Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)
Несколько дней Нишан боролся с собой. Раскрыться перед братом или нет? Если он все расскажет, правильно ли поймет его Мугува? Не скажет ли: «Ты зашел слишком далеко, брат мой!» Что будет с ним тогда? Может случиться, что Мугува, потеряв доверие к нему, окончательно раздумает передавать ему трон и тогда признание Нишана послужит поводом для того, чтобы наследником был сделан Мугуглан. В те дни мучительных раздумий откуда-то появился богатый купец, неплохо говорящий по-гаогюйски. Преподнося в дар Нишану ханьские шелковые ткани, золотые ожерелья для его жены и дочерей, он доверительно сообщил, что сын Мугувы тайно просил парфянского царя оказать ему поддержку в борьбе за престол после смерти отца. «Да, – думал Нишан, – этот Мугуглан считает себя более достойным унаследовать трон. При каждом удобном случае он старается показать себя более способным и умным, чем его дядя Нишан. Раз он тайно заручился помощью царя Парфианы, то борьба за престол неминуема, она обязательно начнется. Надо заранее готовиться к ней, предусмотреть все!» Нишан поборол свои сомнения и твердо решил силой добиваться трона. В этом его должен был поддержать могущественный Сын Неба!
Что сделает Нишан, когда сядет на трон? Прежде всего увеличит торговлю с Хань, укрепит длинный торговый путь через Давань. Мугува своими руками ставит преграду на пути осуществления своей заветной мечты – отказывается продавать ханьцам аргамаков. Нишан сразу уберет это препятствие. Он женится на царевне из Дома Хань! Тогда можно будет разговаривать на равных и с царем Парфианы!
Ближайшими советчиками Нишана стали два ханьца, сбежавшие из посольства Чэ Лина. Возможно, они и не сбежали, как утверждают, а специально оставлены здесь… А что, если бы Нишан передумал? Тогда трупы этих двух ханьцев давно съели бы птицы или собаки дахьмы. Но Нишан не знал, что и это было предусмотрено теми, кто подослал их к нему. Мог ли он вообразить, что его «верный слуга» держал при себе наготове в тыквянке ядовитую змею, мог с большого расстояния броском вонзить в его грудь кинжал или мгновенно удушить шелковым шнурком?
Тогда, после отбытия посольства из Эрши, «беглецы» намекнули Нишану, что Чэ Лина за его грубость должен убить сам ихшид или тот, кто собирается сесть на трон. Из этого намека Нишан понял: Сын Неба заинтересован в том, чтобы его посла убили в Давани, и сделать это должен он, Нишан.
Теперь все уже позади. Никто и не подозревает, что Чэ Лина убили тайно посланные Нишаном чакиры. Следы заметены. Шэнбины уже двигаются на Давань! Пора думать о делах, которые ему вскоре придется решать как новому ихшиду. Как поступить с братом Мугувой? Послать его в какой-нибудь кент беком! Тогда духи предков будут довольны Нишаном. Кого назначить своим праворучным беком? Разумеется, Сиртланбека! Кундузбек, если будет вести себя покорно, останется ясаулбеги. Об остальных он подумает потом.
В свою тайну Нишан посвятил лишь одного Сиртланбека. Тот с опаской посмотрел в глаза Нишану и загадочно улыбнулся.
Глава двенадцатая
«ДОМ ОГНЯ МИЛОСЕРДЕН…»
Палящий огненный диск облизывал длинными языками белого пламени стены хибарок, переспелое поле пшеницы, согнувшиеся фигурки жнецов. Неподалеку группа мужчин – человек сорок – перегораживала небольшую речушку плотиной. Видно, что они не местные, держатся обособленно и, кажется, управляются чьей-то твердой рукой.
Бек депары решил оросить пустовавшие земли и поселить там людей. Он принимал на работу и пришлых, не спрашивая, кто они и откуда. Так он и нанял этих издольщиков, которые роют новый арык. Когда вода в речке поднимется, она потечет по этому арыку. Тем, кто будет хорошо работать, бек обещал дать землю по берегам арыка, где расположится новое поселение.
Вечером рабочие, трудившиеся на плотине, собрались под тополями, где бил родник и где они вот уже несколько дней шили прямо под открытым небом.
– Как там, удлиняется ли арык? – спросил рослый мужчина своих товарищей. Видимо, он был главным.
– Еще как! – ответили ему. – Сегодня приезжал сам бек депары. Похвалил нас за хорошую работу, сказал: «Дадим вам землю. Построите себе дома, женитесь!»
– Все это только слова… – с тоской вздохнул пожилой человек. – Когда по арыку потечет вода, они забудут про нас.
– Ну что ж! Тогда мы зарежем бека там, где он дал обещание, и закопаем его кости там, где его нарушит, – вмешался в разговор молодой весельчак.
– Замолчите! – сердито нахмурился старший. – Вы как дети! Раз решили бросить прежнее, подождем возвращения Заала. Если он принесет хорошие вести, то и землю дадут, и каждый из нас дом себе построит, заведет жену, а там и детей!
– О всемогущий Ахурамазда! Помоги нам смыть свои грехи! – взмолился пожилой человек.
– Я приметил в этом селении молодую вдовушку! – облизнулся весельчак.
– Ты уже сговорился с ней? – в тон ему пошутил другой.
– Что ты! Разве я нарушу приказ атамана?! Ни за что!
* * *
Жители Эрши торопились в Аташкаду – Дом Огня, всегда открытый для поклоняющихся Атар-хурре, священному огню, зажженному впервые Заратуштрой[112] на земле древнего Хваразейма. По стенам огромной сводчатой залы с отдушиной в самом верху были развешаны золотые четырехугольные пластинки с выдержками из священной книги зороастрийцев «Авесты». Посреди залы ни днем ни ночью не угасал огонь, перенесенный сюда, как утверждали, в глубокой древности из Хваразейма. Вокруг очага, обнесенного каменными плитами, – проход, а за ним – круговой кирпичный помост. Верующие битком набились на помост, а те, кому не хватило места, разместились в проходе. Как только открылась небольшая боковая дверь и показались посох и край коричневой одежды входящего человека, все встали и, скрестив руки ниже пояса, склонились до земли. Заутар – верховный жрец страны Давань, не торопясь, мерными шагами прошествовал к нише с приподнятым сиденьем. Высокий рост, белая густая борода, зеленоватый островерхий головной убор и широкое, длинное одеяние придавали ему внушительный вид. Заутар осторожно, при помощи двух молодых помощников опустился на жесткую деревянную скамью. По его знаку сели и люди – прямо на пол, застланный половиками из грубой шерсти. Между рядами сидящих растянули длинные скатерти из серой ткани. Молодые люди внесли в залу угощение – лепешки, фрукты, горячий суп в глиняных чашах; сидящие начали передавать его из рук в руки. Во время трапезы заутар несколько раз восславлял Ахурамазду, Заратуштру и священный огонь, на котором готовилась пища. Сидящие повторяли слова заутара.
Трапеза подошла к концу. Молодые огнепоклонники быстро убрали объедки, чаши и свернутые множеством рук скатерти. Люди притихли. Все ждали проповеди заутара.
– Великий Заратуштра, – начал заутар тихим голосом, – получив благословение у самого владыки неба и земли Ахурамазды, повел людей по пути истинной веры. До этого у каждого племени были свои идолы, почитаемые за богов. Дивы, ложно объявившие себя богами племен, натравливали одни племена на другие и проливали кровь людей. Великий Заратуштра проклял их всех, раскрыл обман. Они вовсе не были богами, а всего лишь злыми духами!
– Истинный создатель неба и земли – Ахурамазда, а Заратуштра – наш единственный пророк! – хором кричали огнепоклонники.
– Заратуштра, – продолжал заутар, – завещал нам покоряться единой власти! Наш великий ихшид по воле самого Ахурамазды управляет нами, дает нам пастбища для скота, повелевает рыть арыки, защищает земли Давани от вторжения нечистых сил!
– Пусть бережет Ахурамазда нашего великого ихшида! – отозвались верующие на слова заутара.
– Дивы низвержены, но они продолжают вредить людям. Извечно идет борьба между Добром и Злом, между Правдой и Ложью. Во главе сил Добра и Правды стоит Ахурамазда, а Злу и Лжи покровительствует Ахраманью. Великий Заратуштра говорит, что в конечном счете победит Ахурамазда, поборник Добра и Правды! – Заутар умолк, огнепоклонники ликовали.
– Заутар, ты учитель наш! – раздался спокойный голос среди верующих. – Дом Огня не место наказания, а место раскаяния и очищения от грехов. Верно ли я рассуждаю или нет?
– Верно, – последовал ответ заутара.
– Позволь тогда спросить…
– Говори.
– Борются ли Добро и Зло в одном и том же человеке, в его помыслах, деяниях?
– Да, разумеется. Но что ты хочешь этим сказать, сын мой?
– Меня зовут Заал. Я бывший раб, родом из Бактрианы. Я попал в Давань по воле Зла и Лжи. Сейчас живу среди разбойников, скрываюсь вместе с ними в горах.
Все удивленно смотрели на него. Поднялся галдеж. Заутар чуть вздернул подбородок. Люди притихли.
– Разбойники раскаиваются, – продолжал Заал. – Они давно раскаялись и уже начали жить честным трудом. Мы просим тебя, милостивый отец, чтобы ты сам простил нашу вину и спас нас от наказания ихшида. Мы хотим вернуться на истинный путь веры, указанный Заратуштрой! Мы верим и надеемся, что Дом Огня милосерден! Добро, живущее в нас, в наших душах, в наших помыслах, давно победило Зло! Ты, правоверный, прими наше раскаяние!
Наступила глубокая тишина. Время от времени слышался лишь треск горящих дров в священном огне, призванном закалять веру огнепоклонников.
– Позволь еще несколько слов, – продолжил Заал, глядя прямо в лицо заутару. – Никто из нас не стал разбойником по собственной воле. Все мы – жертвы Зла, Лжи, Обмана, Несправедливости!
– Ты обвиняешь людей с добрым именем, чтобы обелить своих разбойников! Раб, убежавший от своего хозяина, крестьянин, убивший старосту деревни, разбойники, перерезавшие послов дружественного нам повелителя, не могут быть прощены! Единственное, что мы можем сделать, – это отпустить тебя. Казнить – не дело Дома Огня!
Заал растерялся, умолк. Опомнившись, он, пятясь, вышел из сводчатой залы.
Заутар степенно поднялся с места.
– Чтоб достичь Добра, надо поклоняться Огню! – сказал он, чуть повысив голос, и направился к очагу. Верующие пропустили его вперед, к самому огню. Он поклонился. За ним склонились до земли и другие.
В Доме Огня еще долго продолжался обряд огнепоклонения во имя торжества Добра, Правды, Справедливости.
* * *
День спустя, ночью, там, где обычно спали издольщики, царило веселье. К тополям были привязаны вороные скакуны, а у родника на кошмах сидели нарядно одетые люди. Неподалеку в котлах варились бараньи туши, на вертелах, наспех изготовленных из свежих сучьев ивы, жарились шашлыки. Из глиняных кувшинов наливали виноградное вино.
– О великий Ахурамазда! Только одному тебе известны наши помыслы! Мы хотели вернуться на путь Добра! Ты сам не пожелал этого! – Молодой атаман Бургут впервые произносил такую длинную речь.
Разбойники пировали всю ночь. Шум и гам далеко разносились по округе.
– Кто сказал, что разбойничать плохо. Разбойник – самый счастливый человек. Богатство, роскошь, вино, хорошая еда, женщины – все для него! – Опьяневший атаман воодушевлял свою ватагу.
Под утро Бургут встал. Все тут же поднялись на ноги.
– Приведите коня!
Заал кивнул молодому разбойнику, и тот принес в деревянном ведре холодную воду из родника. Атаман нагнулся, снял шлем и подставил голову под ледяную струю. Хмель спал. Бургут ловко вскочил в седло и с ходу пустил коня вскачь. Ватага последовала за ним.
Разбойники ворвались в дома двух богачей и старосты селения, забрали имущество, сожгли постройки, изнасиловали их жен. Бургуту привели молодую невестку деревенского старосты…
Утром Бургут проснулся в удручающем настроении. Он никогда не позволял себе насилия, воздерживался от соблазна. Ведь именно за подобное он когда-то задушил деревенского старосту, поджег его дом и ушел в горы. Его любовь к Айтуккан, его верность ее памяти осквернены, разбиты. Он признался самому себе, что теперь стал настоящим разбойником.
Глава тринадцатая
ХАНЬСКОЕ ВОЙСКО НА ГРАНИЦЕ
Если страна плохо вооружена, враг будет всегда стоять у ворот. Древнешумерское изречение
– Кровь посла Хань стоит дорого! Это надо втолковать ихшиду Давани!
Что означают эти слова Сына Неба, объяснил присутствующим на совете вельможам чэнсян Гун-сунь Хэ, подвижный, но рыхлый, как сам У-ди, человек.
Трудно выдержать бремя забот чэнсяна Поднебесной. Первый советник не должен терять самообладания ни при каких обстоятельствах! В своих мыслях и речах он всегда должен быть выше других сановников двора. У-ди не потерпит, чтобы его первый советник уронил свой авторитет перед вельможами. Ибо Сын Неба не может назначить на этот высокий пост недостойного человека. Словом, чэнсян, неся на своих плечах огромную тяжесть правления делами великой страны, постоянно должен балансировать, как на топком канате. Такое ни один человек не может выдержать долго. Сын Неба знает и это лучше других! Поэтому, пока полностью не износился, как подкова между копытом и камнями, старый чэнсян, он уже готовит нового. Сын Неба все делает руками чэнсянов. Поэтому-то У-ди, царствуя много лет[113], всегда выглядит свежим, бодрым, отдохнувшим. Избранник Неба бережет себя, свое здоровье, удлиняет свою жизнь для процветания и расширения Поднебесной! Его мысли простираются выше и дальше обыденных, повседневных дел. Он думает о том, куда направить шэнбинов, несущих в руках реющие флаги с изображением Желтого дракона, на завоевание каких еще не покоренных стран!
Чэнсян Гун-сунь Хэ говорил с наигранной горячностью:
– За кровь посла Шэ Хэ чаосяньский владетель Юкюй поплатился жизнью[114]. Об этом не могли не знать в странах Запада. Посол Чэ Лин и его люди убиты возле пограничного города Давани – Ю! Видимо, ихшид уверен, что шэнбины не смогут добраться до Давани! Иначе он не осмелился бы убить нашего посла!
– Многие даваньские беки думают так, – подтвердил Чжан Цянь, сидящий рядом с чэнсяном. Он присутствовал на совете, несмотря на свою болезнь.
– Давань не на краю света. Она посередине караванного пути, доходящего до Дацинь, до вод, куда заходит солнце. Этот путь проходит через Давань и пересекается там дорогой, идущей с севера на юг. Такой узел нельзя оставлять в руках враждебного нам владетеля! Шэнбины покорят Давань и двинутся дальше на даваньских аргамаках! – подытожил мысли Сына Неба чэнсян Гун-сунь Хэ.
У-ди, слегка кивнув, дал знать, что совет окончен.
На следующий день Сыну Неба осторожно сообщили о том, что главный советник по даваньским делам Чжан Цянь совсем слег. Он потерял речь, впал в беспамятство, и даже самые знаменитые лекари-иглоколы дворца не могли привести его в чувство. Некоторые считали, что тяжкая болезнь Чжана – недобрая примета перед походом на страну, которую он открыл. У-ди сохранил невозмутимость. Своим спокойствием он внушал всем, что осуществлению его намерений ничто и никто не может помешать.
Вместо Чжан Цяня советником по Давани стал посол Яо Дин-хань. Он считал, что в Давань достаточно послать три тысячи шэнбинов, вооруженных самострелами и камнеметами. Пока даваньцы соберут по кентам и депарам своих чакиров, Эрши окажется в руках шэнбинов! Гун-сунь Хэ поддержал это мнение. Ведь совсем недавно владения Лоулани были покорены всего-навсего семьюстами шэнбинами, посаженными на быстрых коней. И все же У-ди повелел в несколько раз увеличить численность войска, отправляемого в Давань.
Цзянцзюнем, командующим войском, был назначен Ли Гуан-ли. Только не искушенные в придворных делах люди могли думать, что Сын Неба сделал это по просьбе своей наперсницы, очаровательной Ли Ши, племянницы Ли Гуан-ли. На самом деле выбор пал на Ли Гуан-ли потому, что он был одним из трех наиболее опытных полководцев. Хотя он восемь лет назад из-за медлительности Чжан Цяня и попал в окружение хуннов в отрогах Хингана, в последующие годы Ли Гуан-ли изгнал тех же хуннов из их земель. Проницательные царедворцы воздали должное Сыну Неба. И в этом он поступил очень тонко: назначил Ли Гуан-ли цзянцзюнем по достоинству, а своей наперснице показал, будто сделал это по ее просьбе. Поистине великие везде и всюду удивляют своей мудростью!
Усердный Чжао Ши-чэн был назначен управителем войском, а Ли Чи и покоритель Лоулани и Гуши Ван Кой – предводителями войска. Ранней весной первого года эры тай-чу – года коровы[115] – шеститысячная конница, набранная в зависимых владениях, и несколько десятков тысяч молодых шэнбинов были направлены в Давань.
В том, что Давань будет покорена, никто из приближенных не сомневался. Ведь Сын Неба заранее предрешил исход похода, дав Ли Гуан-ли особый титул Эрши цзянцзюня – покорителя Эрши. Сын Неба и здесь поступил мудро: Ли Гуан-ли не может теперь возвратиться в Поднебесную, не взяв Эрши!
В самом начале похода в Гуаньдуне[116] появилась саранча. Короткими перелетами она двигалась на запад, затмевая солнце и съедая все на своем пути. На огромном пространстве не оставалось ни посевов, ни трав. Были съедены не только листья, но и кора деревьев. Кругом простиралась лишь голая, высохшая, пыльная земля. До самого Дуньхуана войско цзянцзюня вынуждено было идти по этой вымершей земле. В первые дни предсказатели судеб толковали нашествие саранчи как хорошее предзнаменование: войско Хань так же опустошит землю Давани. Но вскоре все сошлись на том, что это плохая примета. Были принесены жертвы, дабы предотвратить несчастье.
За рекой Яньшуй (Черчен), которую перешло войско, жители мелких владений, растянувшихся вдоль длинной дороги, запирались в своих городах и отказывались доставлять продовольствие непрошеным гостям. Города брались приступом, жители истреблялись. Но и ханьцы несли большие потери. Вести о жестокости шэнбинов с быстротой степных сайгаков летели впереди их войска. Жители уходили в горы, забирая с собой зерно, утоняя скот.
Поредевшее за лето войско Эрши цзянцзюня только к осени добралось до высоких стен крепости пограничного кента Ю. Город был расположен на крутых берегах рек Аксай и Кокшаал, там, где они сливаются. У Ли Гуан-ли не было сил для длительной осады крепости, Он решил взять город приступом.
* * *
Как только Камчи со своей женой Ботакуз въехали в крепость Ю, ворота поспешно закрылись. Чакиры торопливо поднимались на стены, в башни и к бойницам. Вечерело. Старики и дети укрылись в кибитках. Глашатаи призывали всех мужчин и женщин выносить из домов луки, мечи и пики.
– Поднимайтесь к бойницам! Двигайтесь к воротам! – кричали они.
Камчи оставил своих лошадей на знакомом постоялом дворе.
– Если останемся в живых, найдем их потом. Тогда и продадим, – сказал он жене.
– Хоть и дешевле, но надо было продать их в Селате. Понадеялись на барыш, оставили дома детей! Что с ними будет без нас? – отчитывала мужа Ботакуз.
– Не бойся! Если даже сорок лет день и ночь будет резня, умрет лишь тот, кому суждено Ахурамаздой.
– Чует мое сердце беду. Ночью я видела плохие сны.
– Сейчас не до твоих сновидений. Видишь, женщины идут к тем воротам, откуда мы вошли. Ступай с ними, а я поднимусь на стену. Встретимся возле наших коней.
Камчи исчез в толпе людей, разбегающихся в разные стороны по узким улочкам. Ботакуз неуверенно зашагала к воротам, держа в руках свой лук. В темноте вдруг послышался грохот, потом крики. Несколько человек упали замертво.
– Через стены бросают камни! – крикнул кто-то.
– Кто хорошо видит в темноте, поднимайтесь к бойницам! – раздался голос из башни над воротами.
Ботакуз поднялась по лестнице. За ней последовали еще несколько человек. Она увидела карабкающихся по стене, словно муравьи, вражеских солдат. Враг пробился и к воротам. Стрелы даваньцев сразили десятки шэнбинов, но они нисколько не ослабили натиск. Скоро у Ботакуз кончились стрелы. Она оглянулась по сторонам. У бойницы все, кроме нее, были убиты. Шэнбины уже взобрались на стену. Снизу слышались удары тяжелого бревна по воротам, треск ломающихся досок, крики людей. «Враг ворвался!» – поняла Ботакуз. Она кинулась к лестнице и начала поспешно спускаться вниз. Не успела коснуться ногой земли, как сверху опрокинули лестницу. Ботакуз сорвалась, полетела вниз, по у самой земли кто-то грубо схватил ее и прижал к себе. В грудь уперлось что-то твердое, видимо, рукоятка меча.
Ботакуз извивалась и отбивалась, пытаясь вырваться, но безуспешно. Двое ханьцев связали веревкой ее руки и ноги и потащили в сторону от разгорающегося в нескольких шагах боя.
Ночью шэнбины, идя по трупам своих товарищей, заняли несколько улиц, но сопротивление горожан еще не было сломлено. На рассвете сеча разгорелась с новой силой. Ли Гуан-ли со своей свитой наблюдал за резней с крепостной башни, возвышающейся над городом. Под самой башней, где они стояли, завязался рукопашный бой. Рослый, коренастый даванец в латах и шлеме, держа в левой руке щит и защищаясь им от ударов шэнбинов, длинным копьем, зажатым в правой руке, гонял их из стороны в сторону, как пастух овец. На глазах ханьских предводителей он проткнул копьем нескольких солдат, когда же оно сломалось, даванец вытащил из ножен меч. Шэнбины кинулись на него и окружили со всех сторон. Щит стал бесполезным. Даванец с силой бросил его в нападавших и опрокинул одного из них. Взявшись обеими руками за рукоятку меча, смельчак в резком броске свалил еще троих шэнбинов. Он упал лишь тогда, когда его грудь пронзила стрела из дальнобойного самострела.
К полудню сеча окончилась. Небольшой пограничный кент Ю был захвачен. Почти всех его жителей перерезали. Улицы, дворы, арыки были завалены трупами даваньцев и убитых в схватке шэнбинов. Обходя город в сопровождении свиты и большой охраны, цзянцзюнь Ли Гуан-ли невольно остановился у одного дома. Возле двери лежал разрубленный мечом мальчик лет пяти, а рядом застыли трупы двух шэнбинов и женщины, видимо, хозяйки дома и матери ребенка. Руки женщины сомкнулись на горле шэнбина. Даже смерть не смогла их расцепить. Из груди другого шэнбина торчала рукоятка даваньского кинжала. «Они зарубили мальчишку, а мать убила шэнбинов и сама погибла! – подумал цзянцзюнь. – Как она, женщина, могла справиться с двумя мужчинами?»
Ночью Ли Гуан-ли долго не мог заснуть от тревожных дум. Можно ли покорить страну, где один сражается против десяти, где даже женщины убивают шэнбинов? Дошли только до пограничного города, а уже не осталось и половины войска! Что же делать?
* * *
Бывший вор Жэн Чэ командовал в схватке десятью шэнбинами, такими же, как и он, помилованными преступниками. Это он захватил Ботакуз, но через минуту был ранен в живот, и ему стало не до красивой пленницы. Он приказал своим шэнбинам запереть Ботакуз в темной, внутренней комнате, чтобы никто из посторонних не заметил ее, и хорошо кормить, дабы женщина оставалась такой же красавицей.
Дворик, отведенный для десятка Жэн Чэ (у него осталось всего шесть человек), находился по соседству с домом, где расположились толмачи. Среди них были гаогюйцы, хунны и несколько грамотных ханьцев, изучающих языки гаогюйцев и даваньцев. Главный толмач гаогюец Юлбарсбилка, высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти – тридцати шести, узнав о пленнице, решил посоветоваться с ханьцем Ань-ином:
– Мои люди заметили спрятанную даваньскую красавицу…
– Где?
– В том дворе.
– Что ж, ты давно мечтаешь найти себе жену из своих…
– В том-то и дело. Если попытаться упросить цзянцзюня…
– И я пойду помогу тебе!
Среди личной стражи цзянцзюня был знакомый буцуй – охранник, но и он не сразу пропустил толмачей к Ли Гуан-ли. Скрывшись за дверью, он долго упрашивал там кого-то, наверное начальника охраны, и, вернувшись, сказал:
– Пройдите!
Входя в резные двери дворца бывшего кентского бека, они подивились красочным изображениям коней, оленей и архаров. Цзянцзюнь сидел в большой комнате, где раньше бек принимал жителей кента. Обычно сосредоточенный, уравновешенный, Ли Гуан-ли выглядел в тот день рассеянным, уставшим, словно страдающим от бессонницы. Не нем был надет переливающийся желто-зеленоватыми оттенками стеганый шелковый халат, перехваченный в талии богатым поясом. Вошедшим показалось, что цзянцзюнь дрожит от озноба.
Юлбарсбилка и Ань-ин поклонились цзянцзюню.
– По какому делу?
– У десятника даваньская полонянка. Хочу на ней жениться. Если прикажете ему…
– Отобрать хочешь?
– Дам сбереженное золото…
– Она из местных. У нее можно лучше научиться языку даваньцев, – вклинился в разговор Ань-ин.
– Значит, одному из вас она будет женой, другому – учительницей! Так, что ли?
– Да, так! – ответил Ань-ин.
– Десятник из осужденных или конник?
– Из осужденных! – ответил Ань-ин и осекся. Ведь он и сам такой же…
– Хорошо, забирайте ее.
Оба толмача поняли, что им повезло: если бы пленница была в руках конника, цзянцзюнь не разрешил бы ее отобрать, чтобы не обидеть шэнбинов, набранных из зависимых владений. Какая удача, что она в руках ханьца-преступника!
Сяовэй, следящий за исполнением указаний цзянцзюня, вместе с толмачами и двумя шэнбинами направился во дворик, где была спрятана женщина. Они поспели вовремя. Жэн Чэ с еще двумя шэнбинами тащили куда-то пленницу. Она отчаянно отбивалась. Платье на ней было изорвано, и сквозь прорехи виднелось белое тело. Увидев людей из охраны цзянцзюня, шэнбины в нерешительности остановились. Ботакуз посмотрела на вошедших испуганными, ничего не понимающими глазами.
– Сестра, мы тебя спасем! – торопливо сказал Юлбарсбилка по-даваньски.
Ботакуз не сразу поняла смысл его слов, но сам звук родного языка приободрил ее, она словно очнулась от кошмарного сна и заплакала.
– Полонянка будет у толмачей, она нужна им. Это приказ цзянцзюня! – сказал сяовэй.
– Не отдам! Я сам пойду к цзянцзюню! Это моя добыча! – сжал кулаки Жэн Чэ.
– Иди, если не боишься потерять голову. За ослушание лишаю тебя звания десятника! – Сяовэй тут же назначил на место Жэн Чэ другого.
– Забирайте ее! – сказал новый десятник, поворачиваясь к толмачам.
– Пойдем с нами, сестра, – позвал Юлбарсбилка и слегка подтолкнул Ботакуз, кивая на дверь.
Юлбарсбилка и Ань-ин привели Ботакуз к себе, в небольшую комнату. Ботакуз ждала, когда ей скажут, что теперь она может идти домой. Ей дали умыться, принесли новую одежду из ханьского шелка. Она отказалась надеть ее. Юлбарсбилка с трудом подыскал поношенное даваньское платье из буза – грубого, похожего на рогожу материала.
– Когда вы отпустите меня? – в упор спросила Ботакуз своего спасителя.
– Не торопись. Все равно на дороге тебя задержат такие же негодяи, как те. Я сам отвезу тебя домой, когда мы поедем в Эрши.
– Отпустите меня в город. Я должна найти мужа.
– Это невозможно! Не осталось в живых ни одного вашего мужчины.
– Все равно. Я поищу хоть его труп, – плача просила Ботакуз.
– Все мертвые брошены в Кокшаал!
– Негодяи! Ахурамазда накажет вас за это! Пусть гнев его падет на ваши головы!
– Ты думаешь, что Ахурамазда имеет власть над чинжинами?
– А кто ваш бог?
– Кок Тенгри.
– Это и наш бог!
– Потому я и спас тебя, что мы свои!
– Почему тогда вы с ними?
– Потом поймешь. Я уйгур. Чинжины называют нас гаогюйцами. Там, где я родился, живут и чинжины. Я знаю их язык с детства. Поэтому они взяли меня толмачом.
– Где ваша жена и дети?
– У меня их нет. Я никогда не был женат. Всю жизнь мечтал жениться на женщине из своих. Вот и нашел тебя!
– Так вот, оказывается, почему вы вырвали меня из рук тех негодяев, а теперь не отпускаете домой! Нет, никогда этого не будет! Ох, дети мои! Наверное, плачете, ждете меня! А я здесь… Но скоро я вырвусь из этой клетки и буду возле вас! Ахурамазда, помоги мне, спаси, дай силу вырваться отсюда!
– Успокойся. Без моей помощи тебе отсюда не вырваться, – стараясь произносить слова точнее, сказал Юлбарсбилка. – Если хочешь увидеть своих детей, то слушайся меня. Я желаю тебе добра.
– Я не буду ни вашей, ни чьей бы то ни было женой!
– Ты молодая. Муж убит. За кого-то ведь выйти надо…
– Умру, но не будет этого!
– Хорошо, я подожду. Ты успокойся и подумай. Но не смей выходить со двора. Схватят тебя и растерзают, как кролика. Пока мы будем спать с тобой под одной крышей, как будто на одном ложе, чтобы чинжины считали тебя моей женой. А то… Видишь, сколько тут охотников до красивых женщин…
Ботакуз умолкла. Юлбарсбилка бросил на войлок стеганое одеяло и, закутавшись в халат, лег. Ей он оставил шелковое одеяло. Лучина, догорев, погасла. Ботакуз с опаской поднялась на ноги и на цыпочках подошла к боковому лазу в верхней части глинобитной стены. В холодной ночи одиноко светилась безучастная к судьбе людей луна. Никогда еще она на казалась Ботакуз такой бледной, хмурой. Женщина с тоской подумала, что дети ее, и дочь, и сын, в далеком горном ауле тоже, наверное, смотрят на эту луну и плачут. А может, старик свекор уже уложил детей спать, накинул на них свой обтрепанный тулуп… Где сейчас Камчи, где безмерно любящий ее муж? Неужели он действительно погиб и тело его унесла холодная река далеко-далеко? Неужели никогда больше не увидит она его? И станет женой этого невозмутимого уйгура? Оказывается, он спас ее не из жалости, а для себя! Так бы и убила его и пешком пошла домой, к своим малюткам, но… но этот противный уйгур прав. Ей не выйти отсюда. Хорошо, что у него рыбья кровь и он оставил ее в покое. А то она убила бы его… Ну а что было бы потом? Она никогда не увидела бы ни детей своих, ни мужа, если он жив, ни своего аула!
Луна скрылась из виду, и в комнате стало еще темнее. Ботакуз почувствовала, что ее знобит. Кент Ю высоко в горах, здесь осень наступает раньше. Ботакуз присела в противоположном от лаза углу. Бесконечные волнения, пережитые ею в эти дни, страх, что ее обесчестят взявшие ее в плен ханьцы, не давали ей спать все последние ночи. Только днем она решалась чуточку подремать, а по ночам сидела, не сомкнув глаз. Усталость начинала сказываться. Хотя и нельзя было верить этому гаогюйцу, все же здесь, при пом, ее страх ослаб. Незаметно Ботакуз заснула, сидя в углу. Проснувшись утром, она обнаружила, что заботливо укрыта шелковым одеялом. Гаогюец смотрел на нее ласковыми главами, но ей он был противен.
Глава четырнадцатая
ВОЙНА НАЧАЛАСЬ БЕЗ СРАЖЕНИЯ
В эти дни ихшид Давани собирался посетить плотину, распределяющую воду горной речки Сох. Там, рядом с плотиной, названной в его честь Мугкурганом, построен большой курган с высокими насыпными стенами. У плотины дежурят ясаулы, чтобы наводить порядок при распределении воды между двумя депарами. Раньше часто возникали ссоры, случались драки, даже убийства из-за воды. После того как были построены плотина и курган, распри вроде бы прекратились. Мугува считал это своей заслугой.
Оставив в Эрши наследника престола, своего младшего брата Нишана, Мугува в сопровождении свиты из знатных беков отправился через кент Мугуглан в депары, расположенные в западной части Давани. Он собирался осмотреть строящиеся арыки и дамбы. Одновременно это посещение должно было показать близость ихшида к народу. Ведь любой повелитель старается изображать себя отцом для своих подданных. Даже жестокости и вопиющие несправедливости обычно преподносятся как необходимые меры, принятые в интересах большинства людей, во имя их благополучия и спокойствия.
