Текст книги "Последние первые планетяне (СИ)"

Автор книги: Павел Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

– Правильно ли понимаю, господин Леонов: вы считаете, лучше отпустить ситуацию? Не преследовать Ящинских в связи с открывшимися фактами?

– Это исключительно мое мнение, – не сразу отозвался градоначальник. – Я опираюсь на многолетний опыт работы с вашим предшественником, и, чес-слово, мне кажется, это один из тех моментов, когда лучше пойти на компромисс ради общего блага. Поддержи, Минин, – обратился он к первому помощнику.

Впрочем, Антона не требовалось убеждать принять эту сторону:

– Согласен, господин мэр. Мы обсуждаем эту опцию вот уже пару дней.

– Тогда решено, – всплеснув руками, подытожил Николай. – Попробуем сгладить углы и поглядим, что выйдет.

Теперь уже Леонов с Мининым многозначительно переглянулись. В этот миг Давыдов сильнее всего с заступления на должность напомнил старшину Василия Громова.

Сойдясь на том, что таковому нехитрому плану по извлечению выгоды из невыгодных обстоятельств стоит дать шанс, к теме конфликта фермерских семей больше не возвращались. Неприятный разговор уже вскоре вернулся к прежнему состоянию, когда каждый, независимо от наполнения беседы, думает о чем-то своем и болтает скорее на автопилоте.

Пока Леонов страстно повествовал о путешествии на север фронтира, допуская теперь гораздо больше пикантных подробностей, нежели он мог позволить перед супругой, Николай размышлял по большей части о том, что, раз буря окончательно стихла над Борей-Сити, самое время влиться наконец в неспешный ритм местной жизни. Задуматься о будущем, которое его ждет, если ближайшие месяцы не принесут кардинальных перемен. Потом первый помощник стал рассказывать, как участие в перестрелке заставило всерьез пересмотреть взгляды касаемо помолвки с Дианой. Сказал, пришло время сыграть ожидаемую всеми свадьбу. И уже Леонов, в свою очередь, кивая и поддакивая молодому человеку, принялся раздумывать о своем, мэра, наследии: не должно так случиться, чтобы ссора между фермерами, пролившая немало крови, осталась определяющим событием на его управленческом веку. В конце концов Давыдов взял слово и стал вспоминать былые – еще недавние, но такие далекие – времена жизни в Большом Кольце и все вещи, по которым скучает, а Антон Минин, делая вид, будто рассказ старшины интересен ему, на самом же деле думал, что им с начальником в скорейшие сроки необходимо собраться с духом и отыскать замену Илье Князеву. Тот, очевидно, если даже выйдет из комы, уже никогда не облачится в полицейскую форму.

Разговор в конце концов проделал полный круг, и право голоса возвратилось к Сергею Леонову. Его рассказ про забастовку магнитнодорожников в ряде северных городов внезапно перебил рокот Давыдовского коммуникатора. Николай, огорченный не столько тем, что была испорчена занятная история градоначальника, а что звонок оборвал его самого́ на полумысли о загадочной певице Бобби, с которой они давненько не сталкивались, недовольно взглянул на экран и покачал головой. Звонила все еще дежурящая близ каньона Максим – уже третий раз за смену и, верно, сто тысячный за те дни, что прошли с перестрелки. С тех пор, как ситуация с противостоянием фермерских семей разрешилась, своенравная девушка вела себя еще более чудаковато, чем обычно. Она звонила бессчетное число раз на дню: то старшине, то Минину, то Камилле, – и всякий раз с какой-нибудь ерундой, вроде того, что один из синтетиков-ищеек не вернулся на плановую дозарядку, а потом выяснилось, что он сорвался в ущелье и заглох на полпути в позе карабкающегося по склону не то человека, не то паука. Поначалу Давыдов полагал, что Максим компенсирует отсутствие при штурме имения, где, она чувствовала, ее не хватало. Затем старший офицер решил, что девушке просто наскучила возня с андроидами и предложил Камилле подменить ее. Макс наотрез отказалась, заверив, что никто, как она, не почувствует себя на пустоши в своей тарелке, и все согласились. В конечном счете Николай решил, что проще отвечать на бесконечные звонки и бессмысленные доклады, нежели гадать, что с Максим не так, и как это исправить.

Он отвечал. На каждый звонок до этого самого вечера в гостях у Леоновых. Отвечал из дома, из управления, из «Пионера», будучи в пути куда-нибудь по делу. Но почему-то сейчас, сидя на заднем дворике поздним, но все еще теплым вечерком, выслушивая очередной из ряда вон чванливый рассказ градоначальника, Давыдов не подумал поднять трубку. Скорее всего, не хотел рушить сложившегося ощущения семейного покоя, которое всецело поглотило его и опьянило, как не сумело даже домашнее вино.

Тем не менее, стоило коммуникатору стихнуть в кармане, странное чувство кольнуло у Николая в груди, словно умудрился пропустить единственный вызов, который действительно стоил ответа. Он совершенно не удивился, когда в дверном проеме, выводящим с веранды во двор, уже через минуту показалась фигура Камиллы. Девушка оставалась в тени, но Давыдов, единственный сидящий лицом к дому, сразу узнал ее: высокую и вечно напряженную, словно согнутый прут. Что-то странное теперь было в Леоновой. Редкая неуверенность, как будто она мыслями вернулась на ферму Ящинских, в ту самую комнату, где они обнаружили Сая и его дочь. Этот момент, когда Камилла опустилась над телом и поняла, кто это, был единственным за все время, чтобы Николай наблюдал коллегу обескураженной, под властью обыкновенного первобытного ужаса, как все смертные.

Леонова между тем ступила вперед, и на появившемся в свете наружных фонарей лице Давыдов легко прочитал подтверждение своему предчувствию. Девушка вытаращилась перед собой, но в то же время куда-то в пустоту; была растеряна, точно не понимала, где находится. Мужчины уставились на нее: с общим гложущим чувством, что случилась очередная беда.

– Максим звонила, – пробормотала тогда Камилла, проглатывая окончания слов. – Они отыскали Громова. Тело. Мертв. Убит, – пролепетала она уже вполголоса.

Весь город перешел на шепот на этих словах, которых не мог слышать.

Во всяком случае, никогда Борей-Сити не казался Николаю таким тихим местом, как в вечер, когда завершились поиски начальника полиции Василия Громова.

Глава шестая. В ожидании ветра перемен

«Многие удивятся, но легендарная преданность фронтирцев родине – один из главных мифов, развенчанных мною в странствиях по Западу. Вопреки расхожему мнению, эти люди ненавидят землю, на которой родились, точно так, как мы, дети цивилизации, ненавидим грязные подъезды и очереди в сетевых кофейнях. Другое дело, что, как мы, они никогда не знали иной жизни. Потому мирятся с тем, что имеют – лишь бы не иметь еще меньше…»

Р.Р.

Из заметок о Западе, 22** год

27

Всю неделю после обнаружения пропавшего законника Николая Давыдова посещали тревожные сны, и ночь перед похоронами не стала исключением. Николай вскочил ни свет ни заря. Улицы Борей-Сити оставались еще поглощены утренним полумраком, и, только подойдя к приоткрытому окошку вплотную, можно было услышать, как тихонько цокают по мостовым каблуки первых прохожих.

Давыдов сел на кровати и растерянно огляделся. Мелкая комнатушка общежития, куда начальство пристроило его на время расследования, давно стала привычна ему, однако все же случались редкие дни, когда спросонья Николай не узнавал ее. В такие нечастые моменты со странной тоской он вспоминал прошлую квартиру в Бинисе. Тоже служебное жилище, только большое и ухоженное, оно было наполнено воспоминаниями о событиях многих лет жизни в мегаполисе. Бурные вечеринки, неожиданные знакомства, постыдные случаи, гневные ссоры. Различные вещи в той квартире, порой даже неизвестно откуда взявшиеся, содержали в себе память о развернувшихся вокруг событиях. В этом состоит определенное очарование родного гнезда, порой задумывался Давыдов. Приходишь домой, отягощенный дурными мыслями или просто не в духе, и окружающие предметы, навевая истории, невольно помогают забыться. В этом смысле комната общежития была совершенна пуста и безлика. В каком бы измученном состоянии Николай ни возвращался со службы, комната не дарила ни капли покоя – ничем не радовала. Давыдов неизбежно оставался один со своими переживаниями. В последние недели одиночество стало для него особенно мучительно.

Поднимая в памяти злоключения последнего времени, Николай доковылял до ванной и привычным хлопком зажег свет. Он уставился в появившееся в зеркале отражение и отчего-то в первый миг ужаснулся ему. Как всякий раз за последние дни, таращащийся в ответ человек показался незнакомым. Было ли дело в хроническом недосыпании или общем настроении, но Николай Давыдов в зеркале выглядел явно старше себя настоящего. Бледный, с синюшностью под пустыми глазами и морщинами внизу лба, он был совсем уж измучен и потерян. Николаю хотелось, чтобы кто-то пожалел его, но глупо полагал себя недостойным внимания на фоне того, что приключилось с достопочтенным Василием Громовым.

Хотя пора выдалась не в меру богатой на события, первые сутки после злополучного звонка Давыдов помнил, будто это произошло накануне вечером. Он еще видел себя сидящим в кресле на заднем дворе дома Леоновых, видел растерянное лицо Камиллы, принесшей вести, и перекошенную от испуга физиономию мэра. Помнил, как первый помощник истошно мотал головой, словно пытался пробудиться от мучительного кошмара. Эта в целом молчаливая, но выразительная сценка крепко засела в памяти Николая.

За этим последовал калейдоскоп безумных событий, не в меньшей мере повлиявших на состояние Давыдова. Был напряженный выезд за город в сопровождении коронеров, встреча с Максим, долгие сборы для спуска в каньон. Когда первая группа в составе самого Николая и двух девушек-офицеров ступила в лабиринты местных пещер, где ко всеобщему удивлению и было найдено тело, ночь оттрубила свое, и грозные ущелья медленно заливались красноватым отсветом прометея.

Подземные коммуникации между тем с первых минут показались Давыдову не вполне естественными. Тут и там, пока офицеры уверенно углублялись в пещеры, встречались следы присутствия человека: стальные распорки, слабо заметные указатели, выбоины для фонарей. Николай смекнул, что, вне всякого сомнения, это место в те или иные времена использовалось для каких-то целей. Учитывая, что деятельности корпораций здесь, по словам старожилов, не велось, можно было предположить, что кто-то проворачивал под покровом подземной тьмы и тишины свои незаконные делишки.

Домыслы молодого начальника лишний раз подтвердились, когда в первом же крупном каменном зале обнаружились следы недавней «уборки». На засыпанной мелким песком земле просматривались следы не одного десятка ног – ни Макс, ни сделавший страшного открытия синтетик, несомненно, не могли так сильно наследить за несколько минут суетных поисков. В некоторых местах в сторону выхода явно волочили громоздкие предметы, верно, ящики или бочки. Получаса не понадобилось прийти к очевидному заключению: пещеры использовали в качестве тайника или схрона, или перевалочного пункта – словом, бандитского логова.

Тело Василия Громова, невесть как оказавшегося в таком месте, обнаружили в дальней части пещеры, куда не каждый человек еще найдет смелости и терпения забраться. С учетом прошедшего от пропажи времени оно было уже в безобразном состоянии. Николаю пришлось собрать волю в кулак, чтобы подойти к останкам и убедиться, что те облачены в офицерскую, как у него, форму. Рядом с телом отыскался разбитый коммуникатор старшины. И револьвер, из которого, как затем выяснилось, произвели два выстрела, однако, по всей видимости, не в этой самой пещере, потому как вокруг не нашлось ни гильз, ни следов попадания. Громов был дважды ранен в живот и единожды в грудь, отчего, почти наверняка, и скончался. Коронеры усердно трудились все утро, и к обеду детали бесчестного убийства были известны не только представителям полиции, но, как кажется, всему городу.

На целые сутки Борей-Сити застыл, шокированный этим известием. Хотя предполагал подобную судьбу любимого законника с первого дня пропажи.

Затем жизнь в поселении потекла привычным чередом. Люди судачили о случившемся, но меж тем не оставляли обыденных дел и привычек, связанных по большей части со стартом нового фермерского сезона. Целую неделю, пускай сопряженную с неимоверной плотностью дел, Давыдов даже убеждал себя, что это дело ничем не отличается от любого, что попадались ранее. Он старался думать об убийстве Громова так, как думал об убийстве Алека Ящинского, то есть не вплетая собственную судьбу в развернувшееся расследование. Какое-то время этот самообман работал. Лишь накануне похорон, когда город готовился прощаться со старшиной, и о трагедии вновь заговорили на каждом углу, до Николая дошло, что эти события означают в контексте его собственной жизни. Как специально, тем же днем от руководства из Большого Кольца пришла директива о назначении Давыдова постоянным начальником.

Таким образом, в этот день Николай проснулся в некотором смысле другим человеком. В серьезном как никогда статусе и с пугающим грузом на плечах. Не удивительно, что сон его был неспокоен, а отражение в зеркале испугало. Это было прощание с Василием Громовым и одновременно с тем начало новой главы жизни Николая Давыдова.

28

Несмотря на продолжающееся расследование, а потому возможность обнаружения все новых фактов, почти все полицейские встали на сторону градоначальника Леонова, когда тот предложил провести похороны старшины как можно скорее. Николай вынужденно примкнул к большинству и со временем согласился, что прощание с многоуважаемым членом общества пойдет на пользу и законникам, и всему городу, которому за эти недели крепко досталось.

За несколько часов до церемонии, запланированной в церкви Святой Вдовы на полдень поразительно ясного и погожего дня, Николай Давыдов встретился с первым помощником и его невестой в паре кварталов от центральной площади. Провожая Диану до школы, места ее работы, товарищи обсуждали, как проводятся подобные мероприятия на Западе, где зачастую традиции вгоняют чужаков в ступор.

Как выяснилось, ничего из ряда вон Давыдову ожидать не приходилось. Церемония, со слов невесты Минина, не должна отличаться от всего того, что новый старшина мог лицезреть дома. Единственное в ритуале, что виделось Николаю не вполне обычным, было развеивание праха по фронтирской пустоши, на чем Громов настаивал в своем старом, но действительном завещании. Местами напоминающий традицию предков, этот жест преданности и беззаветной любви к родине считался почти обязательным среди уроженцев Запада. Потому Давыдов счел правильным скрыть пренебрежение. Тем более, в отсутствии у Громова какой-никакой родни, церемонию вызвался совершить лично первый помощник.

Когда молодые люди подходили к школе, и отовсюду из дворов навстречу повылетала беззаботная детвора, обсуждать похороны стало неловко. Беседа перетекла в русло куда более насущное, то есть в размышления о том, как теперь будут обстоять дела в управлении, когда свершилась официальная передача власти.

– Без обид, мальчики, в этой ситуации больше всего жалко Милу, – ни с того ни с сего вымолвила невеста Минина, однако тут же осеклась: – Знаю, плохо так говорить, когда Илья в коме. Я вижу, как изводится Марк. Но Князевы всегда казались парнями, готовыми к такому, верно? – (Первый помощник с Давыдовым переглянулись, и оба неуверенно кивнули). – Мила – другое дело, – тогда сказала Диана. – Она строит из себя крутую независимую девчонку, но Громов подарил ей цель в жизни. Освободил от семейных дел, в которых та задыхалась. Она кое-как справлялась с пропажей, а теперь станет хуже. – Девушка, насупившись, поглядела на спутников и чуть ли не погрозила пальцем: – Вы обязаны приглядеть за ней, ясно?

Прекрасно знакомый с манерами возлюбленной, Минин насмешливо покачал головой.

– Ты драматизируешь, Ди, – бросил он. Как можно нежнее, дабы не обидеть. – Громов, между прочим, и мой наставник. Я уверен, он не хотел, чтоб мы раскисали в непростое время. Мила справится, – заверил Антон.

Девушка, однако, махнув рукой у физиономии Минина, как будто отгоняя назойливую мошку, обратилась к Николаю:

– Хотя бы ты восприми меня всерьез…

– Знаешь, Диана, – почти сразу отозвался Давыдов, нахмурившись, – в этом, вероятно, есть доля истины. Не было дня, как я заступил на пост, чтобы не приходилось удивляться, как сильно начальник Громов повлиял на каждого в управлении. – Он внимательно посмотрел на первого помощника, словно изучая его, и заключил: – В ситуации с Камиллой это проявляется ярче всего. Не подмечал, Антон? Она цитирует Громова чаще, чем поп – Священное писание. Это должно что-то да значить, – пожал плечами Николай.

Молодые люди встали на перекрестке, и Диана, взглянув на часы, дала понять, что у нее есть минута-другая. Они с Антоном заговорили о своих делах, и Давыдов, безынтересный к чужому быту, уличил момент, чтобы присмотреться к зданию школы, рядом с которой пока не представлялось бывать.

Постройка эта, являющаяся одним на город образовательным центром, располагалась к западу от главной площади и, всего в три этажа высотой, не слишком-то выделялась в общем пейзаже приземистого поселения. Некоторыми чертами она походила на ратушу. Была точно так же геометрически правильна и угловата, и сверкала множеством окон. Николаю отчего-то пришло на ум, что в былые времена в этом здании, вероятно, располагалась вовсе не школа, а неизвестного назначения департамент. Во всяком случае, он невольно сравнивал эту скучную, будто назло врезанную в городские улочки постройку со школами, которые знал в Бинисе и других мегаполисах Большого Кольца. Он не мог поверить, что эта бетонная клетка точно так же предназначается для воспитания молодых поколений, как те, другие. У школы не имелось заднего дворика, – потому как почти сразу начиналась череда прочих угрюмых построек, – не было газона для игр, спортивной площадки, цифрового корта. Дети уныло стекались ко входу, как клерки поутру стекаются к офису ненавистной фирмы, и затем просто бесследно терялись в ее стенах до окончания занятий.

Дети вызывали у Давыдова странное сочувствие. Он невольно задумывался о том, что в этом состоит еще один проклятый замкнутый круг фронтира, которые он, говоря начистоту, устал считать со дня приезда. Ловушка, по его мнению, заключалась в том, что детей тут, на Западе, с юных лет готовят к самой суровой жизни, что может выпасть на долю человека. Это казалось вынужденной жертвой, чтобы затем, не исполненные больших надежд и ожиданий, подростки были готовы смириться с бременем жизни на фронтире. С другой стороны, люди, напичканные с детства только самыми пессимистичными взглядами на мир, обречены не быть способны изменить этот самый мир к лучшему. Просто потому что устоявшийся безнадежный порядок вещей всегда будет для них единственно возможным. Они точно так же будут учить своих детей не ждать от судьбы подачек и жалости, а те – своих, и так до бесконечности, пока однажды система не коллапсирует от безысходности.

У Николая практически защемило сердце, когда он взглянул на пробегающих детишек. Затем все-таки сумел собраться с духом и решил, что просто характер дня повлиял на него, и в действительности все не так скверно.

В этой позитивной задумчивости пролетело еще несколько минут, а затем произошло то, что вовсе сбило Давыдова с прежнего хода мыслей, ибо было странно и неожиданно. Дело в том, что, прислушавшись, говорят ли еще Минин с невестой, начальник повернулся на месте и, уставившись вдаль, не поверил своим глазам.

Он увидел идущую навстречу Бобби. Ту самую, о которой вспоминал в вечер в гостях у Леоновых, что они давненько не пересекались. Которая как будто снилась ему несколько раз на протяжении этой невыносимой недели; которая чудилась ему буквально прошлой ночью, в чем, впрочем, он не был убежден. Более же всего удивляло, что Бобби шла не одна. Деловито направляясь в сторону школы, она вела за руку маленькую девочку – и Давыдов сразу понял, каким бы поразительным ни казалось открытие, что она идет с дочерью. Не то чтобы девочка была совершенно копией матери, ее миниатюрным двойником, но у нее были точно такие же огненно-рыжие волосы, бросающаяся в глаза правильная осанка и редкий осознанный взгляд. Один из таких навязчивых женских взглядов, которые точно говорят, что даме не до чего нет дела, кроме себя, но при этом не являющийся надменным и оскорбительным. Кроме того, это был взрослый взгляд, и казалось странным видеть его у ребенка лет восьми-девяти, а девочка, несомненно, была не старше.

Когда они подошли, Бобби увидела прячущегося за прохожими старшину и как будто перепугалась. Она наклонилась спросить что-то у дочки и, делая вид, что озабочена ответом, собиралась пройти мимо. Впрочем, Диана не дала тем прошмыгнуть незамеченными.

– Эй, не наша ли юная звездочка идет?! – смеясь, воскликнула невеста Минина.

Вывернувшаяся из материнской хватки девчонка подлетела к учительнице и, назвав ее госпожой Ди, звонко дала пять.

Бобби поспешила за дочерью и положила руки ей на плечи.

– Доброе утро, – тихо проговорила она.

Первый помощник горько улыбнулся:

– Боюсь, лишь в некотором смысле.

Певица поначалу растерялась, но затем глаза ее округлились, а лицо заметно налилось румянцем. Ей явно стало не по себе.

– Пардон, – бросила Бобби. – Совсем позабила, что за день. Ваша правда. Недобрий.

– Позабыли? Стало быть, не пойдете на церемонию? – зачем-то выпалил Давыдов. Ему было неловко видеть певицу наяву, пускай даже в сновидениях, где она являлась ему, не было ничего постыдного и пошлого. – Вы как будто дружили с Громовым. В нашу первую встречу, помнится, добро отзывались о нем…

Девушка ответила почти сразу:

– Не раз случалось, господин Громов отваживал от меня посетителей «Пион’ера» после виступлений… понимаете, – добавила она, украдкой взглянув на дочь. – Он бил джентльмен. Жаль, у «рудников» меня не отпустят.

Молодые люди понимающе кивнули, и на миг повисло молчание, которым немедленно воспользовалась дочка Бобби. Пока взрослые вели бессмысленную светскую беседу, девчонка выжидала, не издавая ни звука, и бегала любопытными глазами с одного человека на другого, пока вовсе не остановила взгляд на Николае Давыдове, поняв, что мужчина ей не знаком. Она внимательно изучила выглаженную к похоронам полицейскую форму, с интересом поглядела на револьвер, и с поразительной для ребенка прозорливостью пришла к выводу, что перед ней тот самый новый старшина, о котором временами судачат в городе, когда больше не о чем.

Поняв, что взрослые потеряли нить бестолкового разговора, она выпалила:

– Господин, *вы* теперь начальник полиции? – обратилась напрямую к Николаю. – Из Большого Кольца? Правда?

Минину с невестой стало забавно, но Бобби, не столь шокированная, сколь уязвленная бестактностью дочки, дернула ту за плечи, мол, нельзя без разрешения вклиниваться в беседу старших. Давыдов, наоборот, был рад внезапно сменившемуся руслу разговора. Да и прямота девочки импонировала. Он понял, что если дочурка Бобби и была чьей-то проекцией с точки зрения поведения, то, определенно, напоминала маленькую Милу Леонову. Даже пацанский этот видок: джинсовый комбинезон, едва не до колен подкрученные штанины, кеды на босую ногу, – словно отсылал к племяннице мэра. Во всяком случае, сколько раз ни видел Николай подчиненную вне службы, она выглядела именно так. Исключением был лишь званый вечер у Михаила Моргунова, про который, однако, все уже позабыли, как про дурной сон.

Улыбнувшись, Давыдов собрался было ответить на вопросы, но Бобби опередила:

– Разве я не учила не приставать к взрослым? – пробормотала она тихо. – Ваши манери удручают, девушка.

– Не беда, – улыбаясь, отмахнулся Николай. – Юные граждане, полагаю, вправе знать, кто стережет их покой. Нет? – подмигнул он Минину и Диане, и те поглядели на Давыдова со странным умилением, как умеют иной раз только парочки.

Девчонка тем временем совсем осмелела:

– Вот именно, ма, – деловито бросила она и протянула Николаю руку. – Я Александра, кстати. Все зовут меня Сашей.

– Меня звать Николаем, – отозвался Давыдов. Он, наклонившись, пожал на удивление крепкую ручку и подтвердил, что приехал с Востока. – Меня назначили из Биниса, – пояснил он. – Слышала про Бинис?

– Неа, – выпалила Саша. – Это один из огромных городов? Как все города в Большом Кольце? Насколько он громадный? Как два наших? Может, как три?

Бобби, зная, что если дочка начнет сыпать вопросами, то затем ее будет не остановить, снова аккуратно дернула ее за плечи.

– Кажется, кто-то забил, что ему пора на занятия, – сказала она с улыбкой, надеясь не казаться чересчур строгой. – Да и офицеры спешат…

– Ну конечно, – тогда насупилась Саша. Она посмотрела на Давыдова выразительными светлыми глазками и пожала плечами: – Ма ничем не интересуется.

Николай, однако, встал на сторону Бобби:

– Уверен, она просто не хочет, чтобы ты получила нагоняй. – Но чтобы не расстраивать девчонку, добавил: – Знаешь, Бинис и впрямь громадный город, – сказал. – Такой громадный, что легко можно потеряться, даже если под рукой есть карта.

Минин с невестой и даже Бобби посмеялись юморному ответу старшины, но только не Саша – девчонка заметно нахмурилась, словно забеспокоилась обо всех тех людях, которые вынуждены жить в таких невообразимых городах, где можно запросто потеряться по дороге домой или на работу, или в магазин. Наверное, люди вечно ищут друг друга и не могут найти, с детской серьезностью решила она.

В этот миг из школы донесся рокот первой призывающей к занятиям сирены, и невеста Минина, беря девочку из рук Бобби, обещала проследить, чтобы та явилась в класс вовремя.

Певица чмокнула дочь на прощание и, одарив Давыдова кратким, но теплым взглядом, молча отправилась обратно вверх по улице, очевидно, поспешая к началу смены. Она тем не менее оглядывалась каждые метров двадцать и всякий раз с беспокойством глядела на Сашу. Молодой начальник сначала решил, что она проверяет своенравную дочку, но вскоре до него дошло, что дело совсем в ином. Он вспомнил случайную встречу нескольких недель давности, в «Пионере», когда Бобби пыталась договориться о переносе выступления, а управляющий не пошел навстречу. Она тогда показалась Николаю занято́й дамочкой, безынтересной к чужим жизням и проблемам, сконцентрированной на себе любимой. Теперь до него дошло, что дела обстоят иначе. Девушка на самом деле не себя ставит в центр мира, а свою дочку. Которой не в состоянии налюбоваться иной раз. За которую переживает всем сердцем каждое мгновение жизни. Ради которой, вероятно, перебралась на фронтир, что само по себе подвиг.

Без того симпатичная Давыдову, певица предстала в совершенно новом восхищающем свете. Не выходило избавиться от мысли, что в избалованных спокойной жизнью мегаполисах почти невозможно встретить таких самоотверженных женщин. Люди там иной ментальности, подумал Николай, эгоисты и слабаки. Он не заметил, как эта мысль схожа с идеями коренных жителей Запада, от явной несправедливости которых воротило еще несколько недель назад, когда он только прибыл в Борей-Сити и выслушивал немало гнусностей о любимой родине.

Помимо прочего, за всеми рассуждениями он не услышал того, что наверняка было бы ему лестно. Собственно: Диана, прощаясь с женихом, шепнула тому на ухо, что, на ее взгляд, между Давыдовым и Бобби проскочила искра.

29

При всем желании Николая продолжить день в простых приятных встречах, отвлечься от дела Громова, подумать о своем, суровые будни Борей-Сити имели на молодого старшину иные планы.

В полдень Давыдову предстояло показаться на похоронах бывшего начальника. Ритуал прощания в церкви, как и последующее действо за городом, прошли как по маслу, и в общей сложности заняли полтора часа неуклюжей суеты. Народу было не так много, как предполагал Николай. По большей части проститься пришли те же самые представители борейской элиты, что не так давно собирались на банкете у Михаила Моргунова, включая самого своенравного бизнесмена. Последний в этот день оказался даже по своим меркам растерянно многословен. Он едва не каждому, кого встретил в церкви и на пустыре, где рассеивали прах, успел сказать пару слов. Всякий раз добавляя, что, несмотря на разногласия в вопросах политического строя фронтира, бесконечно уважал многоопытного законника. Моргунов старательно давал понять, что признает невосполнимую потерю для города. По мнению Давыдова, с которым они также перебросились фразой-другой, сказано это было как будто даже искренне.

После всех формальных мероприятий часть скорбящих разбрелась по дневным делам, и на своеобразные поминки, проводимые в квартире Громова, пришли только самые близкие старшины. Николаю показалось немного грустным, что это были в большинстве своем люди, связанные с Василием по долгу службы: офицеры управления, – не считая Максим и Князева, которые сами вызвались в патруль, – также работники ратуши под предводительством мэра и одного из его сыновей, еще несколько городских старожил. Давыдов, разумеется, не высказал ни слова по этому поводу, однако, осматривая собравшуюся компанию, все не мог отделаться от мысли, что, как бы ни уважал он Громова за принесенную жертву, сам он ни в коем случае не желает подобной судьбы. Чтобы в день его похорон, будут ли они через неделю или через пятьдесят лет, случилось так, что в толпе не найдется человека, который смог бы назвать его, Николая, своим родным: супругом, отцом, дедом. Минин с Камиллой, как бы странно это ни звучало, были среди собравшихся самые близкие к тому, чтобы считаться Громову детьми. Во всяком случае, его подопечными, главным наследием от роли начальника полиции. Это были все-таки фальшивые, притянутые связи, и они порождали в Давыдове скорее жалость, нежели восхищение. Еще он заметил немолодую даму из продовольственной службы, которая как-то особенно рыдала, смотря на выставленный в гостиной портрет убитого. Николай так решил, у них с Громовым была ни к чему не приведшая интрижка. Это наблюдение заставило молодого офицера потеряться в мыслях о собственном неясном будущем.

Вскоре после обеда львиная доля поминающих отдала старшине последнюю честь, – то есть выпила за вечный покой, – и в тоскливом безмолвии разошлась. В полупустой квартирке остались все те же люди, которые неделю назад первыми узнали о гибели начальника в гостях у Леоновых. Некоторое время пробовали развлекаться воспоминаниями о комичных и глупых случаях, связанных с Громовым, и, к удивлению Николая, таковых оказалось больше, нежели представлялось. Особо занимательны были истории градоначальника, а также старика Хоева, которые знали Василия еще молодым законником. В них он не успел познать несправедливую суровость фронтира, равно как разочароваться в лживых доктринах; еще не осознал, что будет вынужден отдать всего себя служению городу, ведь другие этого не сделают. Среди историй была пара уморительных и просто нелепых любовных похождений, которые виделись вполне поучительными, ведь так ни во что и не вылились.