Текст книги "Лимонад (ЛП)"

Автор книги: Нина Пеннакки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)

– Спасибо, сэр, но… – попытался остановить его Кристофер.

– Брось, не хочешь же ты, чтобы я пил в одиночестве.

– Нет, конечно, нет.

(Только один глоток, Кристофер. А когда всё закончится, сможешь выпить целую бутылку. Две. Сотню.)

Отец подошел к нему, протягивая стакан. Кристофер с улыбкой принял его и едва смочил им губы. Спиртное возбуждало его.

– Я хотел бы выпить за тебя, Кристофер. – Леопольд поднял стакан. – И теперь, когда я думаю об этом, поехать с тобой сегодня вечером может стать лучшим способом отпраздновать ту прибыль, которую ты мне принес.

«Вот так. Это единственный путь, папа. Скажи мне да».

– Прибыль, которую вы собираетесь получить, – машинально поправил он его.

– Нет. – Леопольд одарил его мягкой улыбкой. – Прибыль, которую я уже получил. Как раз сегодня днем.

Кристофер ничего не сказал. Ничего. И он не дрогнул, но его сердце… Ах, его сердце. Разве его сердце уже не поняло в чем дело?

– Разве твой кузен не вернулся из Лондона? – спросил Леопольд.

Даже его кровь бешено неслась по жилам, но всё было тщетно – не было ни выхода, ни единой надежды.

– Разве он тебе ничего не рассказал? – Леопольд рассмеялся. – Он славный малый, этот твой друг. Роберт Барретт.

Кристофер продолжал молча смотреть на Леопольда. Его зрение затуманилось от давления, которое он чувствовал в висках, или, возможно, от краха иллюзии, длившейся целую жизнь. Крах единственной по-настоящему важной вещи.

Он моргнул. Окружающий мир снова обрел резкость.

Леопольд отпил виски.

– Ты ничего не говоришь, Кристофер, мой мальчик. Обычно ты так охотно поддерживаешь любое мое заявление.

Тишина.

– Нет? – Леопольд насмешливо улыбнулся. – Хорошо, значит, говорить буду я. – Он присел на край стола, расслабленно вытянув перед собой ноги. Такая непринужденная поза; такой уверенный в себе. Так типично для Кристофера. – Твой друг был очень счастлив, когда я связался с ним пару недель назад и объяснил, что он может получить от сделки со мной гораздо больше по сравнению с тем, что обещал ему ты.

«…получить гораздо больше по сравнению с…»

Слова танцевали в разуме Кристофера, а их смысл ускользал от него. Ему казалось, что он чувствует во рту сладковатый привкус, похожий на миндаль и карамель – сладкий, незабываемый вкус предательства. Был ли он действительно удивлен? Разве много лет назад одна девушка не сказала ему: «Ты такой хороший мальчик», не поцеловала его в лоб – а затем не продала Бернарду Джонсу?

– Вполне вероятно, что твой кузен не застал Барретта в Лондоне, Кристофер. Я бы даже сказал, это совершенно точно, если только Бобби не способен находиться в двух местах одновременно – в чем я сомневаюсь, учитывая, что он такой ничтожный человечек, что с трудом занимает даже одно. Сегодня днем он лично был здесь, чтобы обналичить несколько новых акций.

Кристофер осушил свой стакан и почувствовал, как алкоголь обжигает ему горло так же, как боль жгла его внутренности. Он подошел к столу, поставил стакан, а затем отошел обратно на середину комнаты.

– Сегодня многие хотели инвестировать, – произнес мягкий голос, срывавшийся с губ его отца, изогнутых в улыбке победителя. – Твой друг Гутман, к примеру. И дюжина мелких местных фермеров, которые ухватились за шанс вложиться в твою… Как ты это называешь, Кристофер? «Пирамиду»?

Его лицо, несмотря ни на что, казалось ангельским. Идеальный обман природы. «У тебя не было ни единого шанса, мама. Не с этим человеком».

– Возможно, я забыл сообщить тебе об этих новых участниках, – продолжил Леопольд, – но, надеюсь, я тебя не обидел. Знаешь ли, тебе стоит порадоваться. Законы об огораживании сильно сократили число мелких фермеров – пусть даже именно они принесли мне бóльшую часть моего состояния, – и те немногие, кто остался, с превеликим трудом сводят концы с концами. Для них эта сделка стала лучом света в самые темные дни. – Он залпом выпил свой стакан и поставил его на стол. – Да, – продолжил он с сожалением в голосе, – жаль, что завтра все они проснутся ни с чем. Мне кажется, этот твой друг – негодяй, Кристофер, и, вероятно, он сбежит со всеми их деньгами уже сегодня ночью. Что касается меня, то мне вернули всё, что я вложил, включая ожидаемую прибыль – и даже с небольшим излишком, доложу я тебе. Разве это не прекрасно и для тебя тоже? Если не ошибаюсь, ты – один из моих крупнейших кредиторов. Подумать только: теперь я смогу вернуть тебе всё, что должен, и гораздо раньше, чем ожидалось.

На несколько долгих мгновений единственным звуком в комнате стало тиканье часов.

Тик, так, тик.

(Ты слышишь это, Кристофер? Это всё, что ты можешь сказать?)

Так.

Затем голос Леопольда снова наполнил комнату.

– Что-то ты не кажешься мне особо радостным, Кристофер, мой мальчик. – В душе его отец был комическим актером, настоящий природный дар. – Тебя беспокоят эти фермеры? Не стоит. Они были счастливы – по крайней мере, сегодня. А чего стоит миг радости, даже если его и сметет грубое пробуждение? – Он рассмеялся, качая головой. – Боже мой, я становлюсь похожим на своего идиота-сына, не так ли? Чертов поэт. – Он сделал паузу, глядя на него полузакрытыми глазами. – Вижу, тебе всё еще нечего сказать, Кристофер. Что ж, позволь мне тогда продолжить, и не бойся перебивать меня, если я стану слишком сентиментальным.

Кристофер высоко держал голову, не сводя глаз с лица отца, игнорируя опасно дрожащие ноги.

Он должен был думать – и думать быстро.

– Знаешь, что самое забавное? Для меня провал этих фермеров даже лучше, чем полученная мной прибыль. – Он сделал паузу, чтобы придать вес словам, которые собирался произнести. – Я выбрал их неслучайно – по крайней мере, не всех. Я специально выбирал тех, чьи земли граничат с моими. Некоторые из них даже просили у меня ссуду для участия в пирамиде. Разве это не забавно? Теперь всего за несколько монет я завладею их имуществом. – В его улыбке сквозило неудержимое торжество. – Как я уже говорил тебе несколько дней назад, я очень рад, что ты переехал сюда, Девенпорт. Без тебя я бы, наверное, разорился.

Кристофер медленно засунул руку в пальто, которое не снял при входе. Вытащив пистолет, он направил его на отца. Пятясь назад, он подошел к двери.

И запер ее на ключ.

Леопольд не выглядел впечатленным. Его зрачки не расширились, а лицо не исказилось от ужаса. Кристофер много раз наставлял пистолет на людей и ожидал совершенно иной реакции, нежели та, которую демонстрировал его отец.

(Но он ведь не похож на «других людей», не так ли? Он твой отец.)

– Так вот какое особое развлечение ты для меня приготовил, Кристофер?

Проклятый рот Кристофера. Ему никак не удавалось улыбнуться. Затем, в пародии на улыбку, его губы бросили вызов гравитации и изогнулись вверх.

– Да, по сути, так оно и есть, – спокойно ответил он. – Если не вдаваться в детали, как это делают поэты.

– Эта твоя ненависть ко мне весьма лестна, должен признать. Но даже Барретт не знал ее причины. Не будешь ли ты так любезен объяснить мне всё, прежде чем убить меня?

– Нет. – Это была правда. Ему больше не хотелось ничего объяснять – никаких высокопарных речей, никакой эпитафии. Никаких прощаний. Он устал, и ему просто хотелось прикончить его. Немедленно. Из этого пистолета. Это вряд ли было поэтично, но это не имело значения. Как не имело значения и то, что никто не поверит в самоубийство. Ему придется бежать в ту же ночь, и теперь, когда дело будет сделано, его ничто здесь больше не удержит. Он выглянул в открытое окно кабинета на первом этаже: ему нужно было только выбраться из поместья Риверстоун живым, и в Кокстоне о нем больше никогда не услышат.

– Ты не думаешь, что я могу закричать?

– Попробуй. – Он поднял пистолет твердой рукой. – Я убью тебя прежде, чем кто-либо успеет прийти.

– Тебя арестуют.

– Мне плевать.

Леопольд вздохнул с легким раздражением. Затем встал и отошел от стола.

– Ни с места, ДеМерси, – приказал ему Кристофер.

Леопольд не обратил на него никакого внимания и, повернувшись к нему спиной, подошел к столику с напитками.

– О, я уверен, ты позволишь мне выпить перед тем, как убить меня. – Он налил на пару пальцев виски в стакан. Он никуда не торопился. Звук льющегося в стакан спиртного казался бесконечным. Затем он повернулся к нему. – Не так ли, Кристофер… сын мой?

(Не так ли, Кристофер?)

Он не смог ответить, потому что на несколько мгновений его разум совершенно опустел. Он пытался собраться с мыслями – но лишь одна мысль, только одна, навязчиво возвращалась снова и снова: «Он знает. Он всегда знал».

Глава 40

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

– Лев Толстой

Леопольд улыбнулся, и Кристофер был уверен, что никогда не забудет сладость этой улыбки.

– Ты правда думал, что я не знал, сынок? Я надеялся, что ты унаследовал хотя бы толику моего ума.

– Как давно? – сумел спросить он голосом, который, учитывая обстоятельства, звучал твердо. – Как давно?

– О, уже много лет, – ответил его отец. В его голосе звучали веселье и подкупающая ирония. И, что самое пугающее, за всем этим скрывалась гордость. Он гордился Кристофером. – По правде говоря, я следил за всем твоим восхождением. И должен признать, похоже, что один из моих детей всё-таки не слабак. – Леопольд отпил из стакана. Теперь он не шутил: его комплименты были искренними. Пугающе искренними. – Ты проделал долгий путь и не побоялся замарать руки. Браво. Конечно, пару раз я тебе помог – помнишь тот случай, когда тебя чуть не арестовали? В том игорном доме – но нужные взятки спасли твою задницу. Тебе действительно следовало бы меня поблагодарить.

– Да, мне следует поблагодарить тебя. – Несмотря ни на что, Кристофер рассмеялся, потому что у его отца было чертовски хорошее чувство юмора. – Если ты знаешь, кто я, то знаешь, почему ты сейчас умрешь.

– Ты хочешь отомстить за свою мать, не так ли? За Марту Эски. Эту шлюху.

(Эту шлюху, Кристофер. Твою мать.)

Леопольд явно надеялся быть убитым. «Может быть, он устал жить, – подумал Кристофер. – Может быть, ежедневное пробуждение в этом существовании в конце концов его измотало. Кто мог его за это винить? В любом случае, скоро он обретет покой». Кристофер взял пистолет и нацелил ему в сердце, не дрогнув.

– Именно.

– Знаешь, сынок, я не понимаю, почему ты идешь ради нее на такие хлопоты. Она была всего лишь сукой.

Кристофер ничего не ответил и был поражен тем, что не почувствовал накатившего гнева. Он продолжал смотреть на Леопольда, изучая его изысканную одежду, решительную осанку, его ярко сияющие ледяные зеленые глаза.

Леопольд сделал шаг к нему, и теперь между ними оставалось всего пара футов.

– Хочешь воздать своей матери должное, которого она заслуживает, Кристофер? – спросил он с дружелюбной улыбкой. И сделал еще один шаг ближе. – Ты должен знать, что даже у нее были свои достоинства, в своем роде. Например, когда она брала меня целиком в рот, я видел рай. Она сосала мне так, будто заглатывала мою душу. – На его лице появилось мечтательное выражение, словно он заново переживал это воспоминание. – Правда, сынок, тебе стоит ею гордиться. А когда я вставлял ей в задницу… О Господи, как же она обожала, когда я вставлял ей в задницу. Она получала от этого столько удовольствия, что мне приходилось зажимать ей рот, чтобы она не кричала слишком громко.

Кристофер улыбнулся.

– Значит, ты хочешь сдохнуть.

– Неважно, чего я хочу, Кристофер, сын мой. – Он подошел еще на шаг ближе. Пистолет коснулся его пиджака, прямо напротив сердца. Завороженный, Кристофер смотрел ему в глаза. В глаза человека, который вот-вот умрет. – Ты зашел так далеко. Ты гонялся за мной все эти годы. Убей меня сейчас.

Кристофер понял, что отец умрет с улыбкой на губах. И это его ничуть не удивило; возможно, он всегда знал, что именно таким будет его последнее воспоминание о нем.

– Как скажешь, папа, – ответил он. И всё же он стоял неподвижно, с поднятой рукой.

– Давай же. Разве ты не хочешь отомстить за память той шлюхи, что была твоей матерью?

(Стреляй, Кристофер. Стреляй в эту улыбку.)

«Да. И наконец я буду свободен». Но он не выстрелил, пока нет; он продолжал держать палец на спусковом крючке и еще немного подождал.

– Твоя мать никогда не переставала меня любить. Ты знаешь об этом? – Тон его отца был беззаботным, словно они дружески беседовали. – Даже после того, как я ее бросил, после того, как поимел с нее всё, что хотел. – Он рассмеялся, и его лицо было так близко к лицу Кристофера, что тот чувствовал запах виски в его дыхании. – Хочешь знать, почему я в этом так уверен?

(Почему он так уверен, Кристофер?)

– Потому что я встретил ее снова, сынок, несколько лет спустя, и она всё еще была безумно, нелепо влюблена в меня. Ах, твоя мать была идиоткой, скажу я тебе.

Кристофер не проронил ни слова. И ни о чем не спросил. Но все его внутренности перевернулись, словно его выбросило из мчащегося экипажа.

– Ты правда не знал об этом, сынок?

Тишина.

– Нет, полагаю, ты не знал. – Леопольд предвкушающе улыбнулся. – Но думаю, ты можешь себе представить, где я ее встретил. – Да. Он мог. Но не ответил. Его рука твердо держала пистолет. Он стоял неподвижно и перестал дышать. Леопольд спокойно продолжил: – В том самом борделе в Ковент-Гардене, сынок, в том самом. Ты ведь его помнишь? Довольно причудливое местечко, до того как ты его спалил. Ты проявил себя как весьма сентиментальный дурак в тот раз, Кристофер, уж прости, что указываю тебе на это. – Добродушный упрек, со снисходительностью зрелости к юности – или снисходительностью отца к собственному сыну. – Так или иначе, однажды я зашел туда, чтобы немного опустошить яйца, и кого же я там нахожу? Твою мать. Я узнал ее сразу, пусть она и была потасканной от всех тех мужчин, что трахали ее все эти годы. – Тон Леопольда был абсолютно спокоен, как если бы пистолет не был нацелен ему в сердце; как если бы он намеренно не провоцировал человека, державшего этот пистолет. – Я не хотел быть грубым и выбрал ее в ту ночь.

(Правда, Кристофер? Ты действительно хочешь это знать?)

– Но мне захотелось сделать нашу встречу немного более… ну, ты понимаешь… оживленной. Рассказать тебе как?

Глаза Кристофера привыкли к кабинету отца. За последние два месяца он часто здесь бывал. Он мог вспомнить каждое сказанное им слово, каждую улыбку. Но сейчас ему казалось, что он не здесь. Нет, он снова оказался в той комнате с обоями цвета охры и бежа.

– Я взял ее вместе с несколькими друзьями, которые были со мной.

Комната, которую Кристофер видел много лет назад. Он проснулся на кровати в той комнате, и там была девушка с пером. Перо…

– Не смотри на меня так, Кристофер. В ту ночь я не особо много делал. В основном я просто наблюдал за двумя другими, которые по очереди развлекались с ней, и давал им пару советов.

Цветок на ее платье покачивался в такт ее телу.

– Это было весьма забавно, сынок. Но не для твоей матери, полагаю. Она проплакала всё время.

(Не для твоей матери, Кристофер.)

– Я поистине насладился тем вечером в полной мере. – Его отец улыбнулся, и снова эта мягкость… Ах, эта мягкость. – Настолько, что два дня спустя я вернулся поискать ее, потому что, знаешь ли, мне захотелось повторения. Но когда я спросил о ней, мне сказали, что она там больше не работает, и никто не смог объяснить мне, как ее найти. – Он прищурился, посмотрел на него и попытался прочесть его мысли. Обнаженный ребенок перед своим отцом. – Но ведь шлюхи не прекращают работать, не так ли, сынок? Что с ней случилось?

(Что с ней случилось, Кристофер?)

– Она умерла?

Он ничего не ответил. Его хватка на пистолете стала крепче. Он вдавил дуло так глубоко в грудь отца, как только мог.

– Дай угадаю… она покончила с собой.

(Ты помнишь, что случилось с твоей матерью, Кристофер?)

Он никак не отреагировал. Даже не моргнул. Он бы не пошевелил и мускулом, даже если бы вся земля начала содрогаться. И всё же Леопольд кивнул, словно получил ответ.

– Ну разумеется, – пробормотал он. – Так я и думал. В конце концов, она всегда была неудачницей.

Кристофер прочистил горло, и это простое действие показалось ему самым трудным за всю его жизнь. Возможно, так оно и было.

– Я бы сказал, что мы действительно обсудили всё… папа, – произнес он безжизненно и устало, но наконец полный решимости положить конец этой истории. – Теперь я тебя убью.

Он уставился в глаза Леопольда, и они незаметно придвинулись ближе. Ствол пистолета еще сильнее вдавился в его плоть.

– Давай, стреляй, сынок.

Кристофер сглотнул слюну в пересохшем рту, сухом и шершавом, как земля в августе. Он снова подумал о своей матери, которая не была для Леопольда даже второй любовью, а лишь тысячной или миллионной. Его мать – она была ничем в глазах этого мира.

– Ну же, мальчик мой. Ты ведь не хочешь ждать, верно?

Рука Кристофера задрожала, и он посмотрел на нее так, словно она ему не принадлежала. «Мама, моя мама, моя израненная мама, моя убитая мама, я собираюсь отомстить за тебя».

– Нажимай на курок, ты, сын шлюхи.

Этот человек не опускал глаз. Он и только он уничтожил и убил мать Кристофера. Когда она взобралась на тот стул и просунула голову в ту петлю, Марта знала, что никто не будет по ней скучать; она знала, что никто не станет за нее мстить. «Но ты ошибалась, мамочка. – Кристофер до боли прикусил губу, чтобы отвлечься от боли, пронзающей грудь, желудок, голову и каждую клеточку его существа. – Ты хотела забрать меня с собой, но в конце концов моя жизнь послужит какой-то цели».

– Стреляй, сын мой. Отомсти за свою мать.

Да, время пришло. Убить его было правильно. Более того, это было необходимо. «Скоро весна, утёночек, – сказала ему Марта за несколько дней до самоубийства. – Скоро всё наладится».

Он приготовился выстрелить. Глаза его отца не дрогнули, грудь не вздымалась. Он стоял неподвижно и внимательно, с этой легкой, непостижимой и отстраненной улыбкой на лице.

Кристофер закрыл глаза, тихо выдохнул и медленно переместил палец на спусковой крючок. Он коснулся его, чувствуя под пальцем холодный металл. Вот он, готов, и правосудие ждало так много лет – слишком много лет. Его мать бросили в реку гнить в безымянной могиле, растерзанную при жизни и после смерти. Он не мог убить ее во второй раз: он должен был выстрелить.

Холодный пот выступил на его лбу и на коже. Леопольд молчал. В его глазах пылал тот самый необъяснимый блеск, который убил Марту.

(Ты должен это сделать, Кристофер.)

Он ослабил хватку на оружии, и его рука показалась ему невыносимо тяжелой. Что он делал? Почему он не нажимает на этот гребаный курок?

«Боже мой».

Его сердце бешено колотилось, но почему? А в его пальце – в его правосудии – оставалось всё меньше и меньше силы.

«Боже мой».

Пот заливал глаза, холод покрывал кожу. И сердце, и дыхание. И его ускользающие эмоции, разрушительные и агрессивные, струящиеся по его венам – крови сына шлюхи.

(Стреляй, Кристофер. Стреляй. Стреляй! Стреляй!)

«Я не могу этого сделать».

Он всё еще смотрел на своего отца, а отец всё еще смотрел на него. И он молча признался себе, что не может застрелить этого человека. Он был в отчаянии, но больше всего он был поражен – поражен тем, что нашел монстра под своей кроватью. Он не верил в него; а потом столкнулся с ним. Он чувствовал страх, конечно, и муку. Но больше всего – изумление, потому что этот монстр существовал, и он настиг его.

«Я не могу этого сделать».

Пять коротких слов, настолько коротких, что их словно и не было. И всё же они прозвучали – забавно, не так ли? – пять маленьких слов, и всё было кончено.

«Прости меня, мамочка».

Он опустил руку. Тяжелую, лишенную гнева и жизни. Со своим бесполезным грузом его рука беззвучно упала вдоль туловища, и пистолет отягощал ладонь. Его плечи поникли. Он стал ниже, худее, меньше, чем когда-либо чувствовал себя за последние десятилетия.

(Отдохни, Кристофер. Теперь всё кончено.)

Он склонил голову, и влажный жар заполнил его глаза. Он не осознал этого сразу, даже когда слезы начали катиться по его щекам. И всё же это был незабываемый ритуал, хотя им он был почти забыт. Древний и вечный ритуал.

Прошла минута, затем вторая.

Затем Леопольд положил руку на голову Кристофера и притянул его к себе. Их виски соприкоснулись.

– Ты думал, что это будет легко, сын мой? – спросил он нежным шепотом. – Ты думал, что легко посмотреть человеку в лицо и убить его? – Его пальцы слегка пошевелились на опущенной голове Кристофера, с намеком на ласку, которую отец дарит пятилетнему ребенку.

Кристофер не ответил и закрыл глаза рукой. Пистолет выпал из его другой руки и с глухим стуком приземлился на ковер кабинета. Он плакал без единого звука.

Несколько мгновений спустя Леопольд наконец убрал руку и сделал шаг назад.

– Что ж, – произнес он без всяких эмоций. Теперь в его голосе звучал только холод. Игра была окончена раз и навсегда. – Если больше ничего нет, Кристофер, то у меня сейчас есть кое-какие дела. – Он отвернулся от него и подошел к двери. В его шагах сквозила спокойная поступь победителя. Он невозмутимо повернул ключ и открыл дверь. Звук его шагов затихал по мере того, как он удалялся по пустому коридору.

Кристофер не поднимал глаз. Впервые за много лет его глаза жгли непрошеные слезы, которые катились по лицу и ласкали кожу. Это вернуло его к тому самому неизбежному моменту, которого он страшился больше всего.

Моменту, когда ему пришлось встретиться с самим собой.

Он держал руку на глазах, всхлипывая и втягивая воздух в самые глубины своей души. Секунды оттикали на часах в кабинете – они не остановились; ничто вокруг него не остановилось – но Кристофер не мог пошевелиться, застыв в этом времени, казавшемся бесконечным.

«О, мамочка. Я должен был умереть еще тогда. – Он поднял лицо к небу – к потолку – в позе, которая была так типична для него в солнечные дни, когда лучи солнца придавали ему сил. Теперь лишь слезы медленно текли вниз, увлажняя его кожу, шею, шейный платок. – Ты была права, мамочка. Ты всегда была права. А сегодня… сегодня я убил тебя… еще раз».

Он вытер лицо рукой, вытирая нос тыльной стороной ладони, словно вернувшийся к жизни ребенок внутри него. Сколько минут прошло? Десять? Сто? Но какое это теперь имело значение? Больше некуда было спешить, больше не было никакой цели. Он огляделся вокруг и посмотрел на этот кабинет, так похожий на его собственный, вплоть до запаха – смеси алкоголя, чернил и старых документов, а может, даже неуловимого аромата трубочного табака. Пистолет лежал у его ног, но он не стал его поднимать. Он поднял руки и уставился на свои ладони. Всё еще пораженный, всё еще неверящий. Эти его руки не дрожали, но даже они предали его.

Он опустил голову. Ссутулившись, он направился к двери. Он прошел по длинным коридорам и оказался снаружи, словно во сне, а затем сел в свой экипаж, даже не осознав, как он туда забрался. Он дернул поводья, и лошадь тронулась, унося его душу, словно жалкий Харон. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Его чувства больше не принадлежали ему. Шок для его тела стал физическим прежде, чем ментальным, и его прерывистое дыхание вводило его в оцепенение, пока сердце качало ровный поток неразумной, безумной крови.

В этом возбужденном состоянии он успокоился не сразу, а лишь очень медленно, мало-помалу, на свежем вечернем воздухе. Он ехал по пустынным дорогам, не узнавая их, взад-вперед, по кругу, без всякой логики. Ему бы хотелось, чтобы с ним был Базил; ему бы хотелось скакать под луной, прижавшись к Базилу, наперегонки с ночью – и, возможно, проигрывая, но вместе с ним.

«Что теперь?»

Лунный свет придавал миру холодную, мрачную бледность, а далекие звуки были непонятны и незнакомы. Ребенок бы испугался и стал искать место, где можно спрятаться – маленькое тайное место, где он мог бы дождаться успокаивающего света дня.

«Я уеду, как и планировал».

Какую катастрофу он устроил. Мало того, что он не убил отца, он еще и разорил большинство фермеров в округе.

«Терпение. Я уж точно не смогу расплатиться с ними всеми сам».

Сможет ли?

«Может быть. Может быть, я смогу им заплатить, но не отсюда. Я должен уехать. Если Мэттью вмешается, и Дэниел ему поможет, и я…»

Он осознал, что находится на пути к дому из красного кирпича. Он был почти у цели – возможно, менее чем в полумиле.

«Так будет правильно, – сказал он себе. – Анна заслуживает того, чтобы я с ней попрощался. По иронии судьбы, единственной, кто поплатился за мою нелепую месть, оказалась она».

Он проехал мимо дома с привидениями и добрался до аллеи с липами. Он медленно поехал по ней, остановив экипаж поодаль. Было очень поздно; Анна и дети наверняка уже спали.

Он вышел из экипажа и приблизился к дому. Кто-то, должно быть, не спал; в окне кухни горел свет. Он подошел к окну, остановившись сбоку, прижавшись спиной к стене, как вор или ребенок, играющий в прятки. Он заглянул внутрь, и его сердце сжалось от боли.

Его жена. Это была его жена.

Она сидела за столом, склонившись над куклой – той самой куклой, которую он сам же и разбил, и он с болью признался в этом. Анна держала в руке пинцет и аккуратно склеивала кусочки, отвалившиеся от этого фарфорового личика. В коробке на столе лежали разрозненные фрагменты того, что когда-то было целым. Большая часть работы, казалось, была закончена; остались только самые мелкие осколки, и Анна собирала их с любовной точностью. Она была серьезна и сосредоточенна, и что-то бормотала, едва шевеля губами. «Она разговаривает с куклой», – понял Кристофер, и на его губах появилась слабая улыбка.