о произошедшем в Борей-Сити оглушительной волной прокатились по Западу, девушка – ее звали Кристина – связалась со старой знакомой, и они начали активную переписку. Камилле казалось неудобным просить Крис возвратиться в родные края, но вскоре по сообщениям девушки стало ясно, что та спит и видит, как бы только уехать обратно на юг: подальше от свирепых зим, диких непроходимых лесов и столь популярных на севере резерваций без синтов. Крис месяцами ожидала очереди на перевод, однако девушку раз за разом отбрасывали в конец списка, ссылаясь на недостаток кадров. Впрочем, не бывает худа без добра. Произошедшее в ее родном Борей-Сити наконец задвигало ржавые шестеренки бюрократической системы, и с небольшой помощью Давыдова ее согласились отпустить на юг. Крис выехала первым же поездом, будто все время сидела на чемоданах. Всего через полнедели она приступила к работе в борейском управлении.

С ее прибытием штаб был укомплектован, и впервые с событий в Проходе Николаю с Леоновой выдалась возможность взять выходной и перевести дух.

Однако не все представлялось радужным в жизни молодого старшины. Там, где служба законников под его началом обретала прежние уверенные черты, сам Давыдов вынужден был разбираться с делами на личном фронте. Та сторона незримых последствий приключившегося с Моргуновым совершенно не устраивала его.

Дело в том, что решение, принятое на пару с Камиллой, серьезно сказалось на взглядах Николая на спокойную мирную жизнь. Он редко говорил об этом даже с напарницей, однако по итогам произошедшего Давыдов по-новому взглянул на своего предшественника, Громова, а также на то, что сопутствует их должности. До всего имевшего место на шахте и позднее, в Проходе, то есть до злополучного дня облавы, Николай наивно полагал, что отказ Василия от простых радостей жизни был не столько вынужденной мерой, сколько вполне взвешенным и осознанным выбором старшины. Он считал бывшего начальника по-своему самоотверженным человеком, готовым поставить на кон собственную жизнь ради товарищей-фронтирцев, – как, увы, и вышло, – и одной из многочисленных принесенных им жертв за период службы стало собственное его счастье. Давыдову хотелось думать, будто дело тут обстоит исключительно во внимании, которое человек, на чьи плечи легла ответственность за целое поселение, обязан распределить между семьей и долгом. В балансе, который следует соблюсти. Мол, приходишь домой поздним вечером, уходишь ни свет ни заря, витаешь в облаках, приносишь службу да гнетущие мысли с собою в дом, отравляешь ими близких. Вне всякого сомнения, существуют люди, полагал Николай, которым с легкостью умелого циркача дается жонглировать разными сторонами жизни. Просто Василий Громов оказался не таким.

Меж тем Давыдов со всем отчаянием верил, что он как человек слеплен из совершенно иного теста. В последний месяц до облавы у них все так прекрасно складывалось с Бобби, что офицер помыслить не мог разрывать эти отношения в случае, если «СидМКом» оставит его в Борей-Сити. Однако со случившимся в Проходе к Николаю пришли решительные сомнения. То, с какой внешней легкостью далась предпринятая мера, не на шутку перепугало старшину. Только теперь он вдруг задумался, что, видимо, все это время основательно ошибался на счет Василия Громова и его мотивов. И что, наоборот, Антон Минин зрел в корень, когда говорил, что не рвется к месту начальника отнюдь не в последнюю очередь из-за тех секретов, которые придется хранить, будучи на таком посту, от близких. Он едва пережил недолгую пару недель в роли старшины, когда приходилось утаивать от Дианы готовящийся против Моргунова шаг. Но как способен человек хранить такую тайну, какую теперь вынужден Давыдов? Как станет он скрывать ее годами, даже десятилетиями? От этих мыслей у старшины голова шла кругом. Каждую ночь, в постели, или днем, разгребая отчеты, Николай с ужасом представлял момент, как однажды правда раскроется, и Бобби станет смотреть на него со страхом и презрением, и это окончательно добьет в ней веру в людей. Какова бы ни оказалась цена, Давыдов не желал допустить подобного. Он думал без продыху, страдал и просчитывал возможности, однако не сумел найти лучшего решения, чем то, что первым пришло в голову.

Николай нехотя принял судьбу: иного варианта нет. Вечером ближайшей пятницы, как Бобби выступит в «Пионере», он решил, что сообщит о намерении разорвать отношения.

Бобби исполняла свою прелестную «Осеннюю балладу», как Давыдов зашел в бар и по привычке влюбленно улыбнулся ей. Толпа несвойственно молчала, вслушиваясь в неспешную лирическую песню, и потому Николай даже на минуту-другую задержался в дверях, чтобы не нарушать атмосферы всеобщего созерцания. Когда девушка подошла к финалу, – офицер уже выучил ее песни наизусть, – он медленно прошел к барной стойке и попросил стакан содовой. Нервы были ни к черту, но из каких-то странных соображений самобичевания Давыдов хотел, чтобы в преддверии тяжкого разговора голова оставалась трезвой.

Первая часть выступления подошла к концу и, пересчитав обильную порцию чаевых от тех, кто поспешал домой пораньше, Бобби спустилась со сцены. Она отправила в зал парочку воздушных поцелуев – знала, что Николая это задевает, – и игривой походкой, какая бывала у нее только в вечера выступлений, подошла к офицеру. Встревоженный его вид бывал нередок в последнее время, однако сегодня он казался особенно трагичным. Бобби захотелось немедля развеселить Давыдова. Она опустилась на соседнее сиденье и, перехватив предназначавшийся парню стакан, неспешно отпила. Очень кстати, как бы заулыбалась она взглядом, самое время промочить горло. Давыдов остался хмур и взял девушку за руку.

– Можем выйти… поговорить? – спросил он.

Подозревая неладное, Бобби тем не менее попросила бармена присмотреть за гитарой.

Они вышли сначала на тротуар перед заведением, однако небольшая компания кутила там в алом свете неоновой вывески, потому молодым людям пришлось перейти улицу, чтобы остаться наедине. Николай, пока шли, сохранял молчание, и по его мрачному, устремленному строго вперед взгляду можно было понять, что разговор ожидается не из приятных. Бобби изо всех сил старалась не спешить с выводами, но мысли сами плодились в ее голове, и одна была неприятней другой. Она мечтала, чтобы прогулка никогда не кончалась, ведь тогда, может, не начнется разговор. Давыдов наконец остановился, и сердце ее захолонуло.

– Пока не сказал то, что собрался, – между тем нескладно начал офицер, – хочу, чтобы ты помнила… последние месяцы были особенными. – Он осекся: – То есть да, много всякого дерьма приключилось. Такого, от чего хочется повернуть время вспять. Антон… и прочее. Но то, что между нами… Я бы переиграл ни секунды.

Бобби обреченно посмотрела на парня:

– Обязательно продолжать? – вымолвила она.

– Так будет лучше.

– Для кого?

Николай улыбнулся, очарованный ее упорством, однако он обязал себя не сдаваться ни при каких условиях.

– Все стремительно меняется, – потому проговорил он. – Большое Кольцо возлагает на меня серьезную ответственность. Они видят: после истории… – старшина невольно запнулся, – с Моргуновым… власть рудной компании сильна как никогда. Ты и сама могла заметить. – (Бобби безыинтересно кивнула). – Они ждут, что я сберегу хрупкий мир.

– А ми с Сашей помешаем?

– Чепуха! Нет! – выпалил Давыдов. Он сразу смекнул, что было бы проще подтвердить опасения девушки и заставить возненавидеть себя, однако не сумел. – Глупости, – бессильно повторил офицер. – *Я* помешаю вам.

Бобби закатила глаза:

– Нонсенс.

– Мы за неделю не провели вместе десяти часов вне «Пионера». Я практически ночую в штабе. – Николай устало покачал головой: – Город как никогда зависим от законников. Надо показать, что мы владеем ситуацией. Еще новобранцы…

– В’ечно тебе не хватает времени.

Давыдов всплеснул руками:

– Порой кажется, я на службе двадцать четыре часа семь дней в неделю!

– Это не навсегда, – никак не сдавалась Бобби. Она старалась говорить спокойно, будто разговор нисколько не пугает ее: – Скоро все устаканится. Новички освоятся. Мила свикнется с обязанностями, шумиха уляжется. Призраков не видели много м’есяцев. – (Старшина вдруг вздрогнул – очередная тайна ненароком кольнула его, точно забытая в одежде булавка). – Ми все наверстаем, – заключила девушка.

Она заботливо коснулась щеки Николая, успокаивая его, но офицер отстранился. Знал, что если позволит Бобби проявить нежность, то не сдюжит.

– В сущности, неважно, – вымолвил он. – Не могу просить ждать бог знает сколько… целую вечность. Чтобы затем упрекать друг друга? К чему? Сохранить, что едва началось?

– Вот как ти считаешь? – наконец с обидой спросила Бобби. – Ничего особенного. Так, началось-закончилось. Ну-ну! – Девушка, насупившись, скрестила руки на груди. Стало ясно, что она пойдет в ответное наступление. – Я это иначе вижу! – тотчас выпалила музыкантша. – Думаю, таков бил расчет, Дэвидоф! Позабавить себя мимолетной страстью, пока прозябаешь в этом захолустье! Только вдруг это стало отв’етственностью! Ти струсил! Видимо, всегда так поступаешь!

Николай испуганно огляделся. Он предугадал, что разговор выльется в нежелательный спор, однако надеялся, что девушка не затронет вопрос его позорно скрываемого прошлого. А это, несомненно, было оно.

– Что ты имеешь в виду? – тем не менее с надеждой уточнил офицер.

Бобби хищно ухмыльнулась:

– Не притворяйся. Злополучный вечер, из-за которого ти угодил в Борей-Сити…

– Я напился, – пожал плечами Давыдов. – Сглупил.

– Ох! Я ничего не сказала, чтоби не обидеть. Все ми с тараканами в голов’е. – Девушка заговорила так быстро, что в какой-то момент попросту запыхалась. Она живо перевела дух и, фыркнув, договорила: – Себе не лги, Дэвидоф, – сказала. – Проще станет жить. Признай, что просто испугался повишения.

Старшина ожидаемо замотал головой, мол, какая ерунда.

– Я хотел повышения, – через паузу бросил Николай.

– Хотел. В той же мере, в какой боялся отв’етственности. Сейчас я вижу это отчетливо. Ти поступаешь так же. Трусишь! – Бобби обреченно всплеснула руками: – С этим я ничего не поделаю. Так что ти прав…

– Неужели?

– Лучше разбежаться, пока не поздно, – пояснила девушка. Отвернувшись, добавила: – Пока кому-то не сд’елалось больно.

Давыдов не сумел подобрать ответных слов, и потому над центральной площадью на время повисло трагическое молчание. Бобби уставилась в пустоту вечерних улиц Борей-Сити и стала разглаживать спадающие на плечи пряди волос – она делала так неизменно в минуты особого волнения или в смятении. Николай давно признавал эту глупую, но милую привычку. Ему захотелось тут же обнять девушку, успокоить, заверить, будто он наговорил чепухи, все это ошибка, минутное помутнение рассудка, происки зловещих сил, любая иная несусветная чушь, способная оправдать его слова. В последний момент, однако, старшина сдержался. Чуть отступил назад, ожидая погасить вспыхнувший было порыв, и попросту тяжело вздохнул. Его молчание окончательно прояснило, что спорам конец.

Пронеслась вечность, прежде чем Бобби решилась разбить тишину:

– Мне пора, – просто вымолвила девушка. Произнесла это спокойно, почти буднично, словно ничего не случилось, однако было ясно, что в ее слова вложен гораздо более глубокий смысл. Это было прощание. – Заругают, что пропала.

– Ступай, – только сумел выдавить из себя Давыдов.

Девушка осуждающе поглядела на офицера и торопливо зашагала прочь. Она старалась гордо держать подбородок поднятым, как делала всегда, притворяясь перед публикой роковой дамой, но даже со стороны было заметно, что плечи ее поникли, а движения лишены прежней живости, будто частичка жизни покинула ее тело после этого внезапного объяснения. Трудно было понять, злится она на Николая или попросту разочарована им, что даже немного жалеет. За годы с тех пор, как покинула родные края, она в совершенстве овладела навыком скрывать переживания, чтобы не быть уязвимой.

Оттого, когда Бобби, пройдя дюжину метров, неожиданно замедлила шаг и обернулась, лицо ее выражало не больше эмоций, чем если бы являлось ликом безыскусно выполненного бронзового изваяния. Это внешнее безразличие испугало Николая. Он сделал шаг навстречу, чувствуя, что девушка хочет сказать что-то.

– Сд’елай нам одолжение, Дэвидоф, – наконец, подобрав слова, вымолвила Бобби. Она оставалась пугающе серьезной. – Город заждался мира и покоя. Не трусь снова. Не сбегай.

Николай хотел было улыбнуться, сказать, что не подведет, но не успел. Девушка мигом развернулась. Он понял, что она не услышит его слов. Бобби ускорила шаг. Бирюзовое платье скрылось за кроной растущего возле дорожки деревца.

Давыдов приподнял взгляд и невольно выругался. Он вдруг осознал, что ему прекрасно знакомо это деревце. Вообще место, где они стояли и вели мучительный, бесконечно тяжкий разговор. Он опустил голову, и перед ним была скамья – та самая, на которой Бобби курила в вечер их первой встречи. Такая же прекрасная, строгая и немногословная. Той коронованной звездами ночью он ворвался в ее жизнь на этом самом месте и теперь здесь же разбил сердце.

Медные гиганты-старатели оказались невольными свидетелями как началу, так и концу этой несчастливой истории любви.

57

Несмотря на одолевшую Давыдова хандру, дела в следующий месяц заметно пошли на лад. Город медленно, но верно свыкся со всеми произошедшими изменениями. Повседневная жизнь Борей-Сити приняла тот спокойный вид, которого не знала со дня пропажи Громова, но по которому многие, не признаваясь, скучали, как по пресловутым «старым добрым денькам».

Важные вести вскоре пришли из Большого Кольца. Специальная комиссия, созванная в связи с делом Моргунова, поставила точку в нашумевшей истории. Последние очевидцы были опрошены, ранее неотмеченные обстоятельства – рассмотрены, взрывоопасное политическое положение на фронтире – учтено, и чиновники корпорации вынесли долгожданный вердикт. Михаила Моргунова посмертно признали ответственным за все злоключения, случившиеся с Борей-Сити после таинственного исчезновения начальника Громова. Стравливание фермеров, подстрекательство к беспорядкам, покушение на будущего мэра, ведение антикорпоративной подрывной деятельности. Бизнесмен был прав, потешаясь над обвинениями в свой адрес. Его практически заклеймили врагом фронтирского уклада жизни. Образ Михаила в последующие недели был так усидчиво втоптан в грязь проплаченной «рудниками» прессой, что человеку, прибывшему в Борей-Сити издалека и не заставшему всех событий воочию, могло показаться, что город избавился от многолетней тирании самого Дьявола во плоти. Это был не совсем тот итог, которого добивались полицейские, думая стравить бизнесмена с «СидМКом». Впрочем, того, что случилось, было не воротить, и потому держать язык за зубами теперь всем, включая Давыдова, казалось неизбежным меньшим злом, на которое следует пойти, чтобы сохранить в поселении установившийся баланс сил.

Между тем никто из офицеров не стал бы отрицать, что в целом они избавили город от бессчетного числа темных личностей, промышлявших нечистыми делишками для Моргунова. Все, кто был захвачен в особняке бизнесмена, понесли то или иное наказание. Не имея больше влиятельного покровителя, наемники в большинстве решились на сделку с Большим Кольцом. Те, кто успел оговорить нанимателя в первую волну чистосердечных признаний, отправились отбывать сроки в трудовые зоны на Востоке, что было для них, несомненно, немалой удачей. Остальных же оставили на фронтире: быстро распределили по перевоспитательным колониям разного класса строгости, разбросанных по Западу. Там они остались отрабатывать долг перед рудной компанией. Ироничное наказание для замышлявших против корпоративного режима.

Неожиданно порядочно «СидМКом» распорядились наследием собственно Моргунова. В городе предполагали, что мстительные «рудники» бросят его имущество и недвижимость на растерзание местным воротилам словно бы в назидание будущим бузотерам, однако Большое Кольцо, по-видимому, решило не портить нежданно сложившейся благодетельной репутации. Они заморозили активы бизнесмена, опечатали поместье, близлежащую ферму, значительную площадь Треугольника, где руководил Михаил, а кроме того, привлекли управление Николая, чтобы прилюдно опломбировать шахту. При всем этом ни единого юкойна не было изъято из его состояния. Богатство Моргунова сохранили ровно в том виде, в котором оно скопилось на момент его смерти, и рудная компания даже оплатила услуги особого адвоката-сыщика, дабы отыскать наследников оставленных бизнесменом миллионов. В Борей-Сити на этот счет вели всякие толки, но большинство сходилось на том, что дела Михаила рано или поздно уйдут его сестре, коли ее разыщут. Однако по истечении многих месяцев бесплодных поисков горожане отчаялись ожидать, что когда-нибудь состоянию бизнесмена найдется законный наследник, и потому даже преисполнились к Моргунову некоей жалостью, которой никогда не бывало при его жизни. А вместе с тем стали жадно потирать руки, предвкушая, что вскорости никому не нужное богатство задаром уйдет с молотка.

За этой обычной фронтирской рутиной, сезонными переменами настроений и прочими делами минуло немногим больше месяца, и авантюры взбунтовавшегося дельца окончательно сошли с уст народной молвы. На фоне охладевшего интереса к аферам бизнесмена Призраки Охоты, которые, в сущности, уже не являлись Призраками в прежнем значении, развернулись на раскопках как следует. Люди Констанции, стремясь не нарушать покоя рудной компании, приглядывающей за моргуновской шахтой, пробились к шаттлу с другой стороны хребта. Там они обустроили лагерь: опорный пункт, отвечающий за переправку обнаруженных артефактов на поверхность.

Как предполагалось, улов жителям Сима достался более чем внушительный. Работы по извлечению обломков вели денно и нощно, и все же находкам, казалось, не будет ни конца, ни края. Грузовики с добытым добром один за другим перегоняли в город под покровом ночи, и Сим вскоре превратился в большую сортировочную фабрику. Со слов Констанции, волонтеры мигом заразились энтузиазмом – впервые со дня обрушения шахты у жителей действительно появился смысл к существованию. Многие верили, будто сама фронтирская земля воздает им за годы терпения и прошлые невзгоды, предоставляя шанс возродить родное селение из пепла нищеты и разрухи. Даже сертифицированный циник Сергей Леонов вынужден был признать, что тут впрямь улавливается толика небесной справедливости.

Между тем из всех, кто прямо или косвенно знал о тайной операции Призраков, только Николай Давыдов никак не мог добраться до раскопок, чтобы взглянуть на проделанный труд воочию. Из-за глубокой тоски, одолевшей его после расставания с Бобби, старшина проводил немало времени в бесплодных раздумьях касательно того, верно ли поступил, иными словами, во внутренних спорах с собственным эгоизмом, и потому не успевал многого, что при прочих обстоятельствах уже давно было бы сделано. Так, наконец подыскав себе в городе пристойное жилье, – а жизнь в общинном доме уже порядком осточертела Давыдову, – он тем не менее не спешил меблировать его и обустраивать. Это заметно злило Камиллу, поскольку она надарила старшине на новоселье целую гору сборного гарнитура. Николаю пришлось признать, что его руки не доберутся до него в ближайшем будущем, а потому он переселил к себе Лектора ради помощи по хозяйству. Андроид был вовсе не против посожительствовать с человеком.