Текст книги ""Мистер Рипли" + Отдельные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Патриция Хайсмит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 223 страниц)

Глава 25

Ранним утром Тома разбудил стук в дверь. Схватив халат, спустился вниз. Принесли телеграмму, и он ринулся наверх за чаевыми для рассыльного. А после, стоя в холодной гостиной, пробежал глазами:

“Передумал. Буду рад встречи с вас. Приезжаю в 11.45.

Г. Григлиф”.

Том содрогнулся. Ну что ж, 011 ожидал этого. Впрочем, нет. Просто ужасно боялся. Неужели он приезжает прямо сейчас? Да нет, рассвет едва брезжит. Гостиная выглядела такой серой и неприглядной! Это – “Рад встречи с вас” придавало телеграмме какой-то отвратительно косноязычный и одновременно старомодный оттенок. Правда, в телеграммах на английском, посылаемых в Италии, бывали и более забавные ошибки, а что он почувствовал бы, если б в подписи “Г. Григлиф” они ненароком поставили инициал “Р.” или “Д.”?

Том взбежал по ступенькам, чтобы попытаться снова заснуть. Какое-то время лежал и размышлял, не вздумает ли Мардж заглянуть к нему, ведь она могла слышать сильный стук в дверь. Нет, скорее всего, даже не проснулась. Потом он стал воображать, как встречает на пороге мистера Гринлифа, его крепкое рукопожатие, те вопросы, которые тот, возможно, начнет задавать. Но из-за охватившего его страха никак не мог сосредоточиться. Слишком хотелось спать, чтобы придумать достойные ответы на воображаемые вопросы, и в то же время он был слишком возбужден, чтобы заснуть. Подумал было сварить кофе и разбудить Мардж, чтобы было с кем поговорить. Но понял, как будет отвратительно войти к ней в комнату и лицезреть все это разбросанное нижнее белье. Это уж будет выше его сил.

Его разбудила сама Мардж, сообщив, что сварила кофе.

– Представляешь, – сказал Том, широко улыбаясь, – я получил телеграмму от мистера Гринлифа. Он приезжает около полудня.

– Правда? Когда же ты ее получил?

– Сегодня утром, если мне это не приснилось. – Том пошарил рядом с собой. – Вот она.

Мардж прочитала телеграмму.

– “Буду рад встречи с вас”, – произнесла она со смехом. – Ну что же, хорошо. Мне кажется, поездка пойдет ему на пользу. Ты как, спустишься вниз или я принесу тебе кофе сюда?

– Спущусь вниз, – ответил Том, надевая халат.

Мардж была уже совсем одета. На ней были свитер и черные хлопчатобумажные брюки очень хорошего покроя, вероятно сшитые на заказ, потому что идеально облегали ее бесформенную тыквообразную фигуру. Они еще пили кофе, когда в десять часов появились Анна и Уго, принесли молоко, булочки и утренние газеты. Том и Мардж решили сварить еще кофе, подогрели молоко и не спешили покинуть гостиную. Это было редкое утро, одно из тех, когда в газетах не было ничего об исчезновении Дикки и о деле Майлза. Так иногда бывало. Правда, в вечерних выпусках эти имена порой вновь между делом упоминались. Просто сообщалось, что Дикки все еще не найден, а убийство Майлза пока еще не раскрыто.

К одиннадцати сорока пяти Том и Мардж отправились на вокзал встречать мистера Гринлифа. Снова шел дождь, и было так ветрено и холодно, что казалось, его капли застывают на лету и в виде хлопьев снега облепляют их лица. Они стояли под крышей у входа на перрон, наблюдая за выходящими из ворот людьми. Наконец показался мистер Гринлиф – важный и мертвенно-бледный. Мардж бросилась к нему навстречу и поцеловала в щеку, он улыбнулся ей.

– Здравствуйте, Том, – сердечно произнес мистер Гринлиф, протягивая руку. – Как поживаете?

– Прекрасно, сэр. А вы?

У мистера Гринлифа с собой был только небольшой чемодан, но его нес носильщик, который поехал с ними на катере, хотя Том предложил свои услуги. Том хотел, чтобы они сразу же отправились к нему домой, но мистер Гринлиф пожелал сперва устроиться в гостинице.

– Я приду к вам, как только получу номер. Пожалуй, направлюсь в “Гритти”. Это, кажется, недалеко от вас? – спросил мистер Гринлиф.

– Нельзя сказать, чтоб совсем рядом, но можно дойти до собора Святого Марка, а потом взять гондолу, – объяснил Том. – Мы пойдем с вами, если вы намереваетесь только взять номер и если в ваши планы не входит побыть некоторое время исключительно с одной Мардж.

Мистер Гринлиф отрицательно покачал головой. Он несколько раз бросил нервный, рассеянный взгляд в окно катера, очевидно считая, что пребывание в незнакомом городе обязывает к этому, хотя ничто не задержало его внимания. Он не ответил на приглашение Тома позавтракать всем вместе. Том скрестил руки, надел маску добродушия и умолк. К тому же сильно ревел двигатель катера. Время от времени мистер Гринлиф обменивался с Мардж замечаниями об общих римских знакомых. Том заметил, что они превосходно ладят, хотя впервые встретились только в Риме.

Они решили позавтракать в неприметном ресторанчике, где-то между “Гритти” и “Риалито”, который специализировался на “дарах моря”. Блюда из них всегда были выставлены для обозрения на длинном прилавке при входе в обеденный зал. На одной из тарелок лежало ассорти из розоватых ломтиков осьминога, которое так любил Дикки, и Том, проходя мимо, не преминул заметить, обращаясь к Мардж:

– Как жаль, что Дикки не может полакомиться вместе с нами.

Мардж весело улыбнулась. У нее в предвкушении еды настроение всегда было хорошим.

Во время завтрака мистер Гринлиф немного оживился, но лицо по-прежнему оставалось каменным. Он все время озирался по сторонам, будто надеялся, что в любую минуту может появиться Дикки. Итальянская полиция, будь она неладна, не нащупала ни малейшей ниточки во всей этой истории, и он пригласил частного американского детектива, который приедет сюда и попытается разобраться во всем на месте.

Услышав это, Том стал жевать медленнее. Он тоже считал, что американские сыщики лучше итальянских. В то же время он осознал тщетность этой затеи. Очевидно, нечто подобное почувствовала и Мардж, ее лицо внезапно потускнело и вытянулось.

– Ну что же, это очень хорошая мысль, – сказал Том.

– А вы высокого мнения об итальянской полиции? – спросил мистер Гринлиф.

– Ну в общем-то – да, – ответил Том. – Кроме того, у их полицейских большое преимущество – они говорят по-итальянски и поэтому могут проникнуть всюду и проверить все подозрения. Надеюсь, тот, кого вы пригласили, говорит по-итальянски?

– Собственно говоря, даже и не знаю, – произнес мистер Гринлиф с таким волнением, будто только теперь осознал свое упущение. – Его фамилия Мак-Карон. Мне сказали, очень опытный.

“Скорее всего, он не говорит по-итальянски”, – подумал Том.

– Когда он приезжает?

– Завтра или послезавтра. Если завтра, мне придется отправиться в Рим, чтобы встретить его. —

Мистер Гринлиф отставил свою телятину. Он почти не притронулся к ней.

– У Тома такой чудесный дом! – воскликнула Мардж, приступив к многослойному пирожному, пропитанному ромом.

Том попытался придать доброжелательность взгляду, которым ее окинул.

“Самые каверзные вопросы, – подумал он, – вероятно, последуют дома, когда мы с ним останемся наедине”.

Он чувствовал, что у Гринлифа было желание поговорить с ним с глазу на глаз, поэтому предложил выпить кофе здесь же, в ресторане, прежде чем Мардж предложит им пить его дома. Ей очень правился кофе, который получался в кофеварке Тома. И все равно, когда они пришли домой, Мардж уселась вместе с ними в гостиной и проторчала здесь целых полчаса. Никакого чувства такта, негодовал Том. И только когда он выразительно нахмурился и посмотрел на лестницу наверх, она наконец поняла намек, прикрыла рот ладошкой и заявила, что пойдет немножечко вздремнуть. Несмотря ни на что, она оставалась в своем обычном, неизменно жизнерадостном настроении и во время ленча болтала с мистером Гринлифом так, будто Дикки конечно же жив, и милый мистер Гринлиф не должен, ни в коем случае не должен так расстраиваться, потому что это может повредить его пищеварению. Тому показалось: она ведет себя так, будто не теряет надежды стать когда-либо невесткой мистера Гринлифа.

Мистер Гринлиф встал и, засунув руки в карманы пиджака, принялся расхаживать по комнате подобно боссу, который собирается продиктовать секретарю письмо. Про себя Том отметил, что он никак не выразил своего отношения к роскошной обстановке дома, даже вроде бы не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Ну вот, Том, – произнес мистер Гринлиф со вздохом. – Очень странный конец у всей этой истории, не правда ли?

– Конец всей истории?

– Ну, теперь вы живете в Европе, тогда как Ричард…

– Да, кстати, мы не обсудили еще и такую возможность: а вдруг он вернулся в Америку, – примирительным тоном произнес Том.

– Нет, иммиграционные власти тотчас сообщили бы.

Не глядя на Тома, мистер Гринлиф продолжал мерить шагами комнату.

– А все-таки что вы думаете, где же он все же может находиться?

– Знаете, сэр, он вполне мог поселиться в Италии и укрыться в каком-нибудь отеле, где не нужно регистрироваться.

– А разве в Италии есть отели, где не требуется регистрация?

– Официально таких нет. Но всякий, кто владеет итальянским так же свободно, как Дикки, вполне может ее избежать. Собственно говоря, он вполне мог подкупить какого-нибудь владельца маленькой гостиницы, который поселил бы его у себя, даже если б ему стало известно, что постояльца зовут Ричард Гринлиф.

– И чем же, собственно говоря, он мог бы заниматься? – Мистер Гринлиф неожиданно взглянул ему прямо в глаза.

Том увидел на его лице то же страдальческое выражение, которое отметил при самой первой встрече.

– Ну, просто существует такая вероятность. Это все, что я могу сказать по поводу всего этого. – Том на минуту умолк. – Простите меня, мистер Гринлиф, но я допускаю, что Дикки уже нет в живых.

Выражение лица мистера Гринлифа не изменилось.

– Вы допускаете такую возможность в связи с той депрессией, в которую, по вашим словам, он впал в Риме?

– Депрессия была его обычным состоянием, – нахмурился Том. – Его подкосила история с Майлзом… Ведь он, как никто другой, терпеть не мог публичного интереса к своей личности, так же как и всякое насилие. – Том облизнул губы. Он совершенно искренне страдал, тщательно подбирая слова. – Дикки сказал, что, если произойдет еще что-либо в таком роде, это его совсем доконает, и тогда уже он за себя не ручается. Кроме того, именно тогда я впервые заметил, что Дикки потерял интерес к живописи, а ведь до этого я был убежден, что живопись, что бы ни случилось, всегда может оставаться его последним прибежищем.

– Неужели и правда он относился к занятиям живописью так серьезно?

– Да, он относился к этому серьезно, – твердо произнес Том.

Держа по-прежнему руки за спиной, мистер Гринлиф в который раз взглянул на потолок.

– Жаль, что мы не можем найти этого Ди Массимо. Ему наверняка должно быть что-либо известно. Насколько я понял, они с Ричардом собирались отправиться на Сицилию.

– Мне об этом ничего не известно, – выразил удивление Том. Значит, Мардж сказала ему об этом.

– Этот Ди Массимо тоже исчез, если он вообще существовал. Мне сдается, что Ричард просто придумал его, чтобы убедить меня, будто и в самом деле серьезно занимается живописью. Этого художника Ди Массимо полиция никак не может найти ни в своих списках, ни в картотеках.

– Мне не довелось встретиться с ним, – сказал Том. – Дикки упоминал о нем раза два, и я никогда не сомневался, что он существует и живет под своим именем.

– Вы сказали, “если случится что-нибудь в этом роде, он за себя не ручается”. Что имелось в виду?

– Ну, собственно, тогда в Риме я не понял, что он имел в виду, а теперь понимаю. Его хотели допросить в полиции по поводу затонувшей лодки в Сан-Ремо. С вами беседовали в полиции по этому поводу?

– Нет.

– В Сан-Ремо была найдена какая-то разбитая лодка. Они считают, что эта лодка пропала в тот же самый или почти в тот же самый день, когда мы с Дикки тоже находились в Сан-Ремо и совершили морскую прогулку на подобной лодке. Там все берут напрокат такие маленькие моторки. В общем, была найдена разбитая лодка, а на ней обнаружены какие-то пятна. Полиция считает – пятна крови. Лодку обнаружили сразу же после убийства Майлза. В то время они никак не могли разыскать меня, потому что я отправился путешествовать по Италии, и полиция принялась расспрашивать Дикки о моем местопребывании. Теперь я думаю, что в какой-то момент Дикки могло показаться, что его подозревают в том, что он меня убил.

– О боже!

– Я знаю об этом потому, что несколько недель назад полицейский инспектор в Венеции допрашивал меня в связи с этим. Он поведал, что ранее допрашивал Дикки. Удивительно, но я действительно не подозревал, что меня разыскивают. Не больно настойчиво, но все же разыскивают, пока не прочел сообщение в одной из здешних газет. Тогда я пошел в полицию и объявился собственной персоной.

Несколько дней назад он решил, что лучше самому обрисовать мистеру Гринлифу все случившееся независимо от того, говорили ему об этом в полиции или нет, а также поведать, будто он был вместе с Дикки в Риме в то самое время, когда ему должно было быть известно, что его ищут. Кроме того, это прекрасно сходилось со словами о депрессии, в которую впал Дикки.

– Мне трудно понять все это, – произнес Гринлиф. Он сидел на диване и внимательно слушал Тома.

– Теперь все это не имеет никакого значения, так как мы с Дикки оба живы. Я рассказал обо всем этом только для того, чтобы обратить ваше внимание на следующее: Дикки знал, что меня разыскивают, так как его расспрашивали о моем местонахождении. Вероятнее всего, во время первого разговора в полиции он не знал точно, где я, но ему, по крайней мере, было известно, что я не покидал Италии. Но даже когда я приехал в Рим и мы с ним встретились, он не рассказал об этом полиции. Он не собирался помогать им. Я все очень хорошо помню, потому что в то самое время, когда Мардж пришла в отель и разговаривала со мной, Дикки давал показания в полиции. Он считал, что разыскивать меня – дело полиции, и лично он не собирался сообщать им, где я.

Мистер Гринлиф покачал головой с мягкой отцовской укоризной, будто ему и впрямь было легко поверить в такое поведение сына.

– Мне кажется, именно в тот вечер он и произнес эту самую фразу, что если что-нибудь “в этом роде произойдет, то это его доконает”. Я был тогда в Венеции, и мне все это было ужасно неприятно. Полиция наверняка проклинала меня за то, что я не объявился, зная, что меня разыскивают. Но факт остается фактом – я действительно не знал об этом.

– М-да-а, – протянул мистер Гринлиф без малейшей заинтересованности.

Том поднялся, чтобы достать бутылку бренди.

– Боюсь, я не могу согласиться с тем, что Ричард покончил с собой, – сказал мистер Гринлиф.

– И Мардж так не думает. Это всего лишь предположение. Я даже не считаю его наиболее вероятным из всех.

– Да? Каково в таком случае ваше окончательное мнение?

– Думаю, он где-то скрывается. Позвольте предложить бренди, сэр? После Штатов вам должно казаться ужасно промозгло в этом доме.

– Честно говоря, да. – Мистер Гринлиф взял протянутую рюмку.

– Видите ли, он может сейчас находиться где угодно, и совсем не обязательно в Италии. Вернувшись в Неаполь, Дикки мог отправиться куда глаза глядят: в Грецию, во Францию. Ведь доселе его по-настоящему никто не искал.

– Все так, все так, – устало согласился мистер Гринлиф.

Глава 26

Том очень рассчитывал, что Мардж забудет о приглашении торговца антиквариатом на коктейль в “Даниэли”, но его надежда не оправдалась. Около четырех часов мистер Гринлиф отправился в свой отель отдохнуть, и, как только он ушел, Мардж напомнила Тому, что в пять они идут на коктейль.

– Неужели тебе этого хочется? – спросил Том. – Я даже не могу вспомнить имени того, кто нас пригласил.

– Малуф. М-а-л-у-ф. Мне хочется пойти. Хотя бы ненадолго.

Вот так и пришлось пойти. Том с отвращением видел со стороны то, что они с Мардж представляли собой в глазах всех: не один, а целых двое участников нашумевшей истории с Гринлифом, выставленные для всеобщего обозрения, как акробаты на арене цирка под лучом прожектора. Он понимал, они привлекли внимание Малуфа лишь как случайно подвернувшиеся “интересные личности”, способные украсить его компанию. Наверняка уже успел раструбить, что у него на вечеринке будут Мардж Шервуд и Томас Рипли. Невыносимо. И легкомысленного поведения Мардж совершенно не оправдывают ее слова о том, что она ничуть не обеспокоена исчезновением Дикки. В него даже закралась мысль, что Мардж так жадно пьет мартини только потому, что он бесплатный, будто в его доме не было сколько душе угодно спиртного. К тому же он собирался прикупить еще несколько бутылок, когда они отправятся обедать вместе с мистером Гринлифом.

Том не спеша потягивал вино, стараясь держаться подальше от Мардж. Когда его спрашивали, он подтверждал, что является близким другом Дикки Гринлифа, не забывая при этом заметить, что совсем мало знаком с Мардж.

– Мисс Шервуд гостит у меня в доме, – произносил он с натянутой улыбкой.

– А где же мистер Гринлиф? Как жаль, что вы не привели его, – говорил мистер Малуф, двигаясь слоновьей походкой по комнате с зажатым в руке бокалом из-под шампанского, содержащим коктейль “Манхэттен”. На нем был клетчатый костюм из английского твида, из тех, что англичане шьют весьма неохотно, особенно для личностей типа Руди Малуфа.

– Я полагаю, мистер Гринлнф отдыхает. Мы увидимся с ним чуть позже за обедом.

– Вот как, – сказал Малуф. – А вы читали сегодняшние вечерние газеты?

Этот вопрос он задал исключительно вежливым, с оттенком почтительности, тоном, придав лицу торжественное выражение.

– Да, читал, – ответил Том.

Мистер Малуф кивнул, не прибавив ни слова. Том попытался вообразить, какую околесицу пришлось бы нести в свое оправдание, если бы он сказал, что не читал газет. В вечерних газетах сообщалось, что Герберт Гринлиф прибыл в Венецию и остановился в отеле “Гритти-Палас”. Никаких сообщений об американском сыщике, прибывающем в Рим, как и вообще упоминания о таковом, не было, что заставило Тома усомниться, говорил ли вообще мистер Гринлиф что-либо подобное. Это начинало казаться одним из предположений, высказанных кем-то другим, или одним из его собственных опасений, не имеющих под собой никакой реальной почвы. Нелепых опасений из тех, которых через пару недель он, как правило, начинал стыдиться.

К такого рода предположениям относилась и мысль о том, что в Монджибелло у Дикки с Мардж был роман или что они хотя бы находились на грани романа. Или все эти страхи в связи с поддельными подписями на банковских чеках, которые якобы могли разоблачить его, если он будет продолжать играть роль Дикки Гринлифа. Ужас, охвативший его тогда, бесследно исчез. Согласно последним сообщениям, семь из десяти американских экспертов отрицали факт подделки подписей, утверждая, что подпись Ричарда Гринлифа настоящая. Если бы он не поддался своим воображаемым страхам, смог бы еще раз заполнить чеки для американского банка и навсегда остаться Дикки Гринлифом.

Том сжал губы. Какой-то частью сознания он пытался воспринимать Малуфа, старавшегося произвести впечатление серьезного интеллектуала, подробно рассказывая о своей утренней поездке на острова Мурано и Бурано. Стиснув зубы и нахмурившись, Том слушал его, одновременно упорно стараясь сосредоточиться на собственных мыслях. Вероятно, стоит серьезно отнестись к сообщению мистера Гринлифа о приезде сыщика. По крайней мере, до того момента, пока оно не будет опровергнуто. Но он не позволит, чтобы это сообщение сбило его с толку или заставило хотя бы в малейшей степени обнаружить свой страх.

Том рассеянно ответил на какое-то замечание Малуфа. Тот засмеялся своим глупым смехом и отошел. Том с насмешкой смотрел в удаляющуюся спину, осознавая, что все время вел себя грубо и следует взять себя в руки, быть повежливее. Ведь он хотел быть настоящим джентльменом, а в это понятие входит способность вести себя корректно даже по отношению к второсортным торговцам антиквариатом, перекупщикам всякой дешевки. Образцы этих, с позволения сказать, произведений искусства, всякие там пепельницы, он сподобился увидеть, например, в спальне, где гости сложили свои пальто и плащи. Все эти люди слишком напоминали тех, с кем он расстался в Нью-Йорке. Они присасывались к нему как пиявки, и хотелось бежать от них куда глаза глядят.

Он пришел сюда только из-за Мардж, единственно ради нее. Ее-то он и проклинал за то, что привела его сюда. Том отхлебнул мартини, посмотрел в потолок и решил, что еще несколько месяцев – и он достигнет такой степени душевного равновесия, что будет в состоянии переносить даже подобных типов, окажись он снова в такой компании. Он стал раскованнее с тех пор, как покинул Нью-Йорк, и наверняка в дальнейшем еще больше преуспеет в этом.

Том снова устремил взгляд в потолок и погрузился в мечты о своем путешествии в Грецию… Из Венеции поплывет сначала по Адриатическому морю, а затем по Ионическому – на Крит. Вот какие у него планы на лето. Июнь. Какое красивое слово, до чего же сладко звучит! От него веет блаженной ленью и солнечным светом! Но лишь какое-то мгновенье Том витал в облаках. Громкий, пронзительный американский говор вновь заполонил уши, высокие ноты будто когтили, парализуя нервные окончания на плечах и спине. Он невольно начал удаляться от этих голосов, приближаясь к Мардж. Кроме нее, в комнате находились еще две дамы – отвратительные, мерзкие жены двоих не менее мерзких бизнесменов. Надо признать, на их фоне Мардж показалась более привлекательной, хотя голос у нее был неприятный. Но у тех двух – еще хуже.

Ему так хотелось намекнуть ей, что пора бы уж и уйти, но ведь не положено, чтобы мужчина первым предлагал это. Поэтому он ничего не сказал, только с улыбкой присоединился к группе, в которой стояла Мардж. Кто-то вновь наполнил рюмку Тома. Мардж разглагольствовала о Монджибелло, о книге, которую писала, и, кажется, совершенно очаровала троих джентльменов с седыми макушками, залысинами и морщинистыми лицами…

Через несколько минут Мардж сама предложила покинуть Малуфа и его приспешников, от которых с трудом удалось отделаться. К тому времени все – они уже успели настолько набраться, что стали настойчиво предлагать всем скопом отправиться обедать с мистером Гринлифом.

– Да, Венеция – это город для веселья, – идиотски повторял Малуф, стараясь улучить момент, чтобы обнять Мардж и грубовато прижать к себе, как бы принуждая остаться.

Том порадовался, что не сподобился ничего съесть, а то его тут же вырвало бы.

– Какой номер телефона у мистера Гринлифа? Давайте ему позвоним! – Малуф стал пробираться к аппарату.

– Мне кажется, самое время убираться отсюда, – твердо произнес Том на ухо Мардж.

Он крепко взял ее за локоть и повел к двери, при этом оба с улыбкой раскланивались с остающимися гостями.

– Что случилось? – спросила Мардж, когда они вышли в коридор.

– Собственно говоря, ничего. Просто, по-моему, вечеринка уже начала выходить за рамки, – заявил Том, пытаясь улыбкой смягчить сказанное.

Мардж была навеселе, но не настолько, чтобы не заметить, что с Томом что-то происходит. Он был весь в поту, даже вытер капли со лба.

– Не выношу подобных личностей. Они меня просто убивают. Все время болтают о Дикки, хотя мы их совсем не знаем, да и не хотим знать. Меня прямо-таки воротит от них.

– Странно, но со мной на этой вечеринке как раз ни одна живая душа не заговорила о Дикки. Никто даже не упомянул его имени. Мне-то как раз показалось, что они вели себя гораздо достойнее, чем те, что были вчера в гостях у Питера.

Том шел молча, с высоко поднятой головой. Он терпеть не мог всех этих людишек, по нельзя же сказать об этом Мардж, ведь она сама из них.

Они зашли в отель за мистером Гринлифом. Для обеда было еще слишком рано, и решили выпить пока несколько аперитивов в кафе неподалеку от “Гритти”. Тому хотелось сгладить свою вспышку на вечеринке у Малуфа, и он изо всех сил старался быть разговорчивым и любезным. Мистер Гринлиф пребывал в отличном расположении духа; он только что позвонил жене и узнал, что она чувствует себя гораздо лучше и па-строение у нее хорошее. В последние десять дней ее доктор стал делать уколы по новой системе, и ей стало лучше, как ни при каком другом лечении.

Обед проходил очень спокойно. Том рассказывал вполне пристойные, в меру смешные анекдоты, и Мардж заразительно смеялась. Мистер Гринлиф настоял на том, чтобы заплатить за обед, и тут же заявил, что из-за легкого недомогания вынужден вернуться в отель. За обедом он тщательно выбирал соус и отказался от салата, из чего Том заключил, что он, вероятно, страдает самым обычным недугом многих путешественников. Ему очень хотелось посоветовать мистеру Гринлифу одно прекрасное средство, имеющееся во всех аптеках. Но ведь с человеком, подобным мистеру Гринлифу, совершенно невозможно обсуждать такие вещи, даже если б они были совершенно одни.

Мистер Гринлиф намеревался на следующий день вернуться в Рим. Том обещал позвонить ему около восьми утра, чтобы выяснить, каким поездом он поедет. Мардж тоже собралась ехать вместе с ним в Рим, и время отправления поезда ей было безразлично. Втроем они направились в сторону “Гритти”, дабы там распрощаться. Мистер Гринлиф представлял собой забавную фигуру: типичный богатый, в серой шляпе, промышленник с Мэдисон-авеню, с непроницаемым лицом пробирающийся по узким петляющим улочкам Венеции.

– Как жаль, что мы не можем подольше побыть вместе, – сказал Том.

– Мне тоже очень жаль, мой мальчик. Может быть, когда-нибудь в другой раз. – Гринлиф похлопал его по плечу.

Том отправился домой с Мардж в радужном настроении. Все прошло просто прекрасно. Мардж, как всегда, без устали щебетала. Хихикая, сообщила, что оторвалась бретелька от бюстгальтера, и она вынуждена одной рукой все время его придерживать. Том размышлял о полученном сегодня днем письме от Боба Деланси, ведь это была первая со времени отъезда весточка из Нью-Йорка. Правда, как-то очень давно он получил открытку, в которой Боб сообщил, что в связи с налоговой аферой, случившейся несколько месяцев назад, всех его жильцов допрашивала полиция. Какой-то аферист воспользовался адресом Боба для получения денежных переводов. Он просто-напросто извлекал письма с чеками через щель почтового ящика, куда их опускал почтальон. Почтальона тоже допросили, и он сообщил, что на конверте стояло имя Джорджа Мак-Алпина. Вся эта история казалась Бобу весьма забавной. Он с удовольствием описывал, как вели себя некоторые из его постояльцев, когда их допрашивала полиция.

Тайна так и не была раскрыта. Это очень приободрило Тома. Угроза разоблачения той давней налоговой истории постоянно висела над его головой. Он не сомневался, что рано или поздно в связи с этим будет предпринято расследование. Как хорошо, что он тогда вовремя остановился, и теперь уже просто невероятно, что полиция когда-нибудь сумеет связать имя Тома Рипли с именем Джорджа Мак-Алпина. Кроме того, как отметил в письме Боб, аферист даже не пытался получить по присланным чекам деньги.

Придя домой. Том расположился в гостиной, чтобы еще раз перечитать письмо Боба. Мардж поднялась наверх. Она хотела уложить вещи и лечь спать. Том тоже чувствовал себя утомленным, но предвкушение свободы, которая наступит завтра, после отъезда Мардж и мистера Гринлифа, было настолько приятным, что он был готов предаваться ему всю ночь напролет. Он снял ботинки, забрался с ногами на диван, облокотился на подушки и продолжил чтение письма. По мнению полиции, кто-то посторонний время от времени заходил в дом и забирал почту, потому что жильцы Боба все как один придурки и на преступников не тянут… Было так удивительно читать о знакомых по Нью-Йорку, об Эдди и Лорен, этой безмозглой девице, которая пыталась спрятаться у него в каюте, когда он отплывал из Нью-Йорка. Какая глупая и неприятная история! И до чего же унылую жизнь они все вели: таскаться по этому Нью-Йорку, входить в подземку и выходить из нее, в качестве развлечения посещать замызганный бар на Третьей авеню, смотреть телевизор, а если даже они и могли иногда себе позволить забрести в – бар на Мэдисон-авеню или какой-нибудь хороший ресторан, то это так пресно и не идет ни в какое сравнение с ужином в самой захудалой траттории в Венеции, где все столы сплошь уставлены салатами из свежих овощей, на подносиках разложен сыр разных сортов, а доброжелательные официанты приносят лучшие в мире вина! “Конечно же я завидую тебе, который живет в Венеции, в старом палаццо! – писал Боб. – Часто ли катаешься на гондоле? Какие там девушки? Неужели станешь таким культурным, что после Европы не захочешь разговаривать ни с кем из нас? Надолго ли ты собираешься там остаться?”

“Навсегда”, – пронеслось в голове Тома. Возможно, он уже никогда не вернется в Штаты. Честно говоря, его столь сильно привлекала не Европа сама по себе. Прекрасны были уединенные вечера, которые он проводил в Венеции или Риме. Вечера наедине с самим собой, когда он наслаждался разглядыванием географических карт или, развалившись на диване, листал туристские справочники. Вечера, во время которых он вновь и вновь любовался своей, то есть принадлежавшей раньше Дикки, одеждой, примерял его кольца, гладил чемоданчик из антилопьей кожи, приобретенный в фирменном магазине “Гуччи”. Он протирал этот чемоданчик специальной кожаной тряпочкой не потому, что это было уж так необходимо, он без того обращался с ним очень аккуратно, а просто на всякий случай. Он был привязан к вещам. Не ко всем подряд, а к избранным, с которыми никогда не расставался. Вещи дают человеку чувство самоуважения. Они нужны не для того, чтобы выставлять напоказ, а чтобы любить и лелеять ради их собственной ценности.

Обладание вещами делало его существование реальным. А разве этого так уж мало? Он существовал, на самом деле существовал. Это дается немногим даже из тех, кто богат. Для этого главное не сами деньги, огромные суммы денег, а чувство надежности. А он был на пути к нему, даже когда жил у Марка Прайминджера. Он был благодарен вещам Марка, это главным образом и привлекало его в том доме. Но ведь те вещи не принадлежали ему, и было совершенно невозможно начать приобретать вещи, зарабатывая сорок долларов в неделю. Даже при строжайшей экономии он потратил бы на это лучшие годы своей жизни. Деньги Дикки только дали импульс, ускорили его движение по избранному пути.

Эти деньги обеспечивали возможность насладиться путешествием в Грецию, собрать, если вдруг вздумается, египетскую керамику (недавно он даже прочитал об этом очень интересную книгу, написанную живущим в Риме американцем), вступать во всевозможные общества любителей искусств и субсидировать их, если захочется. Деньги дарили бесконечный досуг. Например, возможность далеко за полночь читать Мальро, ведь не надо было рано утром вставать и спешить на работу. Совсем недавно он приобрел двухтомную “Malraux's Psychologie d'art”[42], которую, пользуясь словарем, с огромным наслаждением читал в подлиннике. Он решил, что, пожалуй, стоит немножко вздремнуть, а потом снова почитать Мальро, ведь время для него не имело значения. Несмотря на выпитый кофе-эспрессо, почувствовал приятную обволакивающую дрему. На диване было так уютно, спинка и подлокотники будто обнимали, словно чьи-то руки. Пожалуй, это было даже приятнее, чем человеческие объятия. Он решил провести ночь здесь. На этом диване было гораздо удобнее, чем там, в спальне. Через несколько минут он, пожалуй, встанет и принесет одеяло.