Текст книги "Последние первые планетяне (СИ)"

Автор книги: Павел Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Так или иначе, лишь по истечении нескольких недель наблюдений и неловких ошибок, выставлявших Николая на посмешище перед управлением, новый старшина стал запоминать кое-какие особенности близнецов. Так, скажем, Марк был в большей степени, нежели братец, человеком рационального склада ума. Он старался меньше выпивать и никогда не выходил из «Пионера» в бессознательном состоянии, всегда заранее планировал, что спросит на допросе, редко вынимал револьвер из кобуры, не подумав сначала о последствиях. Илья же, наоборот, казался импульсивной личностью в том, что касается принятия мелких решений, коих любой человек за день насчитывает десятками. Он предпочитал результат самому процессу, провал – трусости, а извинение – разрешению, прямо как в старинной поговорке.

Все это, однако, касалось по большей мере незначительных вещей и редко становилось поводом для глобальных разногласий между братьями. В серьезных делах Князевы неизменно принимали общее решение, всегда становились на одну сторону конфликта и, держась вместе, казались нерушимой извне силой. Несомненно, именно это Громов увидел в близнецах, когда брал на службу, и потому был спокоен за внутренний стержень управления, ведь он зиждился на Князевых и был совершенно несгибаем, когда дело начинало пахнуть жареным.

Схожим образом в свете последних событий решил поступить Николай Давыдов. Как обнаружилось тело Алека Ящинского, неспокойные для города времена стали не за горами, и именно братьев он посчитал непрошибаемой опорой, на которой следует воздвигнуть работу полиции над урегулированием конфликта.

У Николая, прямо скажем, не имелось права на ошибку. Недавняя судмедэкспертиза по делу Ящинского-младшего, отчеты которой первый помощник караулил сутки напролет, не дала новых зацепок. Все же каждый знакомый со слухами житель Борей-Сити был на все сто убежден в виновности семьи Акимовых. Складывалось впечатление, когда Давыдов и другие офицеры становились невольными слушателями публичных пересудов, что даже внезапная явка с повинной действительных авторов злодеяния не сумела бы переубедить разгоряченную предлетней духотой толпу. Более того – толпа словно и не хотела столь скучного исхода дела. Она дышала, жила ожиданием трагической, может, кровавой развязки истории, что способна стать поводом для разговоров на месяцы вперед.

В полицейском управлении, как нигде, осознавали, что жестокая жажда народа вполне способна удовлетвориться силами серьезно настроенных на ответ Ящинских. На следующее утро после случившегося Николай перевел Князевых с их полюбившихся постов на Тракте к городской больнице. Со дня на день из госпиталя должны были выписаться пострадавшие в пожаре Акимовы. По общему мнению, именно они могли стать потенциально легкой добычей для озлобленных и рвущихся к немедленному правосудию соседей.

После нескольких суток напряженного затишья город наконец тряхнуло в первый день лета. В пятницу, перед обедом.

Близнецы, по обычаю последнего времени, расположились возле входа в больницу. Не скрываясь особо, Марк караулил из машины, а братец засел парой построек вверх по дороге. Илья укрылся среди столиков выездной кофейни, и, хотя на пике буднего дня заведение вовсе не ломилось от посетителей, офицер не привлекал лишнего внимания.

Сама по себе улица, на которой расположился госпиталь, между тем гудела привычной полуденной занятостью шахтерского поселения. До края центральной площади отсюда идти было не больше пары кварталов, и фасад громадного – по меркам Борей-Сити – больничного комплекса выходил на широкий проспект, являющийся продолжением Фермерского тракта. С позиции Марка, припарковавшего полицейский автомобиль по другую сторону от больницы, дорога просматривалась на несколько домов в обоих направлениях. Обращая взор на юг, он видел теряющуюся в дымке вывеску «Пионера», очертания одного из бронзовых старателей, брата, отчаянно ищущего тенек, а также нервное копошение встречающих груз на ближайшем перекрестке работников овощного магазина. В северной же стороне улица убегала под откос, и, если бы погода позволила воздуху прочиститься ненадолго, со своего места Марк разглядел бы кварталы вплоть до Треугольника.

Однако пятничный полдень не благоволил законникам.

– Не спекся в тачке сидеть? – неожиданно раздался в салоне голос Ильи.

Звук донесся из кармана – всегда в патруле полицейские использовали коммуникаторы вместо раций. Заглядевшись на накрывающее север города марево, Марк невольно задумался о своем, потому прорезавшийся из ниоткуда голос брата застал его врасплох. Офицер, крепко выругавшись, огляделся и только затем ответил:

– Со скуки скорее помру, чем от жары, – сказал. – Каждый день одно и то же.

Илья на другом конце рассмеялся:

– Я предлагал махнуться…

– Что бы изменилось?

– Думаешь, босс ошибся, убрав нас с Тракта? – ответил тот вопросом на вопрос.

Внимательно наблюдая за выезжающей из двора госпиталя скорой, Марк не отзывался некоторое время, и можно было решить, он раздумывает над ответом. Хотя на деле, в отличие от брата, Марк недавно утвердился во мнении касательно ошибочности большинства решений Николая Давыдова.

– Здо́рово, что мы беспокоимся за всех и каждого, – сказал он уверенно; как не сказал бы в лицо старшине или первому помощнику. – Но сомневаюсь, что, когда пойдет веселье, мы окажемся в центре вечеринки. Смекаешь?

– Говоришь, стоило остаться на Тракте? – переспросил Илья.

– Говорю. Но приказ – есть приказ.

Динамик коммуникатора ни с того ни с сего взорвался прерывистым шипением. Илья, по-видимому, чихнул, и брат с удовольствием съехидничал, мол, говорит явно дельные вещи.

Так или иначе, через паузу Илья серьезно вымолвил:

– Я так скажу: парень пытается выпендриться. Наверняка подозревает, что самая жара будет на Тракте, туда и намылился. – Он, не стесняясь прохожих, сердито чертыхнулся. – Еще любимицу взял, Милу. Видал, как девчонка к старшине приклеилась?

– Видал-видал, – неохотно отозвался Марк.

Илье достаточно было услышать лишь подобие солидарности, дабы ухватить любимую по последнему времени тему:

– Она и у Громова была на хорошем счету, – продолжал он злорадствовать, – но там-то дело ясное. Громов с градоначальником – не разлей вода хер знает с каких годов. Пристроить племяшку – дело святое. Но новый чего начальник?

– А что Давыдов? – пожал плечами Марк.

– Не знай я Милу, сказал бы, в постель его затащила…

– Кончай.

Илья пытался пререкаться, мол, он шутит и все в таком духе, однако расположившийся в машине брат резко перебил его – практически заткнул на полуслове. Дело было отнюдь не в том, что Марк за последние дни уже вдоволь наслушался безосновательных бредней, которых старался не поощрять никоим образом, однако в том, что его внимание привлек проезжающий мимо автомобиль.

– Молчи, говорю! – не щадя, выпалил он. – Нашел время, как баба, судачить! Видишь, пикап едет? – (Илья обиженно молчал). – Вверх по улице!

Тот недовольно фыркнул, однако, дельно приглядевшись к машине, ответил:

– Вижу – не слепой. Знакомо выглядит…

– Ты верно подметил, – закивал Марк, пускай брат не мог увидеть издалека. – Ставлю почку, эта трухлявая развалюха вторые сутки наяривает по кварталу.

Илья скептически промычал:

– Не знаю, братец. – Он приподнялся на месте и поглядел, как пикап резко повернул на восток на ближайшем перекрестке и быстро скрылся за сплошной чередой жилых построек. – Мало ли тут фермеров на своих тарантасах разъезжает, – сказал он, подумав. – Их корповские колеса все на один вид. Как, впрочем, сами землекопы все на одно кривое лицо, – ни с того ни с сего рассмеялся Илья.

Они с братом с давних пор взяли за привычку всячески принижать и подшучивать над кажущейся им позорной судьбой фермеров, потому Марку стоило немалых сил сдержаться и не пойти на поводу у глупого прикола. Он собрал волю в кулак, глубоко вдохнул и серьезным тоном заключил:

– Не нравится мне, что эти обсосы ездят мимо больнички туды-сюды. Дурно пахнет.

Прошло еще полчаса на невыносимом пекле, а «патрулирующий» квартал автомобиль не выходил у Марка из головы. С братом они не обсуждали это подозрительное, на его взгляд, совпадение, потому как на каждый аргумент в пользу того, что стоит сообщить о странности Давыдову или хотя бы первому помощнику, у Ильи находился тот или иной колкий ответ, по большей части высмеивающий чересчур впечатлительную натуру близнеца. В конце концов сошлись на том, что, если пикап объявится вновь, кто-нибудь попросту остановит его и в лоб спросит, в чем, черт возьми, дело.

Предчувствие надвигающейся беды, впрочем, у Марка лишь усилилось ближе к обеду, когда на стоянке перед больницей появилось несколько знакомых лиц. Члены внушительного семейства Акимовых, которых по городу насчитывалось порядка двух десятков, и которых не зря считали полноценным фермерским кланом, приехали встречать выписывающуюся родню. Не то чтобы они организовали празднество в честь возвращения пострадавших, однако толпа собралась солидная. Она не могла не привлечь внимание горожан.

Не в состоянии сдерживать подступающего к груди, словно ранний инфаркт, колющего ощущения, Марк отзвонился начальнику и доложил, что «целая орда только что притащилась к больничке», и у него по этому поводу нехорошее предчувствие. Давыдов, в свою очередь, подключил к беседе Камиллу, и вместе полицейские смекнули, что стоит перестраховаться и подтянуть силы поближе к госпиталю на случай, если начнется потасовка.

Не успел Илья отвесить очередной саркастический комментарий по поводу излишнего паникерства коллег, как в конце улицы из дымки показались очертания знакомого пикапа.

– Что я говорил, братец! – вскрикнул тогда Марк, выворачиваясь на сиденье. – Теперь веришь, что дело нечисто?! Тачка третий раз за сегодня проезжает.

Он повернулся обратно и увидел, что брат, демонстрируя средний палец в направлении полицейской машины, поднимается с места.

– Щас докажу, что ты чертов параноик, – пробурчал Илья и устремился вниз по улице, наперехват пикапу. – Как выяснится, что у всех несчастных фермеров одинаковые колеса, так ты и станешь посмешищем.

Марк недовольно покачал головой и попытался уговорить брата не покидать пост:

– Вернись, болван! – закричал он уже не столько в коммуникатор, сколько в окно, ведь Илья подходил все ближе. – Начальник сам разберется!

Конечно, на импульсивного из Князевых не действовали слова – даже сошедшие с уст родного брата. Илья, часто перебирая ногами, уже выбежал на стоянку перед больницей и был готов ринуться прямо на дорогу, видимо, надеясь остановить пикап могучей грудью. Только в последний момент автомобиль затормозил, и полицейский увидел лицо водителя.

Все, что происходило дальше, Марк наблюдал будто в замедленной киносъемке. В ту же самую бесконечно долгую секунду, как его брат оказался перед машиной, двери госпиталя распахнулись, и в радостной беспечности на залитую жаром прометея улицу высыпала толпа Акимовых: мужчины и женщины, и дети, и двое на колясках, и один на костылях, и несколько человек в бинтах, точно мумии. Акимовы всем кланом встречали возвращение родни в строй. Это являлось, пожалуй, еще одной недооцененной чертой фронтирского народа: незыблемая общность людей, связанных не только узами крови, но также одним родом деятельности. Кто бы знал, что на беспощадном Западе подобная добродетель сыграет с ними злую шутку.

Первый выстрел, оглушивший улицу наряду с отчаянным воплем Ильи Князева, застал второго брата поспешно выскакивающим из полицейского автомобиля. Затем донесся дикий визг пробуксовывающих на месте шин, и пикап, виляя из стороны в сторону, словно маятник, устремился на парковку больницы. Марк вылетел на дорогу, выхватив револьвер из кобуры, и краем глаза увидел, как на асфальте корчится брат. Тот хватался руками за горло, а кровь все сочилась сквозь пальцы на асфальт и обтекала оброненное оружие. Видно, осознав слишком поздно, что допустил фатальную ошибку, Илья все же попытался достать пистолет, однако из салона выстрелили быстрее.

Больше всего на свете Марку хотелось устремиться на помощь близнецу. Он готов был отдать душу дьяволу, чтобы мир вокруг исчез хотя бы на минутку, чтобы время остановилось для всех, кроме него, однако, замершее на какие-то жалкие мгновения, оно теперь понеслось неумолимо быстро, словно потешаясь над участниками сцены. С парковки между тем донесся пронзительный свист автомобильных шин – теперь тормозящих, – не очень умелый водитель пикапа, к тому же, ошарашенный полетевшим под откос планом, не справился с управлением и вписался в стоящий перед входом грузовик. Не осознавая опасности положения и тем более того, что именно они явились причиной случившегося, Акимовы бросились врассыпную. Кто обратно в госпиталь, кто за информационное табло, кто за массивные клумбы, расставленные вдоль стоянки. Точно так же по улице случайные прохожие с воплями и призывами звонить в полицию заметались в безопасные укрытия дворов.

Ступая так уверенно, как еще никогда в жизни, Марк перебежал проспект и оказался не более чем в двадцати метрах от пикапа. Дверцы раскуроченной машины отворились. Наружу выгрузился жалкий десант из трех обескураженных стрелков: двое молодых ребят, паренек и девчонка, оба с ружьями, а также мужчина с револьвером. Он неловко сжимал оружие в левой руке, потому как правую, наверняка, рабочую, повредил при столкновении. Этот последний показался Марку знакомым – без сомнения, то был один из многочисленных братьев Алексея Ящинского, такой же краснокожий и остроносый.

Словно бы не замечая стремительно надвигающегося офицера, стрелки обогнули пикап с разных сторон и стали без разбору палить по разбегающимся Акимовым. Грохотание ружей смешалось с мольбами о пощаде, детским плачем, стенаниями боли, ревом отчаяния, треском разлетающихся под выстрелами стекла, пластика и камня. Такой безумной душераздирающей какофонии улицы Борей-Сити не слышали уже многие десятилетия. Наверное, с той поры, как бешеные годы западного фронтира официально канули в пучину безвозвратного прошлого.

Все-таки хаос продолжался недолго. Подступив достаточно близко, чтобы стрелять без оглядки на гражданских, Марк открыл огонь. Он уже первыми тремя выстрелами смертельно ранил Ящинского и его компаньона. Единственная не задетая очередью, девушка крутанулась на месте и не глядя ответила законнику. Промахнулась. Где-то позади звякнул принявший на себя пулю корпус автомобиля, а офицер, ловко бросившись влево, оказался за пикапом, как за укрытием. У девчонки не было шанса. Марк высунулся на миг и выстрелил. Бандитка бросила ружье и, беспомощно повалившись на бок, зачем-то поползла к напарнику. Раненый в сердце, парень уже не дышал. В общую серенаду воплей и стонов влился отчаянный плач любовницы.

Когда Князев вылез из-за укрытия, последний всхлипывающий вдох сделал Ящинский. Он еще крепко сжимал револьвер и даже поднял было оружие на офицера, однако конечность моментально омертвела и рухнула наземь. Тяжело дыша и с трудом сохраняя самообладание, Марк подошел вплотную к распластавшемуся посреди стоянки налетчику и, грозно рыча, что было сил выпнул револьвер из посмертной хватки. В висках колотило с такой силой, словно в череп в такт пульсу забивали стальные штыри.

Все же, когда из больницы на помощь повысыпали медики, Марк уже взял себя в руки. Первым делом он велел помочь тяжело раненному брату.

24

Случившаяся у госпиталя бойня, которая затем вошла в кровавую историю Борей-Сити под народным прозванием «душная резня», отрезвила город и освободила от помешательства.

Жадно ожидавшая жестокого исхода толпа, заполучив ровно то, чего желала, осознала вдруг, что была решительно не права. Пролитая человеческая кровь – отнюдь не равноценный размен на повод посудачить в напряженные летние месяцы, а подобные варварства должны прекратиться на Западе раз и навсегда. Прямо скажем, для здравомыслящих жителей города – и начальника Давыдова в их числе – эта резкая перемена общественной морали стала поводом задуматься, что, быть может, фронтирцы не такие уж конченные по своей природе люди, как принято полагать. В чем, к слову, они успешно убеждали Николая с момента его приезда.

Что касается самого́ нелепого нападения, уже в первые часы после случившегося среди офицеров утвердилось мнение, что это была спонтанная и, вероятней всего, самодеятельная акция одного из старших сыновей Ящинских. Молодая парочка, с которой тот пошел на дело, оказалась родом не из Борей-Сити. По-видимому, они были грубой наемной силой, которую мужчина подцепил в одном из вольных приграничных городков, где, если знать, где искать, промышляющих разбоями и убийствами до сих пор осталось пруд пруди. Все же с течением времени корпоративные власти хоть и сумели сместить главные рассадники преступности на окраины региона, но отнюдь не избавились от них окончательно.

Тем не менее таковую версию событий требовалось еще подтвердить, и, раз выжившая в заварушке девица была в тяжелом состоянии, да и вряд ли бы заговорила с законниками до переправки в колонию, единственным действенным способом оставалось наладить контакт с другими членами семьи Ящинских. Проблема заключалась в том, что, прознав о перестрелке, семейка собралась в главном имении фермерского клана и плотно забаррикадировалась там, опасаясь ответных действий со стороны соседей. Масла в огонь недоверия ко всем и вся, кто пробовал связаться с Ящинскими, подливал также факт, что в ходе так называемой «душной резни» пострадал один из полицейских. Очевидно, в конец обезумев в положении загнанных в угол зверей, фермеры потеряли доверие даже к местным властям.

В этом, однако, не имелось ни доли основания. Давыдов крепко держал подчиненных в узде – пускай даже серьезный настрой Марка после происшествия немного, но пугал ранее не сталкивавшегося с подобным начальника. Разумеется, правосудием как таковым тут не пахло, и дело в большей мере касалось банального отмщения за брата. Илья Князев выжил, но, увы, находился в критическом состоянии, и до вечера его латали на операционном столе, однако сумели спасти лишь посредством искусственной комы. Получив ранение в шею, брат Марка успел потерять много крови и в будущем мог уже не подняться на ноги. Даже осознание, что его случайная, но отважная жертва помогла спасти жизни членам семьи Акимовых, никому в управлении не грело душу.

В районе восьми часов вечера того же дня, когда жара спала вместе с градусом общего напряжения последних недель, отряд в составе Николая Давыдова, первого помощника, Милы и даже старика Хоева прибыл к воротам родового имения Ящинских под названием «Гнилой Дуб». Несмотря на явный недостаток кадров, выдергивать Максим из каньона, где она все еще следила за синтетиками, на Тракт не стали. Вместо того отправили девушку в госпиталь, дабы она составила компанию Марку, докладывая временами о состоянии дел.

Минин как раз заканчивал разговор с ней, когда офицеры подъехали к границам угодий Ящинских. Они собрались возле машины – решить, как поступать дальше.

– Без добрых вестей, – покачав головой, вымолвил первый помощник и облокотился на капот. – Врачи говорят, Илья в худшем состоянии из всех, кто пострадал в перестрелке. Даже хуже той проклятой девки, представляете? Где, сука, справедливость?! – вскричал он и, верно, впервые на памяти Давыдова выругался. – Хорошо, пятеро раненных Акимовых выжили.

Николай все время, что говорил Минин, не отрываясь, всматривался в ворота фермы, и было ясно, что он напряженно раздумывает над чем-то.

Первой это заметила Камилла:

– Что не так? – спросила она, коснувшись плеча начальника.

– Просто мысли, – вздрогнув, ответил тот. – Размышляю над недавними словами Макс. Стоило быть жестче с Ящинскими после пожара. Надави мы тогда, ничего не случилось бы. – Давыдов поглядел на коллег, на каждого по очереди, и нервно ухмыльнулся: – Сами посудите, – сказал он. – Убедись Акимовы в нашей силе, они не стали бы похищать Алексея Ящинского. Даже не важно, действительно ли это были они. Не случись похищения – не последовало бы мести. Все, что произошло сегодня, на совести нашего бездействия. *Моего* бездействия как старшины, – поправился Давыдов, чтобы не разделять вину с подчиненными.

Однако те не собирались принимать подобной точки зрения:

– Брехня, парень, – тотчас бросил Борис Хоев. – В жизни не слыхал большей чепухи! – Он даже с силой хлопнул ладонью по корпусу автомобиля ради пущего эффекта. – Во-первых, у нас на Западе все всегда идет через жопу, коли позволите. Правило жизни такое, ясно? Во-вторых, начальство не дало бы тронуть их золотого тельца.

– Тельца? – с ухмылкой переспросил Николай.

– Главный источник продовольствия, – подхватил мысль Минин. – Соглашусь. Нам не разрешили б прижать Ящинских. Без веских улик нам на километр к таким не подойти.

Теперь вступилась Камилла:

– Точно, улик не было, – сказала она деловито, хотя была из собравшихся самой юной. Хоеву годилась в правнучки. – Следствие, считайте, результатов не принесло. Вчера говорила с дядей. Со слов пожарных, это были с равной вероятностью как случайное возгорание, так и поджог. Возможно, Ящинские замешаны… а, может, ни при чем.

– С такими-то домыслами да против корповских работников, – тогда заключил Хоев, – нас бы в шею погнали. Вернее говоря, Николая. А мы бы снова остались без старшины.

Минин уверенно закивал:

– Копаться в прошлом – дело неблагодарное. Лучше скорее придумаем, как быть здесь и сейчас…

Как будто услышав слова первого помощника, издалека, а именно с поворота на Тракт, до которого от фермы было не меньше полкилометра, внезапно послышался резвый гул сразу нескольких моторов. Офицеры, чуя неладное, приготовили оружие и, как сначала показалось, отнюдь не прогадали. Машины стремительно приближались к владениям Ящинских, и даже с приличного расстояния было видно вооруженных людей в кузове одного из грузовиков.

Давыдов, держа револьвер, уверенно вышел вперед. Он ожидал, что ему как старшему офицеру предстоит сдержать своего рода народное восстание против сбрендившей семейки. Однако с предположением своим не попал даже близко. Стоило машинам затормозить перед полицейскими, из ближайшей нежданно выскочил Михаил Моргунов. Оказалось, прослышав, что Ящинские собрались в родовом гнезде после случившегося в городе, он снарядил порядка полудюжины верных ребят и привез их «на подмогу бравым законникам».

Хотя у бизнесмена имелась какая-то личная неприязнь к корпоративным фермерам, не доверять благородному порыву Михаила повода не возникло. Как, к слову, и желания, ведь, если не выйдет договориться с Ящинскими мирно, штурмовать имение в три с половиной – не в обиду Хоеву – боеспособных офицера – говоря прямо, затея суицидального порядка. Таким образом, ситуация крутилась лишь вокруг желания борейских законников подключать к делу людей со стороны – все-таки о недоверии начальника Громова к ушловатому дельцу никто, включая Николая, не смел забывать. Казалось очевидным, что положительное решение может аукнуться им в будущем. Но точно так, как в ситуации с аккумуляторами, Моргунов при всей его ненадежности и противоречивости отнюдь не казался врагом родному городу и людям, с которыми рядом вырос и для которых старался, пускай даже попутно наживая состояние.

Спор между полицейскими потому продолжался недолго. Все, помимо старика Хоева, сошлись на необходимости принять помощь.

– Учтите, я отдам приказ применять оружие в крайнем случае, – тем не менее настоял Давыдов, сообщая о решении бизнесмену. – Ваши люди, господин Моргунов, обязаны, равно как офицеры, сохранять хладнокровие.

Михаил лукаво улыбнулся, мол, не все фронтирцы поголовно умалишенные, как было легко счесть по событиям последнего времени. Затем все же серьезно ответил:

– Разумеется. Мы не встанем против приказов полиции, господин Давыдов. Все будет в лучшем виде. – Он свистнул одному из своих, и к полицейским подскочил крупный мужичина средних лет, со странными, на старинный манер, закругленными усами и в черной, как уголь, шляпе, сдвинутой на бок. – Это Грач, – представил Моргунов. – Мой командир. Он много лет присматривает за имением. Надежный, как выстрел в лоб, – пугающе рассмеялся бизнесмен. – Он скоординирует действия ребят.

Старик Хоев не сдержался и злобно фыркнул:

– Сам-то остаешься в сторонке, Моргунов? Кишка тонка?

– Благоразумие спасало меня от перестрелок пять десятилетий, – спокойно ответил тот и подмигнул Николаю. – Это на Западе! Зачем испытывать судьбу сейчас, старик?

За Бориса ответил Минин и явно не так, как собирался сказануть старший коллега:

– Решительно соглашусь, господин Моргунов, незачем изменять традиции, – залепетал он. – Вы сделали достаточно, приведя людей. О вашей так называемой службе безопасности ходят самые лестные мнения. – Он открыто сыпал комплементами, дабы поскорее отделаться от бизнесмена. – Кроме того, мы надеемся, подкрепление не понадобится. Следовательно, не будет и необходимости в вашем присутствии.

– Готовы? – устав ждать, бросил Давыдов и немедля скомандовал Камилле: – Звони-ка дяде – пускай поможет выйти на связь с Ящинскими. Будем договариваться.

– Договариваться о чем? – недоуменно переспросил Моргунов.

Николай глянул на него сердито, словно в вопросе услышал не иначе, как оскорбление.

– О капитуляции, – ответил он через миг. – Нам нужны ответы, господин Моргунов. Не новые трупы.

Камилла дала старшине коммуникатор, чтобы тот сам поговорил с градоначальником, и потому Давыдов, отвлекшись, уже не видел, как явно недовольно переглянулись бизнесмен с его «командиром».

25

Как стоило полагать с самого начала, едва у борейских законников зародилась надежда на мирное разрешение конфликта, переговоры с главой семейства пошли крайне натужно.

Человеком этим, ответственным за спрятавшихся в стенах родового гнезда фермеров, являлся пожилой джентльмен Семен Ящинский, также называемый просто Саем среди своих, да и чужих. Сай был коренным, выращенным из пота, крови и тяжкого труда жителем Борей-Сити, истинным гражданином сурового западного фронтира и, конечно же, бескомпромиссно преданным сторонником корпоративного режима. В какой-то степени он являл собою полную противоположность фигуре Михаила Моргунова. Если с вольным бизнесменом вести диалог порой случалось нелегко, то с Саем Ящинским конструктивная беседа не подразумевалась по умолчанию.

На потеху злорадствующим моргуновцам офицеры потратили порядка получаса, лишь чтобы убедить фермеров добровольно отворить ворота на территорию. Боясь, что вторжение без спросу будет расценено Ящинскими как повод к ответной агрессии, Николай доступными способами постарался убедить Сая, что законники явились только с добрыми намерениями, и главное: чтобы положить конец творящемуся в городе беспределу.

Это даже сработало. Ворота отворились в ту минуту, как прометей бросал из-за хребта на западе последние тускнеющие лучи. Компания из десяти человек медленно выдвинулась в сторону построек крупнейшей на Тракте фермы.

Само по себе родовое имение Ящинских представляло собой эдакий ансамбль из пары крупных строений и нескольких помельче, расположившихся вокруг главного дома, как могло показаться неискушенному взгляду, хаотичным образом. Хозяйский особняк, внутри которого забаррикадировалась семья, походил на одну из странных готических построек Старой Земли, малость непрактичных и с трудом вписывающихся в общий пейзаж дикого степного края. Так как на улице смеркалось, в доме одно за другим зажигались огнями окна. Издалека – на фоне чернеющих очертаний горной гряды – он выглядел даже немного зловеще, будто стоящий на холме дом с приведениями.

Подходить близко Ящинские запретили, и законникам с их внезапными помощниками пришлось занять позиции в автомобильном дворике, метрах в тридцати от дома. С этого места целиком просматривались западная и северная стороны фасада. Можно было, приглядевшись, наблюдать, как за зашторенными окнами двух нижних этажей мечутся из стороны в сторону, точно те самые неупокоенные души, человеческие фигуры и тени. На третьем же – последнем, не считая чердака, – свет горел только в одном из помещений. Там явно собралась настоящая гурьба: вероятно, детишки Ящинских.

Убедившись, что полиция выполнила условие не приближаться, Сай вновь связался с Давыдовым, и фермер казался уже гораздо спокойнее, нежели в прошлый раз. Его маленький серый силуэтик одновременно с тем выглянул из окна не то кухни, не то столовой. Мужчины теперь видели друг друга, как если бы вели обычную беседу лицом к лицу.

Разумеется, никакой обычной беседой тут не пахло. Не умудренный соответствующим опытом, Николай немало нервничал, и потому без зазрения совести принимал советы как от своих людей, так и от бойцов Моргунова. Главной неожиданной удачей вечера стало то, что, сочтя необходимым более не отсиживаться в стороне от конфликта, «в поле» выбрался старик Хоев. Прошедший через такое на службе, что иные назвали бы адом, он оставался спокоен и словно высечен из камня в любой жаркой ситуации. Вот и теперь Борис стоял подле молодого начальника, держа одну руку на револьвере, а другой потягивая папиросу, и время от времени метким советом направлял течение напряженной беседы в бесконфликтное русло.

Несмотря на прогресс, достигнутый за три четверти часа, говорить с Саем Ящинским, мужиком упертым и слепым до посторонних доводов, выходило совершенно непросто. Лидер фермерского клана вбил себе в голову, то ли из страха, то ли общей недоверчивости, что где-то там, за воротами его владений, кровожадная толпа ждет не дождется несправедливого суда над ними: виновниками пожара и дважды покушенцами на жизни добропорядочных соседей. Очевидно слетев с катушек, Сай при каждом удобном случае твердил про некий глобальный заговор, который против его небедствующего клана плетут неизвестные силы. Решительным доказательством своей безумной теории фермер считал то, что, несмотря на очевидность так называемой причинно-следственной связи в деле о похищении одного из его сыновей, Алека, полиция тем не менее бездействовала несколько недель кряду, пока мужчину в конце концов не обнаружили мертвым. В то же время, утверждал он, как только что-нибудь приключается с Акимовыми, законники тут как тут: летят под пули, расследуют, вынюхивают, точно ищейки, вторгаются в дома, требуют сдаться, иначе – штурм. Окончательно выйдя из себя, Ящинский заключил тираду тем, что имеет место антикорпоративная подрывная деятельность в Борей-Сити, перехват власти на Западе, да и вообще народная революция.