Текст книги "Последние первые планетяне (СИ)"

Автор книги: Павел Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Последние первые планетяне

Глава первая. Человек с полуночного экспресса

«Когда-то давно, в пору моих первых странствий по фронтиру, одна старуха в поезде сказала: «Забудь, милок, все, что тебе ведомо о людской нетерпимости, грубости и невежестве. Запад с лихвой переплюнет твои представления». Тогда я не поверил ей. Но теперь, спустя много лет, понимаю: ох! она была тысячу раз права…»

Р.Р.

Из заметок о Западе, 22** год

1

Утро было неприлично раннее. Первые лучи поднимающегося прометея еще не пробились в город из-за горной гряды на востоке, когда Николай Давыдов пробудился ото сна в мизерном номере привокзальной гостиницы «Кинг Пилигрим».

Хотя, в сущности, это была не гостиница, а паршивый постоялый двор. Изрядно потрепанное временем, здание из красного кирпича, в рассветный час практически слившееся с окружающим степным пейзажем, располагалось не более чем в сотне метров от магнитнодорожных путей. Если не считать пары захудалых построек чуть в стороне от главной дороги, оно являлось первым признаком человеческой цивилизации, попадающимся взору приезжего в Борей-Сити. Крупная неоновая вывеска тихонько прорезала жужжанием ленивую утреннюю тишину, а на углу догорало с ночи: «СВОБОДНЫЕ КОМНАТЫ». Иной же злопыхатель мог едко заметить, что сменилось не одно поколение владельцев с тех пор, как последний раз зажигалась соседняя надпись: «СВОБОДНЫХ КОМНАТ НЕТ».

Вот и теперь Давыдов являлся единственным постояльцем этой скромной обители. Проснувшись ни свет ни заря, молодой человек долго всматривался в разбегающиеся по потолку, словно колонны муравьев, трещины и только затем в раздражении приподнялся на кровати. Какой-то едва уловимый образ сновидения не давал ему покоя. Впрочем, может ли быть такое, чтобы ему и правда снился корги в водолазном костюмчике? Почему тут, за сотни километров от ближайшего побережья? Или это был не водолазный костюм вовсе? Может, скафандр астронавта? Даже бо́льшая чепуха, фыркнул Николай и, сверившись с часами на коммуникаторе, как по команде, вскочил с постели.

Он удрученно огляделся. Снятая на ночь комнатушка в тусклом свете поздневесеннего утра казалась даже более жалким пристанищем, нежели несколько часов тому назад. Лишенная некоторого шарма и той уютности, которые всякому жилому пространству придает искусственное освещение, комната выглядела чересчур скромно и едва отбивала цену в четыре юкойна, которые Николаю пришлось заплатить. Скрипучая полуторная кровать, угловатый столик, старый, истершийся от частых перестановок гардероб. Скудное убранство комнатушки не спасали ни безвкусный натюрморт, ни застиранные – с диким орнаментом из цветов и силуэтов животных – шторы. Последние пропускали свет ровно настолько, чтобы можно было понять, что уже рассвело, но все-таки держали небольшое помещение в сонливой атмосфере сумерек.

Давыдов натянул брюки и первым делом подошел расшторить окно. Как страстно он мечтал в этот последний миг, прежде чем развести руки, что по другую сторону его встретит привычное оживление мегаполисов Большого Кольца. Эти тянущиеся на километры улицы, вздымающиеся до облаков дома-башни, мчащиеся из стороны в сторону автомобили, и люди, люди, люди, всюду толпы людей. Как горячо надеялся он, что злоключения последнего времени привиделись ему. Что он в родном Бинисе, живет прежней своей жизнью, а дряхлая комнатенка, в которой он проснулся – лишь чья-то каверзная шутка, своего рода неприятный осадок бурно проведенной ночи.

Николай инстинктивно зажмурился, однако усилия, увы, оказались напрасны. Взору молодого человека, едва он развел занавески, предстала вгоняющая в тоску картина. Широкая улица, которая брала начало у самого вокзала, здесь огибала просторную пригостиничную территорию и убегала далеко на север, к сердцу Борей-Сити. Вся – разбитая, потрескавшаяся и, что примечательно, совершенно пустынная, будто мостовая города-призрака. Напротив мотеля, чуть поодаль от дороги, к быстро окрашивающемуся в рассветные цвета небосводу тянулась старая водонапорная башня. Еще с тех давних времен, смекнул Николай, когда шахтерский городок проживал первые нелегкие годы. На выцветшей и проржавевшей до дыр цистерне со стороны улицы красовалось свежее граффити. То был душераздирающе грустный смайлик – несомненно, проделка местного хулиганья.

Между тем только под окнами гостиницы наблюдалось какое-то движение. Старуха-жена хозяина отеля, которой Давыдов расплачивался за комнату, и которая встретила его не как долгожданного постояльца, но как злейшего врага всякого добропорядочного человека на Западе, махала толстыми, как бревна, руками подъезжающему со стороны вокзала фургону. Когда заглушился мотор, – Николай приоткрыл окно и теперь ясно слышал происходящее снаружи – хозяйка повернулась к зданию и, сунув в рот пальцы, так по-мужицки свистнула, что Давыдова передернуло от неожиданности. На сигнал из гостиницы тотчас вылетели ее помощнички: мальчишка лет десяти-двенадцати на вид и допотопной модели синтетик, каких в городах Большого Кольца нынче и не повстречаешь. Андроид пытался поспешать за юным компаньоном, однако подражать ловким движениям удавалось ему с трудом. Устремляясь к фургону, синтетик выглядел совершенно неуклюже, словно канатоходец-новичок. Повинуясь односложным и оттого еще более грозным приказам старухи, работнички, так или иначе, принялись выгружать контейнеры с припасами. Давыдов, даже наблюдая со второго этажа, не мог не разглядеть на крышках узнаваемый логотип корпорации «СидМКом». По-видимому, очередная поставка продовольствия в спонсируемый ими шахтерский городок пришла тем же поездом, которым в полночь прибыл сам Николай.

Он задумался на миг, а когда пришел в себя, кузов фургона был уже закрыт, и старуха расписывалась за принятое добро на протянутом водителем планшете. Уличив секунду, пока злая баба не видит, мальчишка приоткрыл один из контейнеров, аккуратно, чтобы не сорвать пломбу, и тоненькими ловкими пальчиками выудил лежащий сверху шоколадный батончик. Он успел сунуть его в карман прежде, чем затарахтел двигатель, и старуха повернулась к помощникам с указанием заносить ящики внутрь. В иных обстоятельствах Давыдов счел бы эту сценку по-своему милой. Однако здесь и сейчас ощущаемое им пренебрежение к глухим провинциальным нравам взяло верх.

Николай, лишь снисходительно цокнув, отошел от окна и стал не спеша собираться.

2

Борей-Сити, принялся размышлять Давыдов, только покинув гостиницу… как это он, несомненно, неглупый и даже в некоторой степени очаровательный человек, мог докатиться до переезда в эту забытую богом дыру? Николай шел по обочине «Фермерского тракта» – так главную дорогу называли местные – в направлении города. Перекинув огромную походную сумку, единственную поклажу, через плечо, он провоцировал у редкого встречного интерес, сопоставимый с тем, что на улицах родного Биниса вызвал бы зеленокожий пришелец верхом на трехколесном велосипеде.

По обе стороны от магистрали, связывающей магнитнодорожный вокзал с центральной площадью, словно грибки вдоль лесной тропки, выскакивали маленькие фермерские домики. Выстроенные безо всякого общего принципа, одни упирались крыльцом прямиком в обочину старой дороги, другие держались поодаль, третьи прятали пожелтевшие от времени фасады за зеленью буйно разросшихся палисадников. Над каждой дверью, однако, гордо реяло красно-фиолетовое знамя западных земель. И почему-то с первого взгляда было ясно, что, вопреки внешней разрозненности, общее чувство патриотической связи с родным краем как отчизной, по некоторому мнению, наиболее работящих граждан во всем регионе, сплачивает этих людей сильнее, нежели способен любой из мегаполисов Большого Кольца.

Поймав себя на этой комплементарной мысли, Николай встревоженно поерзал плечами и ускорил шаг.

Вопреки заверениям хозяина отеля, который, в отличие от жены, показался человеком ангельского нрава, что до центра по Фермерскому тракту займет добраться два счета, путь до окраины только растянулся на полчаса.

С учетом неспешных – читай ленивых, – сборов, а также запоздалого завтрака, когда хиленькие фермерские лачуги стали на глазах сменяться солидной городской застройкой из кирпича и бетонных блоков, на часах пробило уже семь тридцать утра. Вырвавшийся из оков горной гряды прометей начал медленно накалять мостовые, как противни на слабом огне, и провинциалы, будто дожидавшиеся этого часа, повысыпали отовсюду на улицы, поспешая по своим, как казалось Николаю, сомнительно важным делам.

Изнутри Борей-Сити оказался ровно таким чахленьким поселением, каким Давыдов нарисовал его себе еще задолго до переезда. Безыскусно налинованная сетка из всего-навсего дюжины улиц и одной окружной дороги, была настолько же уютна, насколько и тосклива. Останавливаясь иной раз на перекрестке, Николай озирался на все четыре стороны и, как бы ни пытался навострить приученный к пышности мегаполисов взор, никак не мог придумать, чем же одна улица, убегающая на восток, отличается от другой, что убегает на юг. Ему всюду попадались одни и те же двух-трехэтажные постройки, безликие и мрачные, с зашторенными окнами жилых комнат, полупустыми витринами магазинов, фасадами, обклеенными давным-давно выгоревшей рекламой и постерами всеми позабытых кинофильмов. Время здесь будто остановилось полвека назад и с тех пор не сдвинулось ни на секунду. В ту же пору остальной мир продолжал следовать вперед. Он рос и менялся, как растет и меняется с годами человек. Борей-Сити так и остался же ребенком, рожденным когда-то из прихоти рудной компании, но совершенно ею запущенным.

Эдакая капсула времени, язвительно заметил Николай, в очередной раз оглядевшись. Капсула времени, заселенная, словно букашками, чуть более чем пятью сотнями ни о чем не подозревающих простаков.

Ряды приземистой провинциальной застройки оставались позади, и Давыдов наконец выбрался на главную площадь шахтерского городка. Несомненно, самое горделивое место в Борей-Сити, она, впрочем, была скромным пяточком в сравнении с теми величественными плацами, на которых Николай бывал в родном Бинисе. Как и подобает традиции западного края, где патриотическое чувство обязано выражаться материально, иначе оно ничегошеньки не значит, центром площади и вместе с тем главной достопримечательностью города являлся невеликий, но броский монумент. В Борей-Сити – об этом Николай среди прочего узнал из сети еще до отъезда – это было бронзовое изваяние под незамысловатым именованием: «Три старателя». Давыдов, чувствуя некоторое пренебрежение к местам, в которые ему предстояло наведаться, не стал заранее вдаваться в подробности истории, стоящей за памятником. Теперь же, глядя на сверкающий в лучах прометея величественный монумент, скульптуру не менее чем в пять метров в высоту, Николай ощутил себя совершенно мелочным и жалким. Ему тотчас захотелось узнать, кто же эти трое старателей, чем они славны, однако поблизости не обнаружилось ни единой разъяснительной таблички. Определенно, история трех героев была одним из тех общественно-принятых мифов, которые не нуждаются в лишних пересказах, ибо впитываются местными еще с молоком матери.

Совершив скорый обход вокруг изваяния, Давыдов в замешательстве остановился. Невысокий пластиковый контейнер, чем-то походящий на почтовый ящик из допотопных времен, вырос у его ног. Не сразу, но Николай догадался, что перед ним автомат с бесплатной печатной прессой. Он настороженно приподнял крышку. Контейнер действительно оказался доверху набит только этим утром вышедшими из принтера газетными изданиями. Местная пресса, как слышал Николай, спонсировалась рудной компанией. Почти весь ее ежедневный тираж отдавался жителям Борей-Сити задаром.

Преисполненный любопытства, Давыдов выудил из автомата хиленькую газетенку и, небрежно скинув поклажу на землю, принялся изучать передовицы. Стоило ли сомневаться, что первыми на глаза попались броские заголовки: «ПОИСКИ БЕССЛЕДНО ПРОПАВШЕГО ГЛАВЫ К.П. ПРОДОЛЖАЮТСЯ», и затем: «РАССЛЕДОВАНИЕ ЗАШЛО В ТУПИК». Из короткой заметки Николай почерпнул, что местные представители корпоративной полиции отказываются пока давать комментарии по щепетильному делу. Однако из неофициальных источников, – скорее всего, смекнул Давыдов, от тех же самых бестолочей, только изрядно подвыпивших в баре через дорогу, – газете стало известно, что лицо, уполномоченное взять шефство над расследованием, уже выехало в Борей-Сити из Большого Кольца. У Николая пробежали мурашки по спине, когда он прочитал про самого себя. Неужели эти жалкие люди, истерично подумал он, озираясь по сторонам, возлагают на незнакомое лицо такие серьезные надежды, что ждут не дождутся его прибытия? Да разве подписывался он на подобное, когда соглашался на авантюру со срочным отъездом на Запад?

С севера площади вдруг донесся спасительный ободряющий звон. Давыдов обернулся – огромные часы под крышей городской ратуши сообщали о наступлении восьми утра.

Встрепенувшись вместе со всем городком, Николай сердито скрутил газету и закинул сумку на плечо. Он твердо решил, не теряя ни минуты, отправляться по назначенному делу.

3

Когда в восемь утра тесные улочки Борей-Сити наполнились звоном часов городской ратуши, в располагающемся в паре домов полицейском управлении царила привычная для последних дней атмосфера бессмысленного брюзжания. Шестеро офицеров, служивших под началом таинственно пропавшего старшины Громова, собрались в оперативном зале и валяли дурака в предвкушении некоего значительного события, истинной важности которого они не могли понять в силу очевидной неопытности и, что было верно лишь для некоторых, весьма невыдающегося склада ума.

В дальнем углу, устало подпирая голову кулаком, устроился первый помощник Антон Минин. Молодой человек двадцати одного года, он был хорош собой: светловолос и коренаст, со взглядом уверенного в себе добряка, с твердой посадкой плеч. Если не знать достаточно хорошо, Минина нетрудно было счесть за такого простачка, который последовал по стезе служителя закона лишь потому, что униформа ему чертовски к лицу. Чуть поодаль от него, за терминалом, с видом человека, озабоченного всеми бедами мира, расположилась девица-полицейский Максим. Самая опытная из молодых офицеров, она тем не менее, в отсутствии необходимых хватки и прозорливости, уже многие годы оставалась простым рядовым, хотя нельзя было утверждать, что она недовольна своим положением. Сослуживцам и начальнику Громову, в частности, Макс казалась достойным стражем правопорядка; славной девушкой, однако чересчур себе на уме.

В центре зала за соседними столами маялись ерундой братья Князевы. Близнецы, две капли воды, они были из ряда вон крепкими парнями немногим старше Минина, невысокими и потому похожими на ходячие тумбочки в форме. В том, что касалось лихого безрассудства и главенства физической силы над здравым смыслом, братьям Князевым не имелось равных во всем Борей-Сити. Они были своего рода живым стенобитным орудием в арсенале Громова. И теперь страшно волновались, что у преемника будут вынуждены ходить по струнке, ведь, нет сомнений, для расследования пропажи старшего офицера из Большого Кольца выпишут настоящего тирана. Эдакого старого матерого волчару, готового сжечь весь Запад дотла, лишь бы на пепелище обнаружить цель долгих изысканий.

Помимо этой и без того разношерстной компании, в управлении находилось еще двое совершенно непохожих людей. В глубоком, как океаническая впадина, кресле, чуть в стороне от входа, устало вздыхал да кряхтел старейший из полицейских Борей-Сити – Борис Хоев. Серебристые, словно подсвеченные лунным сиянием, пряди его длинных волос струились из-под старомодной шляпы, и весь целиком этот умудренный годами человек, чье лицо и чьи руки были иссечены морщинами, как потрескавшийся на жаре асфальт, походил на сонливого мудреца, изжившего свое вождя первобытного племени. Хоев оставался скорее талисманом, нежели действующим офицером на зарплате у корпоративного начальства. Лишь пропавший Громов помнил, когда последний раз тот доставал револьвер из кобуры. В управлении такое положение дел, впрочем, всех устраивало. Как минимум потому, что, будучи в настроении, Борис делился до того дикими байками из молодых лет, что волосы вставали дыбом у самых крепких духом офицеров.

Вторым человеком была молоденькая племянница мэра Камилла Леонова. Принятая на службу в полицию скорее по дружбе Громова с ее влиятельным дядюшкой, она тем не менее показала себя перспективным кадром и довольно скоро стала второй любимицей пропавшего начальника после Антона Минина, правой руки в большинстве дел. Девчонка девятнадцати лет, с короткими светлыми волосами и утонченными чертами лица, она походила больше на модель, разодетую к фотосессии для тематического календаря. И все же крепящийся к поясу пистолет был отнюдь не бутафорским, и Мила, как звали ее свои, давала фору в обращении с ним даже многоопытным стрелкам. Учитывая опасные умения, а также в целом авантюрную натуру, стоит ли говорить, что она являлась предметом вожделения большинства молодых людей в Борей-Сити. Однако же, несколько смущенная привилегированным положением, в полицейском окружении она вела себя скромно. Вот и теперь Мила устроилась в сторонке ото всех, на импровизированной кухне, и, забравшись на угол высокой столешницы, бесцельно сучила ножками, попивая свежесваренный какао.

Вся эта броская компания собралась на рабочем месте еще в семь утра, и следующий час зал был наполнен тем ленивым ворчанием, с которого начиналось большинство дней с тех пор, как начальник Громов впервые не вышел на службу. Учитывая, что все обстоятельства этого престранного дела были перемолоты уже давным-давно вместе с косточками тех людей, которые могли быть потенциально к нему причастны, разговоры затрагивали в большинстве своем обычные темы. Передавая слово по цепочке, как эстафетную палочку, одни сетовали на надвигающуюся предлетнюю духоту, другие на перебои в поставках алкоголя и курительных смесей, третьи – что в универмаге снова взвинтили цены на инжир. Когда круг недовольных изливаний замыкался на первом ораторе, все начиналось по новой, и слушающие охотливо поддакивали, даже если говорящий нес откровенную ахинею.

Однако когда пробило восемь, и с улицы донеслось обычное звонкое гоготание часов ратуши, все, как по команде, замолкли. Помещение погрузилось в необъяснимое напряженное ожидание – хоть коммуникаторы заряжай от воздуха. Ровно в этот миг, как бессмысленность происходящего достигла апогея, двери управления распахнулись, и на пороге возник никому из присутствующих не знакомый человек.

На первый взгляд, это был парень непримечательной наружности. Короткостриженый, не дохляк, но не гора мышц, невысокий, с пытливым прищуром темноватых глаз, словно не приученных к кислотным краскам дивного степного утра, однако держащийся строго, даже вымуштровано прямо, несмотря на перекинутую через плечо, несомненно, нелегкую поклажу. На незнакомце были мешковатые штаны, бежевые, с целой прорвой карманов, больших и маленьких, те – заправлены в высокие сапоги на толстой подошве, специально созданные для пересечения каменистой местности. На нем висела белая майка, взмокшая от долгой ходьбы, и старенькая куртка корпоративной полиции «СидМКом». Однако не синяя, как у офицеров Борей-Сити и прочих маленьких городков Запада – но бардовая. Эта единственная деталь его облика заговорила за незнакомца и успела многое сообщить собравшимся прежде, чем парень успел открыть рот. Не прошло мгновения, как каждому было ясно: это человек, прибывший с подмогой из Большого Кольца.

Ничуть не смутившись устремленных на него пытливых взглядов, Николай Давыдов, – разумеется, это был он – уверенно ступил внутрь и осмотрелся. Первым на глаза молодому человеку попался сидящий неподалеку старик Хоев. Скрипнув рукой, будто проржавевшим от времени механизмом, офицер приподнял и опустил край шляпы в знак приветствия. Могло показаться, что это секундное действие стоило старому телу всех сил, скопленных в утренние часы простоя.

Давыдов ответил сдержанным кивком и не мешкая прошел дальше. Он остановился в центре просторного помещения и отсюда уже мог разглядеть каждого из оставшихся пятерых сотрудников. Проницательный взгляд лишь скользнул по братьям Князевым, не задержался и на Максим, как-то лукаво пробежал по хрупкой фигуре Камиллы и, наконец, замер на Антоне Минине, словно с самого начала искал его и только его. Без сомнения, зная заранее, что перед ним первый помощник, Николай скинул сумку и поспешил подойти, чтобы поприветствовать молодого офицера.

– Какая-то у вас душная атмосфера, – не посчитав необходимым сперва представиться, съязвил Давыдов. – Не зря «наверху» беспокоились. Погляжу, дела не ахти…

Начало он выбрал странное, но последовавшее крепкое рукопожатие рассеяло магию стоящего над залом напряжения. Офицеры зашевелились, и даже Камилла выползла с кухни – поближе к разворачивающейся сценке знакомства.

– Ваша правда. С некоторых пор у нас невесело, – между тем строго отозвался Минин. Он быстро отпустил руку незнакомца и поглядел на него решительно. – Вижу, вы один из тех, кто прибыл ночью… Простите, что не встретили. Нам говорили, поезд будет в лучшем случае на следующей неделе. Вы тоже присоединитесь к расследованию? – спросил он.

– Сделаю, что в моих силах. Только и *вы* извините. «Один из»?..

Минин уверенно кивнул. Как всем в управлении, ему показалось чудны́м, что молодой человек заявился вот так, один-одинешенек, уполномоченный говорить за высшее начальство из Большого Кольца. Как у остальных, у Минина даже на секунду не закралась мыслишка, что это тот самый офицер, которого обещали прислать для содействия в столь затруднительном положении. Решив, что перед ним, несомненно, секретарь или первый помощник, как он сам, Антон, спокойный, улыбнулся:

– Полагаю, вы с начальником прибыли одним поездом. Разве нет? Мы с нетерпением ожидаем встречи. – Он беспокойно нахмурился: – Нас заверили, из Большого Кольца вышлют кризисного специалиста. Одного из самых проверенных. Некоего господина Ильина…

Догадавшись наконец, в чем дело, Давыдов насмешливо фыркнул.

– Боюсь, новости сюда доходят с задержкой, – поспешил объясниться он. – Положение в последний момент изменилось. Жаль, что вы узнаете подобным образом, но этот Ильин… был переназначен на другое дело. Всех подробностей я не знаю. Знаю лишь, что разобраться с *вашей* ситуацией обязали меня. Николай Давыдов, кстати. Рад знакомству.

Николай произнес это со всем достоинством и всей выдержкой, что у него имелись, и все же их было недостаточно, чтобы перекрыть ошеломляющий эффект подобного заявления. Вновь оперативный зал потонул в напряженном молчании. Прежнее беспокойство, вызванное неопределенностью ближайшего будущего, оказалось все без остатка вытеснено настоящим страхом и раздражением от того, как в конечном счете обернулись события. Не было такого человека среди офицеров Борей-Сити, который не смекнул бы, что просто нелепо, чтобы этот незнакомец, как-то-его-там Давыдов, возглавил поиски исчезнувшего начальника Громова и отныне командовал ими. Даже сдержанная по природе Максим не побрезговала подумать, что тут, должно быть, имеет место провокация, на которую она ни коем разом не поведется, если дело дойдет до приказов.

Во всяком случае, как Николай считал выше собственного достоинства находиться в окружении деревенских простаков, эти деревенские простаки посчитали выше собственного достоинства слушать и подчиняться надутому юнцу из Большого Кольца. Они были готовы стерпеть чужака у руля корпоративной полиции Борей-Сити, полагая, что им явят мудреного многими годами работы на «СидМКом» законника. Кого-то, видавшего всякое на своем веку, посадившего не одного бандита, не раз пускавшего оружие в смертельный ход. Совершенно же невозможным казалось, если ими станет руководить мальчишка, годящийся старику Хоеву в правнуки, очевидно, ни разу не бывавший на Западе, который не посчитал необходимым повесить револьвер на пояс, едва сойдя на перрон. Просто немыслимая дерзость, пронеслось в мыслях каждого; включая даже Минина, который, однако, изо всех сил старался держаться доброжелательно и спокойно, будто сказанное не ошеломило его.

Первым сумев пресечь приступ негодования, он прокашлялся и проговорил:

– Раз такое дело… неплохо б взглянуть на документы о назначении. – Антон все время запинался, боясь показаться грубым перед незнакомцем, если его история окажется правдой. – Надеюсь, вы понимаете… дело нешуточное.

– Само собой. Не верить же первому встречному на слово.

Давыдов, договорив, запустил руку в одно из отделений сумки и почти сразу извлек на свет небольшой корпоративный планшет, один из таких, какие используют и офицеры Борей-Сити, только с виду новее. Он протянул устройство Минину и, пока первый помощник изучал волнующие строки приказных писем, в очередной раз огляделся. Стремительно сменяющиеся настроения собравшихся начинали действовать Николаю на нервы. Пять офицеров иступлено следили за Антоном Мининым: бегающими из стороны в сторону глазами, скребущими экран пальцами, – словно надеялись прочитать в выражениях и ужимках первого помощника ответ на мучающий их вопрос прежде, нежели молодой человек поднимет глаза и огласит его вслух. В каждом таком заинтересованном взгляде Давыдов читал толику неугасаемой надежды, что произошла ошибка, и заносчивый офицеришка из Большого Кольца заехал не в ту степь, – в прямом смысле этих слов. Желание избавиться от него раньше, нежели произошло настоящее знакомство, злило Николая, било по самолюбию. И все же он терпеливо ждал и наблюдал.

Наконец Минин растерянно отвел взгляд от экрана. Не сумев скрыть разочарованного выдоха, он вернул устройство.

– Полагаю, все верно. И тогда добро пожаловать в Борей-Сити, – произнес он, и можно было кожей ощутить, как по помещению пронеслась волна негодования. – Нас ждет немало непыльной работенки в ближайшие недели. Город полагается на нас. Позвольте представить офицеров, – начал было Антон, однако Давыдов почти сразу прервал его.

– Нет нужды, – сказал временный начальник. – Я добирался до вас целую вечность и смог изучить в пути личные дела. Начиная, самой собой, с вашего, Минин. Первый помощник офицера Громова. Молодая надежда корпоративной полиции Борей-Сити, как мне доложили. – Давыдов как-то хитро ухмыльнулся: – Я, знаете, на вас полагаюсь, Антон. На вашу крепкую дружбу с начальником…

Минин ответил сдержанным кивком, и затем Давыдов изобразил то, что спланировал в дороге, и что, как он полагал, должно было, если не влюбить в него будущих подчиненных, то, во всяком случае, обеспечить правильное первое впечатление, как о человеке, знающем толк в том, что касается духа западного товарищества. А именно: Николай стал обращаться к полицейским к одному за другим, как если бы Минин действительно поочередно представлял коллег, отвешивать какие-то шуточки, комплементы, выражать ожидания. Хотя значительная часть сказанного была твердой истиной, все же, произнесенные устами «первого встречного», эти приободрения казались лукавыми и несколько издевательскими. Настроить озлобленных провинциальных людишек, – а именно так в воображении видел их Николай – на позитивный лад подобным образом казалось сродни попыткам растопить айсберг феном для волос.

Когда Давыдов завершил тираду обращением к Максим, в отношении которой нашлись лишь самые глупые напутственные слова, офицеры воспринимали командира, ниспосланного им начальством из Большого Кольца, скорее со снисходительной жалостью, нежели прежним раздражением.

Это вышел, вне всякого сомнения, второй худший опыт знакомства на памяти Николая Давыдова. Бесспорно, полная катастрофа по части незабываемого первого впечатления.

4

Несмотря на обстоятельства встречи с новообретенным начальством, офицеры Борей-Сити, – и Антон Минин первый в их рядах – показали себя профессионалами, и остаток суток провели в настороженной, но плодотворной работе.

Пока Камилла с братьями Князевыми патрулировали бурно встречающие пятницу улицы, а Максим и старик Хоев разгребали скопленные за неделю отчеты, первый помощник знакомил Николая Давыдова с причудами перепавшего тому на попечение ведомства. Как оказалось, с техническим и оружейным арсеналами у полиции Борей-Сити все было грустно. На семь офицеров управления, включая новоприбывшего, приходился всего один автомобиль, пара старых как мир байков, один давным-давно неактивируемый синтетик, а также по ружью и пистолету на каждого, не считая личных револьверов, которые были на Западе в свободной продаже и считались неотъемлемым атрибутом местной жизни, как и широкополые шляпы да случающийся время от времени дефицит, казалось бы, обычных продуктов потребления.

Такое несоответствие между явившей себя действительностью и теми, как выяснилось, совершенно нелепыми байками, которыми Давыдова попочивали перед отъездом, оказал на молодого человека самое тлетворное влияние. К тому моменту, как прометей стал клониться к горизонту, Николай ощущал себя выжитым, будто половая тряпка, хотя едва ли на его памяти ранее случались дни, чтобы рутина выматывала так сильно. Когда поздним вечером Давыдов обустроился в выделенной в общежитии комнатушке, и его впервые одолело какое-никакое безделье, он не родил лучшей идеи, чем пойти опробовать ближайшее питейное заведение.

Хотя, по заверениям, «культурная» программа Борей-Сити, как подобает городишкам Запада, была достаточно разнообразна, дабы скрасить тяжкие будни трудяг, в округе имелся один-единственный приличный бар-ресторан, и носил он немудреное именование: «Пионер».

В десятом часу вечера, когда последние отблески света пропали на западном фронтире, и город закутался в стеганое одеяло из тусклых фонарных огней и подсветок магазинных прилавков, Давыдов вышел из общежития и, перейдя центральную площадь, оказался под той алеющей вывеской, про которую еще Минин говорил, что ее ни за что не пропустить.

Через окна желтокаменной постройки можно было увидеть, как напористо кучкуется внутри народ. Выстраивается в рядок вдоль барной стойки, занимает столики, толкается на крохотном танцполе перед сценой. Николай некоторое время следил за этим провинциальным людом, вечно усталым и огрубевшим от несладкой жизни, плохо одетым, не обремененным знанием, каково это – жить в настоящем достатке; и все же на каждом лице, встречающемся его любопытному взору, находил искреннюю улыбку или зачаток ее. Давыдов удивлялся про себя, так сильно, как ничему в жизни ранее не удивлялся, как поразительно мало этим людям необходимо для счастья. Кружка пива, громкая музыка, добрая компания – и ты чувствуешь себя нормальным человеком, ничем не хуже того, кто проживает где-нибудь далеко-далеко, в мегаполисе Большого Кольца, и, может, одинок среди толпы, не знает, куда податься. Хорошо бы было, думал Николай, продолжая глазеть в окно «Пионера», и ему научиться радоваться подобным мелочам. Суметь найти отраду новой жизни в самой заднице мира в таких и любых других незначительных вещах, чтобы не тронуться умом от хандры, тоски по дому и бурному ритму бинисовских будней.