Текст книги "Последние первые планетяне (СИ)"

Автор книги: Павел Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Его понесло в столь несуразные теории, что люди Моргунова, не одаренные, в отличие от офицеров полиции, терпением или чувством такта, стали злобно освистывать сошедшего, по их мнению, с ума фермера. Они насмехались над ним непристойным образом и требовали скорейшей сдачи, пока он, эдакий идиот, не сгубил себя и всю проклятую семейку в придачу.

Как ни старался Давыдов утихомирить бранящихся, ничего не вышло. Час медленных, как таяние полярных льдов, переговоров разом пошел насмарку.

– Да как вы смеете оскорблять человека в его же доме! – в конце концов, не выдержав, завопил Ящинский и так лихо высунулся из окна, что чуть не вывалился наружу. – Мерзавцы! В былые годы всех перестрелял бы!

Очевидно, фермер бросил это невпопад, однако люди Моргунова, заметно напрягшись, перестали скалиться и посмеиваться меж собой и схватились за оружие.

Будто мороженое в адски знойный день, прямо в руках Николая стал беспощадно таять контроль над ситуацией. Он из последних сил пытался уговорить Ящинского сдаться с миром. Однако теперь, когда цель казалась такой непостижимо близкой, ни с того ни с сего открылся второй фронт конфликта, и борейская полиция оказалась в незавидном положении. Пожалуй, в этом состоял единственный аспект привлечения миниатюрной армии Михаила Моргунова, о котором в спешке и пылу последних событий не сочли необходимым поразмыслить офицеры. Что может так выйти, в критический момент придется иметь дело не только с отстаивающими свою правду фермерами, но также с наймитами бизнесмена, отбившимися от рук в силу своей враждебности к корпоративным выскочкам.

Некоторое время этот сценарий не проявлял себя. Стоило Саю Ящинскому перейти от теорий заговора к реальным угрозам, кровопролитие стало как никогда близко к воплощению.

– Убрать оружие! Живо! – отчаянно требовал Давыдов, обращаясь к толпе и лично к ее командующему.

– Черта с два! – однако отвечала ему толпа и лично ее командующий. – Черта с два мы уберем оружие раньше, чем этот психопат не окажется в наручниках!

Эта бессмысленная перебранка повторилась несколько раз, а Ящинский все продолжал, высовываясь из окна на полтуловища, метаться угрозами в адрес осаждающих его баррикады «захватчиков» и также не помогал ситуации.

В этом замешательстве всех трех сторон пронеслась минута, затем другая, и третья, и с каждым мигом Николаю было все труднее поддерживать видимое спокойствие. Он задышал с усилием, принялся нервно дергать за ворот полицейской рубашки, впивающейся, как казалось ему, в горло, словно затянутая на висельнике петля, и уже не выпускал рукояти висящего на поясе револьвера. Спина взмокла под одеждой, равно как лоб под полями шляпы, и Давыдову приходилось постоянно протирать лицо, чтобы струящийся ручьями пот не щипал глаза.

Положение усугубляла самокритичная натура офицера. Николай крутился из стороны в сторону, как заведенный, и всякий раз, наталкиваясь на пристальные взгляды коллег и людей Моргунова, ощущал их на себе не иначе, как выражение насмешки и даже презрения к общей мягкотелости и нерешительности старшины. Только взор Бориса Хоева, казалось, не выражал ничего. Лишь потому, что старик уже давно все решил по поводу Давыдова – мол, он повидал на своем веку предостаточно законников, чтобы с первого взгляда определять, кому найдется роль на жестоких подмостках фронтира, а кому нет. Николаю там места не находилось.

Впрочем, разумеется, все это являлось не более чем плодом больной фантазии впервые оказавшегося в подобной ситуации офицера. Коллеги действительно смотрели на него, но не потому, что удивлялись или стыдились его неуверенности, но потому что чувствовали ровно то же и всего-то хотели убедиться, что не подводят старшину. В одном только оказался прав опешивший начальник: спокоен и рассудителен оставался старик Хоев. В следующие минуты его хладнокровие, вполне вероятно, спасло Давыдову жизнь.

Когда градус разразившейся перепалки достиг возможного максимума, и из людей, как из труб котельной, превысивших допустимое давление, повалил пар злобы, какое-то странное шевеление произошло в окне, соседнем с тем, из которого выплескивал словесные нечистоты Сай Ящинский. Раздернулись шторы, и кто-то поднял створку, пытаясь высунуться наружу – верно, надеялся вступиться за оговариваемого родственника или, наоборот, перехватить уже инициативу в переговорах, дабы сойтись с полицией на мировой. Неизвестный герой, однако, не успел ни того, ни другого. Он только спровоцировал переполох. Из рядов моргуновских прихвостней донеслись последовательные выкрики: «Берегись, оружие! В укрытие! Ответный огонь!», – и все вместе, игнорируя указания Давыдова, люди бизнесмена испуганно открыли пальбу по дому. Фигура в отворенном окне исчезла, а вместе с ней и Сай, и вообще снующие туда-сюда тени растворились в свету как по щелчку пальцев.

Сверху послышался детский плач, и имение разом поднялось на уши. На нижнем этаже стали подручными предметами вышибать окна и готовиться к последней обороне. Из кухни в сторону автомобильного дворика, где засели законники, практически не глядя разрядили пару револьверных барабанов. Потерявший ориентацию в пространстве и, главное, происходящих событиях, Николай еще стоял на ногах, когда прогремели выстрелы, и лишь отчаянный рывок Бориса Хоева спас молодого начальника от пули. Он толкнул Давыдова в грудь, и офицеры вместе повалились на землю, глотая поднявшуюся пыль, но зато, закрытые корпусом одной из фермерских машин, остались целы и невредимы. Николай только ударился затылком о дверцу автомобиля, и его так хорошо встряхнуло, что даже привело в чувства.

В следующий момент Давыдов уже сидел на земле, прислонившись к кузову спиной, и помогал, вполне вероятно, спасшему его коллеге принять схожее положение. Он оглядывался по сторонам и видел теперь все ясно и ощущал, что уверенность, если не возвратилась к нему, то, во всяком случае, целиком и полностью оказалась перекрыта инстинктом самосохранения, а также долгом перед подчиненными, которых он лихорадочно отыскивал глазами. Времени много не понадобилось. Едва прогремели выстрелы, Камилла с Мининым отскочили на край дворика, за жестяную цистерну. Они укрывались теперь метрах в восьми от сидящих на земле старшего офицера и Хоева.

На противоположной стороне дворика прятались люди Моргунова. Вконец наплевав на присутствие офицеров полиции, они по очереди обстреливали первый этаж особняка, помогая товарищам занять выгодное для атак положение. Прихвостни бизнесмена, – который как знал, что не стоит лезть в это дело самолично, – все до последнего являлись бывалыми участниками вооруженных стычек. Они действовали даже слаженнее отряда законников.

Все же с приходом в себя Николая к полицейским пришло подсознательное понимание того, как следует действовать. Стремительно перегруппировавшись, пока Ящинские занимали позиции у разбитых окон и, верно, уводили детей в дальнюю часть особняка, они подобрались за счет укрытий так близко к дому, как только представлялось возможным. Из-за грузовика, за которым спрятались Давыдов с Камиллой, даже насквозь просматривалась через окно кухня и часть обеденной комнаты. Пускай укрывшихся там Ящинских все равно было не видать.

Вопреки надежде, даже Николай теперь отдавал себе отчет, что продолжению диалога не случиться ни в каком виде. Пустив несколько очередей по моргуновским «миротворцам», Ящинские четко дали понять, что станут отстаивать право на справедливость до самой своей смерти. Во всяком случае, так за семью решил Сай. С того самого мига, как он исчез в проеме при первых выстрелах, от него не исходило ни звука. Хотя, совершенно точно, его не ранили, потому как всякий раз, как Ящинские открывали огонь, его лысоватая макушка высовывалась из окна уже второго этажа, где он засел с охотничьей винтовкой в обнимку. Очевидно, глава семейства жаждал отмщения за сыновей и нападки со стороны так называемых заговорщиков. Он был готов подставить под удар весь род, лишь бы добиться параноидальной своей цели.

Воспользовавшись коротким затишьем, Давыдов собрал товарищей в укрытии:

– Дороги назад нет! – сказал он, проверяя, дополна ли заряжен револьвер. – Мы сейчас в таком положении, что будем отстреливаться, пока с одной стороны не кончатся люди!

Камилла с первым помощником никак не отозвались, а Хоев, зажимая губами патроны для ружья, лишь фыркнул.

– Предлагаю следующее! – покачав головой, продолжил Николай. – Кретинов, которых притащил Моргунов, не переубедить сложить оружие! Так что применим их как отвлекающий фактор! Сечете? – нервно подмигнул он.

– Поняла! – внезапно бросила Леонова. – Позволим перестреливаться с Ящинскими на расстоянии, а сами проберемся в дом!

Первый помощник, быстро выглянув из укрытия, тотчас упал на одно колено.

– Тяжело будет, но я согласен! – сказал Антон. – Прорвемся внутрь и пресечем бардак на корню, пока эти безумцы не устроили в морге перенаселение! Верно, босс?

Давыдов ничего не ответил и только поглядел искоса на Бориса Хоева. Старик зарядил в ружье последний патрон и кивнул, мол, считает план сносным, хотя и опасным.

Лишь тогда начальник вымолвил:

– Решено. Выступаем при первой возможности.

Несколько минут потребовалось борейским офицерам, чтобы собраться с духом. Лишь только люди Моргунова с Ящинскими сделали передышку в своей обоюдной бессмысленной канонаде, полицейские рванули с места поперек дворика. Они понеслись к восточной стороне имения, откуда не только не велся огонь, но где также располагался черный ход. В последний момент, конечно, решили, что Хоев сделал уже предостаточно этим вечером, и ни к чему ему рисковать в подобных маневрах. Борис остался в укрытии, и, когда сослуживцы выскочили на открытое пространство перед особняком, залпом из ружья оставил стремительную перебежку незамеченной противником.

Первая часть до безумия опасной задумки, таким образом, была осуществлена, однако ни Николаю, ни Камилле, ни Минину это не внушило особой уверенности. Они подобрались вплотную к дому и теперь могли слышать, как яростно внутри переговариваются члены семьи Ящинских. Во дворе их перекрикивания из комнаты в комнату почти полностью поглощались грохотом взрывающихся с обеих сторон выстрелов. Тут же, под окнами, слова звучали четко, и у офицеров холодок бежал по спинам – до того страшен и праведен был гнев этих людей.

Давыдов двигался во главе миниатюрного отряда и, хотя старался не забивать голову сторонними мыслями, тем не менее невольно удивлялся, откуда взялось столько ненависти в этих мужчинах и женщинах, доселе знавших лишь мирный быт земледельцев. Неужто это все Сай Ящинский, думал он, и его опутывающие, ядовитые, словно дикий плющ, речи? Неужто до того можно заговорить людей, чтобы они поверили в любую белиберду, которую ты, быть может, придумываешь на ходу? Не бывает, тут другое, истерично нашептывал себе Николай, аккуратно шаг за шагом подбираясь к заднему крыльцу.

Пальба на обратной стороне между тем не прерывалась ни на миг, и, воспользовавшись очередным оглушительным раскатом выстрелов, офицеры поднялись по скрипучим ступеням к двери. Как на всех фермах края, черный ход у Ящинских даже не на что было запереть, так что легкая манипуляция со створкой, и полицейские уже, не дыша, пробирались по коридорам первого этажа. Они старались рассредоточиться в доме так, чтобы накрыть отстреливающихся одним махом. Минин с Камиллой направились вглубь кухонных помещений, откуда по двору велся основной огонь, а Давыдов свернул к лестнице наверх. Он надеялся лично пришпорить слетевшего с катушек главу клана.

Первый десяток метров и столько же ступеней Николай преодолел без приключений. Лестница на второй этаж вела огромная и витиеватая, – словом, совершенно непрактичная, – а на середине она расходилась надвое, будто прошитый лезвием лист бумаги. На этом широком пространстве, пускай и не слишком освещенном, офицер оказался как на ладони. Он старался двигаться вприсядку, словно бы крадучись. Делал это инстинктивно, хотя полагал нелепым, и неожиданно ставка на осторожность сыграла. По коридору верхнего этажа, пересекающему лестничный пролет, пробежали четверо с оружием. Лишь каким-то чудом затаившийся в тени законник оказался не замечен.

Чувствуя, что сердце вот-вот пробьется через грудную клетку и само выскочит наружу, Николай стремительно вбежал по ступеням и оказался перед дверью небольшой спальни. Там, спрятавшись за сорванным с кровати матрасом, обстреливал дворик очередной остроносый и краснолицый Ящинский. Мужчина как раз отвернулся от окна, чтобы перезарядить ружье, но налетающего на него офицера заметил слишком поздно, чтобы даже вскрикнуть. Громадный сапог Давыдова на полном ходу вмазал по недоуменной физиономии, и вмиг обмякшая туша с грохотом повалила стоящую в углу этажерку и горшок с цветами. Весь измазанный землей и с сотрясением, стрелок больше не представлял угрозы.

Николай позаимствовал оружие и спрятался за отворенной дверью комнаты, опасаясь, что на шум явится подмога. В ту же секунду отчетливо послышались очереди выстрелов на первом этаже, – это Антон с Леоновой, подумал начальник, – и две пары ног устремились из конца коридора в сторону лестницы, явно норовя проскочить мимо. Идеальная возможность просочиться еще дальше по этажу, к Саю Ящинскому. Однако старший офицер решил, что не станет вот так подвергать коллег лишней опасности. Он инстинктивно выбросился из-за двери ровно в тот миг, как топот показался наиболее громким, и огрел одну из выросших перед ним фигур прикладом по затылку. Парня закрутило на месте, и тот, с хрустом вписавшись в стену лицом, повалился на пол, точно кегля. Из расквашенного носа брызнула кровь – иной раз и от ножевого ранения случается меньше.

Второй фигурой оказалась молодая девчонка: ровесница Камиллы – еще вчера ребенок. Перепугавшись Николая, будто наступления судного дня, она выронила маленький револьвер и, завопив от ужаса, понеслась вниз по лестнице. На середине спуска ее, впрочем, перехватила возникшая из ниоткуда Леонова. Офицер показала в сторону кухни, и признав капитуляцию, девчушка на всех порах понеслась в обозначенном направлении.

Давыдов сгреб отнятое у парочки оружие в угол и в изумлении застыл. Только теперь, наблюдая краем глаза за тем, как Камилла не спеша поднимается по ступеням, Николай вдруг осознал, что над фермой висит тишина. На улице раздавались грозные вскрики моргуновских вояк, однако в самом доме не было слышно ничего, не считая приглушенного детского плача, едва доносящегося с чердака. Вот уже пару минут не раздавались выстрелы.

– Первый зачищен, – гордо доложила Леонова, едва поравнявшись с начальником. Она, не скрывая задорной и немного нездоровой улыбки, заметила, что пришлось подстрелить пару человек, зато остальные сдались сами. – Антон выводит всех наружу, – заключила девушка.

Николай, однако, нахмурился и поглядел сначала в одну сторону длинного коридора, а затем в другую. Он остановил выбор на том направлении, откуда выскочили молодые люди, и приготовил револьвер. Старшина показал Камилле, чтобы она следовала за ним.

Офицеры осторожно преодолели метров пятнадцать по узкому темному пространству, заглядывая в отворенные двери спален и уборных, однако все помещения пустовали, потому как окна смотрели не во двор. Всюду на стенах попадались вперемешку развешенные картины и цифрографии. Всякий раз, искоса наблюдая за их с Милой мутными отражениями в экранах, Николаю становилось не по себе.

Наконец длинный проход увенчался роскошными створками самой крупной, очевидно, хозяйской почивальни. Они не были затворены достаточно плотно, и сквозь образовавшуюся щелку, пропускающую в окутанный мраком коридор полоску света не шире большого пальца, Давыдов, подошедший первым, смог разглядеть очертания лежащего на полу человека. Он не мог достоверно определить, жив тот и притаился или попросту мертв, потому зна́ком показал Камилле, что стоит быть начеку. Они одновременно потянули каждый за свою сторону двери и, выставив револьверы вперед, ворвались в помещение.

Осмотрительность офицеров оказалась напрасна. В человеке, которого старшина видел через дверь, Камилла тотчас опознала дочь Сая Ящинского. Девушка лежала мертвой. Отец ее также был в комнате. Раненный в живот, он жался к придвинутому к окну в качестве укрытия комоду и даже не пытался остановить несовместимой с жизнью потери крови. Николай сразу понял, что старик окончательно выжил из ума. Безвольно корчась на полу, он не спускал глаз с убитой дочери и все твердил, что антикорпоративные заговорщики пытаются разрушить то, что их семья возводила на протяжении многих поколений. Мол, необходимо раз и навсегда показать, кто на Западе хозяин, иначе им в будущем не будет житья. Он то ли не понимал, что уже несколько минут говорит с хладным трупом, то ли понимал, однако, обезумев, продолжал настаивать на своем.

В любом случае, фермер даже не заметил, как Давыдов, подойдя, вырвал из его рук все еще заряженное ружье.

– Несчастная, – тем временем, аккуратно положив дочь Ящинского на спину, молвила Камилла. Старшина обернулся, и она показала на пулевое ранение аккурат под левым глазом: – Видно, кто-то из людей Моргунова. Зачем вообще было лезть?

– Ты ее знала? – растерянно переспросил Давыдов.

Леонова демонстративно замотала головой.

– Диана знала, – сказала она через паузу. – Частенько встречала ее у них дома. Никогда бы не подумала, что она способна взять в руки оружие. Проклятье, она единственная дочка у Ящинского! – вскрикнула Камилла и глянула на главу семейства, хотя тот вряд ли осознавал, что в помещении есть еще кто-то, кроме них с дочерью.

Николай зачехлил револьвер и разочарованно вздохнул. Он хотел было ответить, что, наверное, девушка искренне верила в правоту отца и всей душой в его намерение отстоять во что бы то ни стало честь семьи, на которую покусились некие только Саю ведомые силы. Но не сумел выдавить из себя ни слова. Просто потому что любые слова, оправдывающие людей, в этот вечер взявших оружие по приказу безумного родственника, звучали в голове Давыдова неизбежно как объяснение тем, что все шаги были предприняты не напрасно, и в этом имелся пускай извращенный, но искренний порыв.

Николай не мог произнести это вслух. Не желал произносить. Потому как не верил ни одному своему же слову. Не было, по его мнению, в случившемся никакой искренности, а все жертвы, к которым привели события последнего часа, оказались абсолютно напрасны. Теперь и за пожар некого осудить, если вдруг вскроется, что это дело рук Ящинских. И за нападение на Акимовых некому ответить, ведь единственный человек, который смел отдать оба приказа, умрет скорее, чем доберется до больницы.

– В чем, вашу мать, смысл? – зачем-то вслух вопросил Давыдов, но Камилла все равно не слышала его и промолчала.

Николай поглядел на истекающего кровью Семена Ящинского и подумал, что, может, оно и к лучшему, что он не переживет этот вечер и стремительно опускающуюся на западный край ночь. Даже более того – умрет в таком больном бреду, что даже не осознает, какую с его семьей трагедию сотворили события последних недель. До самого что ни на есть финального мига искренне полагая, что был прав касательно всего, что затевалось за его спиной.

Презрительно фыркнув, Давыдов решил не дожидаться последнего вздоха безумца. Он окликнул в окно Хоева и стремглав вылетел из комнаты.

26

Ломая вековые традиции своенравного западного региона, известие о кончине Семена Ящинского, а также его дочери и племянника в перестрелке на ферме «Гнилой Дуб» не просто не взбудоражило борейскую общественность, но успокоило вышедший из-под контроля пыл последних недель. Позволило сосредоточиться на насущных делах, вернувшихся в народное расписание с долгожданным наступлением лета.

О случившейся коллизии с участием законников и «бравых» помощников Моргунова в том же «Пионере» посудачили от силы пару вечеров. В конечном счете пришли к мнению, что раз ситуация со слетевшим с катушек лидером фермерского клана норовила совсем выйти из-под контроля, пресечь ее следовало любым доступным способом – пускай ценой нескольких невинных жизней. Теперь, говорили в городе, когда власть Сая над семьей и корпоративным хозяйством разойдется по нескольким рукам, возможно, впервые за многие годы Ящинские сумеют применить ее с куда более существенной пользой, нежели просто на учинение козней соседям и ряду независимых предприятий с Треугольника.

Отнюдь не циничное отношение большинства резидентов Борей-Сити к случившейся трагедии поразило Николая Давыдова. Пожалуй, гораздо большее недоумение малоопытного старшины вызвал тот факт, что ни один человек, вскоре встреченный им, не высказал дурного слова в адрес учинивших перестрелку наемников. Подробности их вмешательства не остались в секрете от народа. Каждый, до кого доходили вести, знал, что первыми именно они открыли огонь, ослушавшись приказа полицейских. Это поразительное умение фронтирцев закрывать глаза на проявления неоправданной жестокости оскорбляло Николая до глубины души.

Тем не менее, внемля совету старика Хоева, да и первого помощника, старший офицер вынужден был пойти на поводу у мнения толпы. То есть оставить ситуацию так, как она есть, чтобы вновь не испортить непосильным трудом добытого равновесия.

Между тем через полнедели после печальных событий Николая пригласили на ужин с участием мэра Леонова, возвратившегося из очередного вояжа по соседним городам и весям.

Они готовились повстречаться впервые с того дня, когда в фермерском конфликте был сыгран финальный аккорд. Старшина не имел ни малейшего представления о том, как именно Леонов воспринял заставшие его в пути вести. Он не мог дождаться назначенного вечера.

Сама противоречивая фигура градоначальника отныне Давыдова не беспокоила. Когда положение в городе устаканилось, и работа свелась по большей части к обработке данных из каньона, у Николая появилось более чем достаточно времени обдумать отношение ко многим сомнительным аспектам жизни на Западе. Среди прочего он взял с себя слово, что на этот раз не станет обижаться, если реакция слабохарактерного мэра покажется ему недостойной.

Торжественный вечер, в рамках которого начальнику предстояло пересечься с Сергеем Леоновым, был приурочен к открытию фермерского сезона. Скромные семейные посиделки проводили у себя родители Камиллы, то есть та ветвь рода Леоновых, которая была далека от политических игр, но зато добилась немалых успехов в том, что касается простого народного радушия. Пожалуй, Давыдову, как никогда с момента прибытия, именно теперь было полезно, словно лекарство, принять дозу уюта домашнего очага – атрибута спокойной жизни, которого он был лишен задолго до вынужденного переезда на Запад. Еще даже не зная, что встретится на вечере с градоначальником, Николай без раздумий принял приглашение. Равно как первый помощник, который также обещал вытащить из дома невесту.

Был вторник, около восьми часов. Очередной до безобразия душный день стал сдавать позиции в бою с наступающей с востока тьмой. Трое молодых людей вышли из больницы, где навестили Илью Князева, а также Марка, практически переехавшего в палату к близнецу, и не спеша направились на юг от центральной площади к дому Леоновых.

Двухэтажная постройка, в которой снимали жилье родители Камиллы, едва дотягивала до чести называться приметной даже на той чахлой улочке, на которой расположилась. Дела у этой ветви семьи Леоновых шли не здорово. Малозанятная должность в транспортной службе, полученная отцом Камиллы не без помощи благодетельного брата, отражалась в том числе на неспособности перебраться ближе к центру. Не удивительно, подумал Давыдов, когда троица подходила к дому, что девушка, получив должность в полиции, скорее съехала от родителей. Квартал, в котором проживали эти Леоновы, казался той еще дырой.

С другой стороны, при всей очевидной неудачливости на броском фоне родственников, родителям Камиллы нельзя было отказать во врожденном шарме: несколько старомодном, но притягательном и уютном, словно шерстяной плед. В этом смысле они, вне всякого сомнения, являли собою полную противоположность ворчливым и вечно задумчивым политиканам под предводительством Сергея Леонова. Не успели гости управиться с коктейлями и добраться до основных блюд, как Николаю уже казалось, будто он знает хозяев бесконечно давно. До того легко и непринужденно было держать себя с ними, перебирать одну за другой глупые, однако занимательные темы разговоров, пересказывать странности и не опасаться, что тебя немедля пристыдят за неподобающую несерьезность. В какой-то момент вечера, когда дело уже дошло до горячего, тостов и взаимных поздравлений, Давыдов даже поймал себя на том, что здесь и сейчас, у Леоновых, ощущает себя дома. Будто человек, отыскавший оазис блаженного уюта в краю, доселе обращавшемся с ним непреклонно холодно. Николай пытался донести эту мысль до Камиллы и ее милой матушки, которая была безгранично добра к нему, но раз за разом не находил нужных слов, чтобы объяснить всю глубину чувств.

Он вышел из-за стола даже несколько разочарованный тем, что не в состоянии описать, сколь много эти люди невольно сделали, чтобы помочь пережить период глубокой рефлексии, традиционно наступающий после некоего травмирующего опыта.

Неловкое чувство совсем скоро улетучилось. После трапезы без того тесный семейный кружок незаметно разбился на более мелкие компании. Оставшись на заднем дворике с мэром Леоновым и первым помощником, Давыдов, подышав свежим вечерним воздухом, протрезвел и сделался по-прежнему серьезен.

Стоит заметить, вовремя. Едва собеседники расположились в садовых креслах, доселе непринужденная болтовня стала перетекать в русло беспокойного дискурса. Чуть раньше оно могло неприятно застать Николая врасплох.

– Признаться, я был сражен, когда меня в дороге нагнала весть о случившемся, – после некоторой паузы первым заговорил градоначальник. По одному тону речи становилось ясно, что прежней застольной развязности в новом разговоре места нет. – Лично я был убежден, что ничем иным история не кончится. Просто надеялся, судьба смилуется над нами.

Минин тяжело вздохнул и поглядел на начальника, очевидно, имея в виду, что первое слово со стороны полиции должно остаться за ним.

– Я тоже признаюсь, – тогда, сложив руки на груди, вымолвил Давыдов. – Минин тому свидетель, был определенный момент, когда я посчитал: мы всерьез оплошали, не надавив на фермеров в самом начале. Мол, пойдя на поводу у устава, пустили ситуацию на самотек. Но я ошибался. Саем Ящинским руководил отнюдь не здравый смысл. Мы сделали максимум того, что могли, чтобы не дать конфликту перекинуться на остальной город.

– Нет смысла гадать, как все могло б обернуться, поступи каждая сторона иначе, – как бы согласился Антон.

Леонов тяжело откинулся в кресле и насупился.

– Слышал, там случилась настоящая бойня… – недовольно вымолвил он.

– Случилась. Люди Моргунова… – Николай осекся, но решил все-таки сказать правду: – Они здорово удружили, но сначала все попортили. Мы рассчитывали на мирное разрешение конфликта, но их, если можно выразиться, горячность… перечеркнула все старания.

Минин позволил себе перебить старшину:

– Принять помощь не было ошибкой, – вымолвил он. – Ситуация могла накалиться без их участия, а так мы сумели воспользоваться подмогой, чтобы остановить Ящинских.

– Взять Сая живым вам не удалось, – все еще угрюмый, пробурчал градоначальник.

Давыдов понимающе развел руками:

– Увы, эти люди слишком рьяно отстаивали свои права. В перестрелке погиб не только старший. Также его дочь и один из племянников.

– Бесчисленное семейство, клянусь, – покачал головой Леонов. – От них не убудет.

Первый помощник с Николаем, нахмурившись, переглянулись.

– Господин мэр? – недоуменно переспросил старший офицер.

– Ой, не глядите, будто я грешник среди святош, – резко махнул рукой градоначальник. – Нашлись моралисты! – У Леонова раздулись ноздри. Было видно, что он немало напрягся. – Я не говорю, мол, хрен оно с тем, как вышло, и «здоровья погибшим». Просто надо признать: корпоративные фермеры в последнее время отбились от рук. Думают, коли их поддерживает Большое Кольцо, закон им не писан. А выясняется, что вполне писан, они давай скопом во все тяжкие, ей-богу, господа.

– Хотите сказать, поделом? – осторожно спросил Антон.

Градоначальник взбешенно уставился на молодого офицера, однако скоро осознал, что сам не верит своей напускной оскорбленности. Леонов насмешливо фыркнул и проговорил:

– Открыто я, разумеется, так не выражусь. Лишь скажу, что они сами отчасти виноваты в случившемся. Разве нет? Я не только про тот злополучный день говорю…

– Не понимаю, – замотал головой Давыдов.

– Отчет пожарного управления, – пояснил Сергей. – Я отбыл по делам и, чес-слово, не передал последние сводки по «Большому Рогу». Виноват. В конечном счете правы оказались народные сплетни. Как вам такое? – ни с того ни с сего рассмеялся Леонов. – Кто-то серьезно постарался, чтобы подумали на несчастный случай, но имел место поджог. Преступление.

Минин покачал головой и вполголоса выругался – правда, как всегда, интеллигентно.

– Но мы не можем утверждать, что это сделали Ящинские, – меж тем, покосившись на первого помощника, заметил Николай.

– Ясное дело, – согласился градоначальник. – Да и кто подтвердит или опровергнет эти домыслы, когда не осталось ни Сая, ни старших детей? Не бабы ведь, на которых взвалилось фермерское хозяйство? Думаю, нужно оставить их в покое, – вздохнув, бросил Леонов.

Старший офицер с Антоном снова переглянулись. Не в последнюю очередь они ждали встречи с градоначальником, потому как надеялись узнать мнение администрации по поводу того, что теперь, когда топор войны между Акимовыми и Ящинскими зарыт, последних стоит отпустить на все четыре стороны.

Все же права́ народная молва, говоря, что, перешедшее в руки сразу нескольких новых владельцев, наследие Сая, вполне вероятно, отныне принесет городу гораздо больше пользы. Во всяком случае, дела не будут обстоять, как последние пятнадцать лет, когда своенравный лидер фермерского клана, не приемлющий иного порядка, кроме корпоративного, действовал исключительно в интересах невидимых боссов из Большого Кольца.

Досадно было бы не использовать сложившиеся обстоятельства для улучшения жизни поселения. Для этого, как казалось полиции и Николаю лично, стоило дать выжившим членам семьи Ящинских идти своей дорогой.

Несколько настороженно старший офицер переспросил у мэра: