Текст книги "Лимонад (ЛП)"

Автор книги: Нина Пеннакки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)

«Я должна предупредить Дэниела, – поняла она. – Я должна рассказать ему прежде, чем ты его уничтожишь. Бедный Кристофер, твоя месть провалится; ты не получишь того, чего хочешь. – Она молчала, позволяя тряске кареты укачивать её, потрясенную. – Всё, чего я хочу – это забыть».

Она была уверена, что не запомнит ничего об этой поездке. Путь по дорогам казался сном, пока на горизонте не показались тихие холмы Кокстона.

– Да, я уйду от тебя, Кристофер.

Её голос звучал твердо и ясно, и она произнесла эти слова без единой запинки. Муж одарил её холодным, невозмутимым взглядом.

Какой же дурой она была.

– Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни и из жизни моей семьи, – бесстрастно произнесла она. – Я больше никогда не желаю тебя видеть.

Глава 38

Последний акт кровав, как бы ни была прекрасна вся остальная пьеса. В конце концов на голову бросают немного земли, и на этом всё кончено навсегда.

– Блез Паскаль

«Дэниел в отъезде, – написала Анна в своем дневнике. – Люси сказала мне, что он не вернется еще дня четыре или пять, и это поистине ужасно. Я не знаю, как связаться с ним через письмо; мне придется дождаться его возвращения, чтобы рассказать о том, что я узнала – или, скорее, о том, что, как мне кажется, я выяснила. Ведь что, если я ошибаюсь, и всё это было лишь…»

Она перестала писать и обхватила голову руками. Она всё еще думала о Кристофере, но почему? Она освободилась от него, а разве не этого она хотела больше всего на свете?

Кристофер, который лгал. Он всегда притворялся перед всеми ними. Тот, кто называл ее королевой, делая своей рабыней, кто стонал во сне, кто успокаивался, не просыпаясь, если она поглаживала его…

«Что тебе снилось? Твой отец?»

Кристофер никогда не опускал глаз и никогда не ведал страха. Всегда неуязвимый и всегда неприступный. Иногда, однако, например, проходя мимо нее в коридоре, он притягивал ее к себе и крепко обнимал – без агрессии, без нежностей, без поцелуев. А затем внезапно уходил, почти смущенный, как будто…

(Забудь об этом, Анна. Закрой дверь в эту проклятую главу.)

Его шепот, горячий и нежный, во тьме их спальни.

– О, моя милая стесняется, – посмеивался он. – Но позволь мне сделать это, Анна… Я просто хочу обожать тебя… – А затем добавлял: – Подчинись. Будь хорошей девочкой.

Он говорил это, чтобы разозлить ее, и это срабатывало.

– Иди… иди к ч-черту, Крис.

– Нет, туда я не отправлюсь… Я останусь здесь… Здесь так хорошо, любовь моя.

«Хватит. Не хочу больше об этом думать, – написала она. – Но я не могу не задаваться вопросом: будет ли он действительно счастлив после того, как уничтожит своего отца?»

«Вчера, когда мы вернулись из Лондона, – писала Анна, – он даже не зашел в дом. „Мы больше не увидимся, как ты и просила, – сказал он в высшей степени вежливо. – Если хочешь, я могу назначить кого-нибудь другого опекуном твоих братьев, сестры и твоего имущества“. Я едва заметно кивнула в знак согласия. „Дэниела ДеМерси? – спросил он. – Хочешь, я попрошу его об этом ради тебя?“

Его вопрос сильно меня удивил, и несколько мгновений я не могла найти ответа. Я была сбита с толку, да и сейчас тоже: зачем ему доверять моих братьев и сестру тому, кого он ненавидит, кого презирает? Я не верю, что он пошел бы на это, несмотря ни на что. На секунду – и я должна признать, что это была полная надежды секунда – мне показалось, что я всё неправильно поняла, что всё восприняла неверно. Но затем я осознала, что каким-то странным, запоздалым, нелепым образом он узнал своего брата; возможно, даже научился уважать его. И всё же – и это то, что меня расстраивает и что я всегда в нем замечаю – у него не дрогнет рука разорить Дэниела вместе с его отцом. „Хорошо, спасибо“, – ответила я. „Прекрасно“. Он развернулся и ушел, не проронив больше ни слова».

В коридоре послышались взволнованные шаги.

– Анна! – закричала Нора. Она плакала.

– Нора?..

Дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая, растрепанная Нора. Анна бросилась к ней с надеждой, которую невозможно было подавить даже перед лицом непоправимого – надеждой услышать, что всё в порядке.

– Нора, что?.. – Но она уже знала. Она уже всё знала.

И вот прозвучал ответ:

– Твой отец. Твой отец болен, Анна.

* * *

– Ну, вот и всё. Твоя уродливая физиономия всё еще здесь? – огрызнулся Мэттью несколько дней спустя. Лицо его самого исказила такая гримаса, которая могла бы дать фору любой уродливой физиономии. – Придется мне подыскать себе другое жилье, потому что долго я тебя не вынесу.

Кристофер не ответил. Он стоял перед столиком с напитками и налил себе еще на палец виски. На пару пальцев, если быть точным.

– Поставь стакан, Крис. – Теперь голос кузена звучал не только раздражающе, но и нервно. – Ты же знаешь, что ни черта не умеешь пить.

– Убирайся к дьяволу.

Мэттью, конечно, не ушел, а вместо этого спросил:

– Что ты сделал Анне, раз она тебя вышвырнула? Не хочешь рассказать?

«Ничего, я ничего не сделал. – Он опустил голову с улыбкой человека, знающего, как устроен этот мир. И он согласился. – Значит, впервые в жизни я поступил так, как можно было бы назвать порядочным».

– Убирайся, – сказал он ровным тоном. Он подошел к окну и посмотрел на ясное утреннее небо.

«Держаться подальше от дома Чемпионов оказалось невероятно легко, – с изумлением осознал он. – Господи, ну и суматоха же у них там. Дети кричат; Нора вечно бормочет под нос. Анна меня ненавидит и постоянно жалуется». Не то чтобы он когда-либо позволял себе отвлекаться, но он признал, что теперь его разум стал яснее.

(А когда она стонала под тобой, Кристофер? Разве ты этого не помнишь?)

Ладно, и что с того? Ему это действительно нравилось, вот и всё. Больше ничего. Таких женщин, как она, тысячи, даже лучше нее.

(Она ведь так и не сказала тебе «я люблю тебя», не так ли, Крис?)

Его кузен всё еще вопил.

– Я уверен, ты мог бы всё уладить… – сказал он, затем замолчал. – Кристофер, – начал он снова, сменив тон, напустив на себя этот проклятый тон врача, разговаривающего с пациентом. – Почему бы не бросить всё это и не поставить точку?

«Бросить всё. С тем же успехом можно попросить меня перестать дышать». Он посмотрел на него. Мэттью продолжал нести всякую чушь, но, к счастью, за эти годы он научился его не слушать. За долгие, долгие годы. Мэттью всегда следовал за ним во всех поездках, во всем. «Но теперь хватит, – внезапно решил он. – Довольно. Я должен избавиться от этого мертвого груза». Да, он будет двигаться дальше один – в этом его будущее. Никто не будет указывать ему, что делать, когда прыгать и как высоко. «Хватит, хватит – пусть все катятся к дьяволу. Вечно думают, что они идеальны, вечно судят, вечно ломают мой дух. Я оставляю тебя здесь, Мэтт. Ты сможешь начать жизнь заново, может быть, с этой Люси, и для тебя так тоже будет лучше».

Бросить всё – вот что сказал его кузен. Он посмотрел на стакан между своими пальцами и подумал о той волевой девушке, которой была его мать – о той девушке, что чувствовала потребность неизгладимо запечатлеть свое мнение на страницах книги, но в день, когда покончила с собой, не оставила даже записки. «Ты не оставила и пары строк, мама, – подумал он, подняв глаза на траву в парке. – Тебе больше нечего было сказать».

– Всё идет по плану, Мэтт, – сказал он, прерывая его болтовню. – Мой отец, – глаза его кузена расширились, – мой отец сегодня сделает свой последний взнос в пирамиду.

«И через несколько дней всё будет кончено, и он поймет, что у него больше ничего нет». Он обнаружит, что его долги – по большей части перед Кристофером, осознанно или нет – достигли таких размеров, что упекут его в тюрьму. Он обнаружит, что его земли, уже давно заложенные-перезаложенные, ему больше не принадлежат. И он обнаружит, что пирамида, в которую он вложил все свои надежды и все свои деньги, рухнула. А вместе с ней и он сам. «И тогда никто не усомнится в причинах его самоубийства. – Он покрутил стакан в пальцах, игнорируя назойливый голос кузена. – А потом я исчезну. Возможно, инсценирую собственную смерть, и Анна станет богатой вдовой – и свободной, как она того хочет».

– Ты, должно быть, шутишь, – сказал Мэттью. Этот проклятый тон никуда не делся. Ради бога, он может оставить его в покое? – Разве ты не перенес встречу?

– Не смог.

– Но ты не можешь пойти сегодня, – рассудительно заметил Мэттью. – Сегодня похороны твоего тестя.

Кристофер пожал плечами.

– У меня нет выбора.

– У тебя нет выбора? – ахнул Мэттью от шока, и по другой причине – из-за своего обычного невыносимого морализаторства. – Да что ты за человек, Кристофер? Джеймс Чемпион принял тебя в своем доме как сына.

Да, Джеймс Чемпион. Этот жалкий человек – неудачник как отец, неудачник как землевладелец. Настолько одурманенный, что годами взваливал всё на плечи Анны, пока сам запирался в своем мирке крошечных урожаев, в своем деревенском мирке, не интересуясь будущим своих четверых детей.

Он вспомнил его – короткие каштановые волосы, тронутые сединой; морщины и обвисшие веки; впалые глаза с вечными темными кругами; тягучий голос и искривленный рот, и каждая произнесенная им фраза причиняла боль – либо ему самому, либо тому, кому не повезло ее услышать. «Что ты… что ты думаешь об этих семенах, Кристофер?» – спросил он его меньше месяца назад, когда они с Энтони сажали шпинат в огороде за домом.

«Очень хорошие, мистер Чемпион», – ответил он, потный под палящим солнцем.

Он поднял взгляд от земли, где, засучив рукава, засыпал лунки, тщательно выкопанные и идеально выровненные Энтони.

Джеймс сидел в тени ближайшего дерева и попытался встать, чтобы своими глазами увидеть работу, которая так его заботила. У него ничего не вышло, и он тяжело опустился обратно. С грустью и осознанием в усталых глазах он наблюдал за тем, как его зять и сын безошибочно заканчивают грядку.

Кристофер вспомнил тепло солнца на своих голых руках. Вспомнил сосредоточенность Энтони, преисполненного решимости угодить отцу. Вспомнил пот и свою усталость в конце того дня. Вспомнил тестя, сидящего в угасающем дневном свете.

– Ты пойдешь на похороны вместо меня, – сказал он Мэттью. – Придумай какую-нибудь отговорку. А теперь убирайся, или я тебя вышвырну.

Трое одетых в черное детей шли к церкви; в лучах полуденного солнца это зрелище казалось странным и неестественным. Анна провела их в темное здание, и вся семья села на переднюю скамью.

– Я есмь воскресение и жизнь, говорит Господь, – начал преподобный Грэм. – Верующий в Меня, если и умрет, оживет.

Энтони спешно вернулся из Лондона три дня назад. Его лицо было сдержанным, серьезным, и он не плакал.

– А хотя бы после кожи моей черви и разрушат это тело, но во плоти моей…

Анна вспомнила отца, его последние вздохи и то, как он смотрел на нее, уже не узнавая.

– Ибо мы ничего не принесли в мир, и явно, что ничего не можем вынести из него.

Грейс выглядела очень странно из-за бледности; ее кудряшки освещали лицо, а выражение сменялось то скорбью, то непониманием – ведь что в четыре года можно знать о смерти?

– Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно они суетятся, собирают богатства и не знают, кому они достанутся.

В этот трудный час вокруг семьи Чемпионов собрались друзья. Люси была рядом с ними; пришла даже миссис Эдвардс. Мистер Гутман был серьезен, как и сэр Колин. Мистер Кларк, несмотря на ту скудную любезность, которую Анна всегда ему выказывала, тоже пришел. Была здесь и Розмари – а также несколько друзей ее мужа, – но большинство людей не пришли, словно понимая, что нет смысла улыбаться ей, этой скучной и мрачной девушке. Нора была поблизости, она плакала тихими детскими всхлипами. Голова Мэттью была опущена, лицо напряжено. В церкви собралась небольшая толпа, чтобы проститься с этим маленьким человеком, который в последние годы своей жизни жил почти впустую. В молодости, как и у всех, у него были большие мечты; потом он удовольствовался счастливой семейной жизнью, а затем заболел. Анна думала, что он начал отгораживаться от мира еще до того, как болезнь стала давать о себе знать – в тот самый миг, когда потерял жену.

– Дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет. Поутру цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает…

Тяжелая церковная дверь распахнулась с неизбежным шумом. На мгновение дневной свет ворвался в темный интерьер, и Анне показалось, что всё это – лишь сон: смерть ее отца и прощание с ним. Вошел Дэниел – вероятно, он спешил сюда, так как только что вернулся из Лондона – и бесшумно прикрыл за собой дверь.

– То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет…

«А как же твои семена, папа? Твои помидоры, твоя клубника? – задалась вопросом Анна, и горестное осознание проникло в ее сердце: – Больше никогда я не поем ничего столь же вкусного».

– Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?

Путь от церкви до кладбища был долгим. Наконец они прибыли; место было зеленым и лесистым, день выдался теплым, а природа пела. Они оказались перед открытой могилой, ожидавшей останков их отца.

– Человек рождается и распускается, как цветок; как мимолетная тень, он быстро исчезает.

Анна взяла горсть земли и бросила на гроб. Энтони сделал то же самое, за ним Деннис, Грейс и Нора. «Ты тоже должен был сделать это, Кристофер». Отсутствие Кристофера Анна с болью восприняла как последнее оскорбление ее отцу, даже теперь, когда он был мертв, когда был далек от всех этих страданий, даже теперь, когда ничего не мог чувствовать. «О, папа, ты заслуживал большей любви». Могилу засыпали. Жизнь ее отца стала лишь воспоминанием.

– Мы предаем это тело земле. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.

– Отлично, Девенпорт, – сказал Леопольд, ставя свою подпись на контракте. – Знаете ли, я очень доволен. Полагаю, вы только что решили все мои финансовые проблемы.

Кристофер улыбнулся, и в его воображении возник залитый солнцем огород.

Дэниел подошел к ней с той безутешной робостью, которая охватывает душу, когда становишься свидетелем непоправимой боли. Робкий, беспомощный и, возможно, в глубине души разгневанный тем, чего нельзя изменить.

– Анна, – тихо произнес он, – мои глубочайшие соболезнования.

Анна улыбнулась ему и приложила платок к глазам.

– Спасибо, Дэниел.

– Как ты?

Она поморщилась.

– Так себе.

Лицо Дэниела дрогнуло, и гнев в его глазах вспыхнул с новой силой.

– Анна, если бы я только знал, что сказать, чтобы облегчить… – пробормотал он. Слова. Слова, словно платок, которым пытаются накрыть море. Слова, от которых было так мало проку. – Если тебе что-нибудь понадобится – для тебя или твоих близких, – знай, что ты всегда можешь ко мне обратиться.

Она кивнула, но как будто издалека. Слишком сильная боль туманила ее разум.

– По возвращении из поездки я получил послание от твоего мужа, Анна, – нерешительно добавил он, оглядываясь по сторонам.

«Его здесь нет, Дэниел. Кристофер не пришел». Но с ее губ не сорвалось ни слова; она была слишком слаба, чтобы произнести их.

– Кажется, он хочет со мной о чем-то поговорить, – сказал он.

«Да, тебе предстоит стать опекуном моих братьев и сестры, а также наследства Энтони». Но она была истощена, измотана бессонными ночами и болью. Как она могла выдержать подобный разговор?

– Я знаю об этом, Дэниел. Но пусть он сам с тобой поговорит, – ответила она слабым шепотом.

Он опустил глаза.

– Я упомянул об этом лишь для того, чтобы держать тебя в курсе, Анна, – пробормотал он. – Прости, я был бестактен.

– Нет, ты был очень мил, как всегда. Просто сейчас я так устала, – прошептала она. Однако ей придется побороть эту усталость, не так ли? Ей нужно будет попросить его о встрече – самое позднее завтра, – чтобы открыть ему свои подозрения. Напротив, ей нужно было сказать кое-что прямо сейчас, в это самое мгновение, даже если она вся в слезах; даже если она едва держалась на ногах. Этому молодому человеку угрожала смутная опасность. Она не знала, когда, не знала, где – иногда она даже сомневалась, угрожает ли вообще, – но ее долгом, ее непреложным долгом было предупредить его. – Дэниел… – начала она. Но досадная боль не дала ей продолжить. Боль в глазах и в голосе.

– Что такое?

«Кристофер может быть твоим братом».

Она глубоко и медленно вздохнула.

«Он хочет отомстить твоей семье».

Она сжала кулаки и открыла рот, чтобы заговорить.

«Ты должен быть осторожен, Дэниел».

– Ничего. Ничего, Дэниел.

(Почему, Анна?)

Молодой человек, стоявший перед ней – этот человек, такой цельный, преданный, отзывчивый и прямолинейный, – больше ни о чем ее не спрашивал, разделяя ее боль.

(Почему, Анна? Почему?)

Из всех сказанных истин самыми тягостными оказываются те, которые мы открываем о самих себе. И Анна, будучи глубоко расстроенной, поняла это. «Я ненавижу тебя, Кристофер, но я не могу предать твой секрет». Это признание оставило ее такой же растерянной, как ребенок, заблудившийся по дороге домой, и она опустила взгляд на свой носовой платок. У нее вырвались пронзительные рыдания, трусливые и жалкие.

Дэниел прикусил губу и приложил руку к глазам. Он закрыл их.

– Анна… – пробормотал он.

Люси увидела ее в отчаянии и бросилась к ней, обняв со своей безупречной добротой.

– Поплачь. Давай, поплачь, – прошептала она. И она плакала вместе с ней, разделяя ее боль, так как не могла заставить эту боль уйти. – Выплесни это… Отпусти это, Анна.

«О, дорогая подруга; моя милая, милая подруга, – хотелось сказать ей. – Не позволяй себе заразиться моей гнилью. Не жалей меня». Она столкнулась с ужасным испытанием и чувствовала себя подавленной: она видела всё как есть, и этому не было никакого возможного оправдания. Она подняла голову от теплой груди Люси. Рядом с ними был Дэниел – скорбящий, верный и не заслуживающий того удара в спину, который она ему наносила. Анна, волк в овечьей шкуре, выбирала обрушить на него длань предательства. «Дэниел, пожалуйста, прости меня. – Но прощение было невозможно, и она это знала. Она знала это, хотя и не могла поступить иначе. – Я люблю его, Дэниел. Я люблю Кристофера. И в конце концов моя душа будет гореть вместе с его душой».

Глава 39

У мести нет дара предвидения.

– Наполеон Бонапарт

Дневной свет был все еще ярок, но багрянец заката уже залил все небо, скрыв голубизну. Кристофер повернулся к комнате, остановившись, чтобы выглянуть в окно. Ему предстояла встреча с Леопольдом, чтобы провести их последний приятный вечер – по крайней мере, так считал его отец.

На самом же деле тот вот-вот должен был умереть.

«Это наш последний вечер в качестве отца и сына, папочка, – подумал он. Но он вовсе не издевался, нет. Скорее, он был весьма торжественен. Он не мог убить его, не прочувствовав всю значимость этого жеста в каждом мгновении. – Я не стану смеяться, Леопольд. У смерти есть свое достоинство, даже для таких, как ты».

Кристофер знал, что момент настал, потому что тем утром он получил записку, гласившую: «Пирамида рухнула. Боб». Мэттью помчался в Лондон, чтобы помочь Роберту исчезнуть. Вести о финансовой катастрофе, разумеется, еще не достигли Леопольда. Кристофер сообщит ему о них совсем скоро, а затем, наконец-то, убьет его.

(Через повешение, Кристофер. Ты собираешься его повесить.)

Он спланировал всё – место, метод, слова. А когда всё будет кончено, он повесит его труп на дереве на землях Риверстоуна. С предсмертной запиской, если удастся заставить отца ее написать; в противном случае – без нее. В конце концов, мотивы для самоубийства станут кристально ясны после расследования.

«Афера, сэр, – засвидетельствует Кристофер перед судьей. – Он стал жертвой аферы. В Лондоне они были замешаны в нескольких; может, вы слышали. Я вышел из игры как раз вовремя и советовал мистеру ДеМерси сделать то же самое, но…»

Сокрушенный вздох, мрачное лицо. Затем после паузы:

«Теперь я не могу найти себе покоя. Если бы я только знал… когда сообщил ему новости в ту ночь… но вы должны мне поверить. Он совершенно не казался расстроенным. Он смеялся, делал вид, что спокоен…»

И даже будучи ложью, каким-то абсурдным образом эти слова оказались бы искренними, потому что Леопольд, будь у него возможность выбирать свою судьбу, рассмеялся бы именно так и притворился бы таким же спокойным, наблюдая, как всё рушится вокруг него. И неизбежно покончил бы с собой. Проведя с ним бессчетные часы и бессчетное множество бесед, Кристофер в этом ни капли не сомневался.

(Потому что его глаза так чертовски похожи на глаза Фортескью, не так ли, Кристофер?)

Да, Леопольд был червем, это правда, но ползать он бы не согласился. И это было жаль, ведь первоначальный план Кристофера предполагал, что тот будет страдать неделями, даже месяцами, прежде чем он его убьет. Естественно, именно эти приятные фантазии убаюкивали его на протяжении многих лет: переехать в Риверстоун, как только поместье станет его собственностью; наслаждаться зрелищем умоляющего отца, лишенного всякого достоинства; видеть, как он молит о помощи всех, даже Кристофера – в особенности его.

Фантазии.

Реальность вынудила его сделать куда более поспешный выбор. Бросив в лицо его же крах – «Видишь, папа? Сын Марты Эски забрал всё, что было твоим. Помнишь Марту, папа?» – он убьет его немедленно.

Потому что Леопольд не совершит самоубийство. О, фекалии испачкают его одежду, а его лицо распухнет так же и в таком же убожестве, с каким столкнулась Марта, но для Леопольда всё будет куда хуже. Потому что он не выберет, где, когда и как это сделать сам. О нет. А Кристофер будет там, чтобы смотреть, как он умирает. И чтобы объяснить ему, почему.

Он взглянул на карманные часы: время пришло. Он чувствовал спокойствие, почти безмятежность. Наконец-то он был готов со всем покончить. Он задержится в Кокстоне, пока всё не уляжется, а затем навсегда распрощается с этим адом. Там ему оставалось сделать не так уж много: он уже по-быстрому разобрался с самыми скучными делами, вроде передачи Дэниелу прав законного опекуна над наследниками Чемпион. И когда он встретился со своим сводным братом накануне днем, Кристофер не мог не задаться вопросом, как этот щеголь будет выкручиваться, оставшись без денег, без собственности и без дома, в котором он мог бы жить со своей матерью-пугалом. И без отца, разумеется.

Впрочем, Мэттью протянет ему руку помощи. И Анна, очевидно. И даже он, Кристофер. Да, черт возьми, даже он. Потому что он не станет требовать возврата долгов Леопольда со своего брата. Он не утопит его – не до конца, – пусть даже искушение было велико.

– Вы у меня в долгу, ДеМерси, – напомнил он ему. – Я ни о чем вас не просил с тех пор, как избил вас две недели назад. Вы подпишете это. И мы будем в расчете.

Дэниел приложил руку ко лбу, терзаемый сомнениями. Его брат был таким щепетильным, таким чертовски преданным, даже когда находился всего в шаге от получения желаемого – от получения Анны. В конце концов он ответил:

– Хорошо, Девенпорт, – его голос не звучал ни победоносно, ни злорадно. – Если, как вы говорите, ваша жена тоже согласна.

О да, она «согласна». Больше не его жена. Возможно, она никогда ею и не была. Кристофер не ответил. В полном молчании они поставили все необходимые подписи. Юрист с крысиными глазками в углу сидел так тихо, что его едва было слышно.

– Теперь вы знаете, где находится дверь, ДеМерси.

Дэниел не шелохнулся. Он остановился перед столом и протянул руку. «Вот оно», – подумал Кристофер. Неизбежная, тошнотворно протянутая рука. Он не пожал ее, и Дэниел в конце концов развернулся и ушел.

(Он сделает ее счастливой, Кристофер.)

«Ты сделаешь ее счастливой, Дэниел».

Что касалось его самого, он уже определился со своим следующим пунктом назначения. С небольшим количеством денег в кармане и новым именем, для начала он переберется в Манчестер. Потом, может быть, в Америку. Он инсценирует собственную смерть с помощью какого-нибудь трупа, который подберет на улице, – нужно будет лишь пустить слух среди нищих.

Сколько людей умирало, и никто не знал, кто они такие? Истерзанные, брошенные, забытые и практически не существовавшие трупы? Судьба людей, живших самих по себе; по иронии судьбы, возможно, в конце концов это станет и его участью.

Он приготовился к уходу. Взял документы по пирамиде и письма матери. Открыл ящик стола и достал пистолет; затем надел пальто, чтобы защититься от сырой ночи, и вышел к конюшням.

Джозеф поприветствовал его, увидев, что он приближается к его владениям.

– Вы выезжаете в такое время, сэр? Скоро стемнеет. Позвать Гаррета, чтобы он заложил экипаж?

– Нет. Я возьму фаэтон и поведу его сам, Джозеф.

– Тогда я подам его вам в мгновение ока.

Кристофер кивнул и вошел в конюшню. Базил поднял морду, приветствуя его, и Кристофер погладил его.

– Ты не поедешь со мной сегодня вечером, – сказал он. – Но без тебя всё будет не так.

– Всё готово, сэр, – сообщил ему Джозеф через несколько минут. – Лампа заправлена, даже если… даже если она не особо осветит дорогу. – Он замолчал, нахмурившись. Как и все в шестнадцать лет, он отдаленно напоминал изюминку, когда глубоко задумывался над чем-то. – Но сегодня почти полнолуние, не так ли? Будет светло, как днем.

– Да, отлично. Спасибо, Джозеф.

Он занял свое место в фаэтоне и пришпорил бело-коричневого гнедого – безымянного – в сторону поместья Риверстоун. Остановился он неподалеку, на небольшом холме, с которого последние два месяца ему открывался вид на так ненавистное жилище. В ту ночь он снова окинул взглядом этот пейзаж, затем тронулся с места и быстро прибыл туда. Передавая свой экипаж слуге, он рассматривал дом, словно впервые. Он посмотрел на сад. На парадную дверь. На длинные коридоры, блестящие полы, украшения, картины. Он хотел запомнить каждую деталь этого дня. Он ждал его целых двадцать лет.

– Девенпорт, – поприветствовал его Леопольд, когда Кристофера провели в кабинет. Он встал и шагнул ему навстречу. – Хочешь чего-нибудь выпить?

Он внимательно посмотрел на своего отца. На его волосы, черты лица. На его глаза, которые больше всего походили на его собственные.

(Он вот-вот умрет, Кристофер.)

– Нет, спасибо, сэр, – ответил он. – На самом деле я немного спешу. Заехал сказать, что, к сожалению, сегодня вечером не смогу составить вам компанию. Возникло кое-что, что… – Он прикусил нижнюю губу, посмотрев на отца с выражением сожаления. – У меня нет разрешения говорить с вами об этом, но… – Он снова заколебался и снова искоса взглянул на него, а затем добавил: – Это может заинтересовать и вас, ДеМерси.

Тихо и спокойно. Но внутри бушевало пламя. «Он должен сказать „да“. Должен».

– Ах, что-то секретное? Азартные игры, Девенпорт? – Его отец выдал веселую ухмылку, которая в последний раз отколола кусочек от его сердца. – Надеюсь, не для тебя. С твоей неумелостью ты бы проиграл всё.

Кристофер впервые рассмеялся – напряженно, но с энтузиазмом.

– Нет, к счастью, это не азартные игры. Как я уже сказал, это нечто… личное. О, да к черту всё это! Вы были так добры ко мне. Когда я прибыл в этот город, вы познакомили меня с местом, о котором иначе я мог бы только мечтать – и хотя бы раз я хотел бы отплатить вам той же монетой.

– Ты не на шутку разжег мое любопытство! Выкладывай, Девенпорт.

– Послушайте, я участвую в этом впервые, так что не уверен, чего ожидать. Вы когда-нибудь слышали о Клубе Адского Пламени?

Глаза его отца загорелись завистью и удивлением.

– Конечно. Кто о нем не слышал? Но его уже давно не существует.

– Это правда, но кое-кто из моих друзей вдохновился им, и сегодня вечером они устраивают… назовем это развлечением особого рода… в нескольких милях отсюда.

– Тайная встреча, которая носит весьма особый характер, говоришь?

– Вполне. Я пропустил первую встречу, которая у них была в Лондоне, черт возьми, и судя по тому, что мне рассказывали, это было ошибкой с моей стороны. Очень большой ошибкой. Похоже, они делают там… особые вещи. И они никогда не повторяют одно и то же дважды – это одно из правил клуба.

– Звучит очень заманчиво.

«О, еще бы. Сам увидишь».

– Так и есть, – подтвердил он. – Единственная проблема… – Он бросил на него полный сомнения взгляд. – Единственная проблема заключается в секретности. Мои друзья не хотят рисковать и попасться на глаза ненадежным людям, потому что… потому что иногда ситуация может выйти из-под контроля, как говорится. Мы ведь мужчины, в конце концов, и кровь у нас горячая – разве вы не всегда так говорите? И никто не захотел бы свидетелей, если бы кто-то… если бы какая-нибудь женщина… пожаловалась или пострадала.

Леопольд прищурился и посмотрел на него с вниманием человека, знающего, о чем идет речь.

– Понимаю.

(Всё почти закончено, Кристофер.)

– Я приехал на фаэтоне, – сказал он. – Если вы поедете со мной, я поведу его сам. Сегодня ночью светло, и у меня не должно возникнуть проблем с дорогой. Я не беспокоюсь об обратном пути, – произнес он, улыбаясь отцу взглядом сообщника перед ограблением, – потому что к тому времени уже будет светать.

– Ты сказал, что это будет уникальное развлечение, Девенпорт.

«Уникальное».

– Похоже на то, – ответил он. – Если вы этого не увидите, сэр, мне придется доложить вам, стоило ли оно того или нет.

– Это интригует, черт возьми, пусть для меня это и не будет ничем новым, как я полагаю. – Он почесал нос – привычка, которая, как заметил Кристофер, появлялась у него в моменты особого возбуждения. – У тебя не так много опыта в подобных вещах – по крайней мере, пока, – но я, Кристофер… О, извини. – Он замолчал, и улыбка расплылась по его лицу. – Я назвал тебя по имени. Надеюсь, ты не обиделся. Ты настолько моложе меня, что это вырвалось спонтанно.

Мгновение тишины и растерянного недоумения. А затем и другая эмоция: боль. «Девенпорт» ему не принадлежало, но «Кристофер» было его именем – его гребаным именем, – и он не хотел, чтобы отец его использовал. Не хотел, черт возьми.

– Можете называть меня как вам угодно, ДеМерси. – «И скажи да. Поехали со мной, папа».

– Спасибо, Кристофер. – Он посмотрел на него с добротой. Или с тем, что можно было счесть добротой для него, а это означало, что он, вероятно, был скорее снисходителен, чем добр. – Мне кажется, ты с огромным нетерпением ждешь сегодняшнего развлечения, или я ошибаюсь? Очевидно, тебе должно быть очень одиноко сейчас, когда вы с женой… живете раздельно.

(Видишь, как он развлекается? Давай, Кристофер. Доставь ему еще больше удовольствия.)

Неважно, удивляло ли это Кристофера или раздражало, – в этом не было никакого смысла. Об этом знал весь город, и его отец не смог бы избежать упоминания этих неприятностей, даже если бы захотел. В конце концов, это была неотъемлемая часть его натуры.

– Не отрицаю, сэр.

Леопольд подошел к столику с напитками и наполнил два стакана виски.