Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
Дунго кивнул слуге. Тот вышел и вернулся с двумя шэнбинами. Ань-ина увели. На следующий день вместе с драгоценностями, золотом и десятком рабов Дунго подарил Ань-ина казне – то было его приношение двору за этот год. Тут же всем несчастным татуировали иглами зеленые круги вокруг глаз. Так Ань-ин стал ту-ну[57].
* * *
Гун-сунь Хун, докладывая У-ди о возвращении посольств, тщательно подбирал слова, чтобы не задеть самолюбия Сына Неба.
– Жители владения Куньмин и другие горные племена не имеют своего государя и оттого склонны к грабежам и убийствам.
– Когда Наньюэ и Миньюэ окажутся в Поднебесной, эти горцы станут послушными! – тихо произнес У-ди. – Сейчас они хотя и близко, за горами, но дорога к ним дальняя.
– Близкорасположенный дальний сосед, – словно выражая думы Сына Неба, сказал Гун-сунь Хун.
– Пусть пока наши посольства доберутся до Шеньду через Дася.
Глава шестая
ДНЕВНОЙ ПУТЬ СОЛНЦА
Непрочна, изменчива судьба человека в Поднебесной. Даже самые знатные не чувствуют себя в безопасности от испепеляющего гнева повелителя. Трудное испытание выпало и на долю Чжан Цяня. Сын Неба назначил его на должность сяовэя[58] и послал под предводительством известного военачальника Вэй Цина против хуннов, на север. Чжан Цянь хорошо знал дороги с обильными травами и водой, что помогло войску успешно продвигаться в глубь хуннских земель. Одновременно на хуннов двинулось войско другого опытного полководца – Хо Цюй-бина. Хунны были вынуждены отступить далеко на север, оставив большую часть своих земель. За заслуги в этом походе Чжан Цянь был удостоен княжеского титула бованхоу.
В следующем году бованхоу Чжан Цянь вместе с предводителем войска Ли Гуан-ли из Юбэйпина[59] снова отправился в поход против хуннов. Ли Гуан-ли и Чжан Цянь должны были подойти с двух сторон и взять хуннов в тиски. На пути движения отряда Чжан Цяпь встретил лошадь со спутанными передними и задними ногами, увидел торчащие из земли головы волов и баранов. Он знал, что такими средствами хуннские шаманы навлекают несчастье на неприятельское войско. Чтобы не подвергать себя опасности и обернуть козни хуннов против них самих, Чжан Цянь свернул с дороги, пошел обходным путем и прибыл в назначенное место с опозданием. В результате у отрогов Хингана Ли Гуан-ли попал в окружение и был наголову разбит. Чжан Цянь еле спасся, потеряв большую часть своего войска.
Сын Неба был настолько разгневан, что решил сам – может быть, впервые за все время своего царствования – объявить кару преступнику. У-ди приказал привести к нему закованного в кандалы Чжан Цяня и, не спросив его ни о чем, произнес:
– Продавшемуся родичам своей жены отсечь голову и выбросить ее за пределы Поднебесной! Тело отдать собакам, как это делают, по его же рассказам, в Самоцзяне[60].
У-ди сказал это повелительно, но не повышая голоса. Он осудил Чжан Цяня на смерть так же хладнокровно, как до того награждал его чинами и званиями.
Новый чэнсян Бу Ши чуть приподнялся, чтобы дать знак вызвать палача.
– Палач подождет! – сказал Чжан Цянь спокойно. Чуть повернув голову, он впервые посмотрел прямо в глаза Сыну Неба.
Чэнсян встрепенулся, опасаясь, что обреченный на неминуемую смерть Чжан произнесет что-нибудь дерзкое, недозволенное. Раз Сын Неба сказал, Чжан Цянь должен умереть. Не было еще случая, чтобы Сын Неба отменил свой приговор!
– Только одно слово. Потом пусть…
– Говори!
– В двадцать первый раз я стою лицом к лицу со смертью. Я не боюсь смерти. Умереть по велению владыки Поднебесной – честь для меня. Хуже было бы истлеть в темнице у сюнну или быть сброшенным в пропасть в горах Усунь…
– Это известно!
– Умоляю выслушать мой рассказ о том, о чем я не успел сообщить ранее. Дальше Аньси, дальше Тяочжи лежит страна Лицзянь[61]. Об этом я слыхал от купцов в Дася. Сопоставив и проверив все то, что мне говорили, я пришел к выводу: Лицзянь – большое государство. По словам путешественников, Лицзянь уже завоевал все тамошние земли вплоть до Безбрежной воды[62], в которую заходит солнце. Ныне все Западное море, где суда от берега до берега плывут три месяца, Лицзянь превратил почти во внутреннее озеро. Восходная сторона Лицзяня вот-вот соприкоснется с закатными землями Аньси. Владыка Лицзяня может напасть и на земли Аньси. Люди Лицзяня похожи на нас, но они чуть выше ростом, поэтому Лицзянь можно назвать Дацинем[63]. Хань и Дацинь – две великие державы!
Чжан Цянь сглотнул слюну. Бу Ши в изумлении ждал, чем кончится разговор с проклятым послом. Но У-ди сидел неподвижно.
– Дацинь, – продолжал Чжан Цянь, – постепенно подчиняет себе все мелкие и большие племена и государства от заката солнца в сторону восхода!
– Мы на восходе солнца, а они на закате его! Значит, солнце проходит за день путь от Чжунго до Дациня! – вдруг проговорил У-ди.
Бу Ши еще более изумился. Еще не было случая, чтобы Сын Неба вступил в разговор с простым смертным. Любое сообщение он выслушивал спокойно и невозмутимо, ничему не удивляясь, и лишь спустя некоторое время, обдумав его, выносил решение. Обычно его речь сводилась к «да» или «нет», иногда это была краткая фраза из нескольких слов. Давая указания по незначительным или сомнительным вопросам, он ограничивался кивком головы или многозначительным взглядом…
Чжан Цянь следовал мудрому правилу: не выкладывать все сведения сразу, чтобы не превратиться в опорожненную посуду, которую не жалко выбросить. Самый главный вывод, самые важные слова он приберег на конец:
– Необходимо направить все наши усилия на Запад! Если мы будем медлить, Дацинь приберет к рукам и Аньси! Большая часть дневного пути солнца должна принадлежать нам. Длинный путь[64] должен быть нашим.
И вновь Чжан Цянь почувствовал, что он мыслит одинаково с самим Сыном Неба. А то, что один из них восседает на золотом троне и вершит судьбами людей, а второй стоит перед ним с закованными в кандалы руками, не имеет сейчас никакого значения, отступает на задний план перед теми великими делами, которые им предстоит свершить.
Новое сообщение Чжан Цяня смягчило У-ди. Разумеется, Чжан – виновник военного провала, но сейчас он вновь напомнил о себе как о ловком и умном лазутчике. Значит, назначение Чжан Цяня военачальником было ошибкой, его следовало использовать иначе. Безусловно, не может быть и речи о признании этой ошибки! Сын Неба не ошибается!..
У-ди встал и молча покинул зал. Чэнсян, замешкавшись, неуверенно произнес:
– Побудьте пока в помещении рядом с начальником караула. Пусть он снимет кандалы с ваших рук. Не выходите из дворца!
Бу Ши понял, что Сын Неба не отменит прямо своего приговора, но казнить Чжана он не намерен. А найти достойный выход из этого положения – это уж дело его, первого советника!
Минуло несколько месяцев. Началась небывало морозная зима первого и второго года эры юань-шоу[65]. С отобранных у хуннов северных земель беспрерывно поступали вести о том, что шэнбины не выносят морозов, из-за нехватки фуража усиливается падеж лошадей и другого скота. В одном из донесений какой-то наглый сяовэй жаловался: «Хорошо, что сюнну не нападают на нас, сейчас их небольшой отряд может рассеять нашу тысячу!» Даже У-ди не остался равнодушен к такой вести.
На один из последних дней зимы, когда сильные морозы кончились, был назначен редко проводимый имперский совет. Во дворце Вэйянгун собрались самые важные сановники: дахунлу – начальник посольского приказа, юйши да-фу – главный цензор, дасыма – главнокомандующий, начальник военного приказа, цзянвэй – военачальники, чжу-хоу – владетельные князья, а также чиновники с дощечками для записей за поясом. Цель совета подробно изложил чэнсян Бу Ши. Он долго говорил о суровой зиме в северных землях, о падеже скота и трудностях со снабжением войск, но не решился огласить донесение наглого сяовэя. Умолчал он и о главной причине, по которой было временно приостановлено дальнейшее продвижение шэнбинов на север. А истинной причиной оказалась нехватка быстрых коней, на которых можно было бы догнать хуннов в бескрайних северных степях. Это было известно лишь немногим участникам совета, в основном военачальникам. От всех остальных это тщательно скрывалось, чтобы слухи не дошли до длинных ушей хуннов.
– Север слишком суров. Нам нужен Запад с мягким климатом и обильными кормами, – заключил Бу Ши.
Высказались еще несколько человек. В конце совета У-ди произнес лишь две короткие фразы:
– Сюнну получают подмогу с Запада. Мы отсечем им правую руку! – В этих нескольких словах была определена суть политики ханьской империи на долгие годы вперед.
– Надо начать с покорения мелких владений сюнну, лежащих к западу от Лунси! – пояснил Бу Ши сокровенные мысли Сына Неба.
Чэнсян открыто говорил о походе в страны Запада, чтобы успокоить восточных хуннов, которые враждовали из-за престола со своими западными сородичами.
Спустя несколько дней копыта коней шэнбинов, двигавшихся на запад, уже топтали и смешивали с землей еще не растаявший местами снег. Войско Хо Цюй-бина на северо-западе Ордоса, в районе пограничной крепости Шофан, миновало Чанчэн[66] и внезапно напало на хуннов. Их западные аймаки начали откатываться вдоль Южных гор – Наньшаня. Хунны были отрезаны от своих южных союзников – цянов в Тибете.
Одновременно с продвижением войск тайные лазутчики ханьцев старались еще более разобщить племена западных и восточных хуннов и тем самым ослабить их сопротивление.
За три года хунны не только были вытеснены с большей части своих исконных земель, по и лишились торговых связей с южными оседлыми пародами, от которых они получали зерно и ремесленные изделия в обмен на скот.
Отобранные у хуннов земли, от Лунси до Соленого озера, были объявлены ханьским владением. Затем к империи присоединились области Цзюцюань, а вскоре, одна за другой, Увэй, Чжанье и Дуньхуан. Эти земли заселялись ханьцами, осужденными за преступления. Озеро Лобнор стали называть Пучанхай. Были построены крепости Юймэнгуань и Янгуань. Чтобы закрепиться на завоеванных землях и подготовить новые захватнические походы на запад, было продолжено строительство Чанчэн. Но это было только начало. Ведь пока лишь незначительная часть дневного пути солнца была присоединена к Поднебесной! Аппетит Желтого дракона разгорался!
Глава седьмая
ИСПОВЕДЬ У ДЛИННОЙ СТЕНЫ
– Уж третий или четвертый день еда не похожа на прежнюю, вроде повкуснее стала. Что случилось? Не объедки ли свои бросают в наш котел надзиратели? Или ты кладешь в варево кости сдохших сюннуских лошадей? – насмешливо говорил моложавый на вид человек повару, принесшему похлебку работающим на строительстве Длинной стены.
– Мы нашли дармовое мясо! По ту сторону дороги водятся черепахи, вот и бросаем в котел по три-четыре штуки. Ешьте на здоровье, ханьцы!
– Называй нас, Сяо Тан, как положено! Нечего величать ханьцами или циньцами, говори прямо: «негодяи»[67]! Мы и на мужчин сейчас не похожи, еле волочим ноги. Можешь, не боясь, приводить сюда жену.
– Вы делаете ей пакости, а она пошла ловить для вас черепах…
– Поберегись надзирателя! Твоя кобылица помахивает хвостом перед ним, а на нас брыкается обеими ногами.
– Постыдился бы говорить такие непристойности! Она гнушается и его!
Недавно прибывшие сюда люди с удивлением слушали этот странный разговор. Они не знали ни грубияна, ни повара. Откуда у него жена? Об этом неизвестно и многим старожилам. Им не до того.
Сяо Тан принялся молча собирать посуду. Засвистели плети надзирателей, возвратившихся после полуденной трапезы, возвещая начало работы.
Все в мире – и счастье, и горе – познается в сравнении. Осужденным ханьцам, страдающим от непосильного труда и оскорблений, их участь вовсе не казалась совершенно беспросветной. Ведь они могли быть казнены палачом за свои преступления, а вместо этого оставлены в живых и посланы сюда. Здесь они получили даже некоторую свободу: живут в землянках и передвигаются без конвоя, некоторые даже женились на рабынях и лепят хибарки из камыша и глины. Зато пленные хунны, цяны, юечжи, превращенные в государственных рабов, работают день и ночь под охраной шэнбинов. Им дают лишь наспех перекусить и чуточку вздремнуть – тут же, прямо под стенами, – и снова поднимают на работу, а в землянки пускают только зимой и в дождливые ночи.
Управители и надсмотрщики спокойны, их не волнует, что пленные или осужденные ханьцы могут сбежать. Пусть попробуют! Такие случаи были, но сбежавший либо погибал от голода, либо попадал в руки шэнбинов, растянувшихся вдоль всей дороги цепями, а то и просто вынужден был вернуться назад, и его тут же при всех живьем замуровывали в сооружаемой Длинной стене. Остается одно: работать и работать, а когда придет время – умереть. Могила всегда под рукой: Длинная стена строится так, что в середине оставляются проемы для заполнения щебнем, глиной – чем попало. Разумеется, и трупами погибших строителей.
В последние недели «привилегии», которыми пользовались ханьские строители, были сведены на нет. Им уже не позволяли отходить от стены, здесь же, на месте, выдавали просо и воду из-под сваренного риса. Строительство велось непрерывно, днем и ночью. Лето надо использовать сполна, это повеление самого Сына Неба.
Пока повар Сяо Тан собирал посуду, люди принялись за работу. Но один ханец, несмотря на брань надзирателей, не поднялся с места. Он не пошевелился, даже когда его начали пинать ногами.
– Сдох, наверное! – громко сообщил надсмотрщик старшему надзирателю, стоящему шагах в двадцати.
– Сбросьте его! Будет хорошим примером притворщикам, – спокойно приказал тот.
Один надзиратель взял беднягу за плечи, другой – за ноги…
– Пусть сами «негодяи» сделают это! – вновь раздался голос старшего.
Среди работающих началась перебранка:
– Идите кто помоложе.
– Ну, давайте, иначе и нам несдобровать…
– Может, он уже умер?
– Нет еще, у него такая болезнь.
– Какая там болезнь! Человек истощен. Он и до обеда не мог работать, прятался от надзирателей.
– Надо сбросить его. Все равно он уже не работник…
– Значит, будет только обузой…
– Да! Еду дают по числу работающих. Если мы оставим его, он будет есть нашу похлебку.
– Не будьте зверьми! Пусть это делают сами надзиратели.
– Небо накажет нас, если мы так поступим. Придет и наш черед.
Перебранка усилилась. Откуда-то появился шэньту – управляющий работами. По его указанию двое надзирателей втащили больного на стену и, раскачав, сбросили в яму. Послышался слабый вскрик. Спустя некоторое время яма заполнилась щебнем и глиной…
Когда управляющий удалился, надзиратели, скаля зубы, вновь заработали плетьми:
– Если бы не шэньту, закопали бы еще двоих-троих! Ям на всех вас хватит!
– Значит, здесь нужно еще много людей! Поэтому и не закопали! – тихо произнес один из строителей. И действительно, через несколько дней из внутренних областей Чжунго стали прибывать все новые и новые сотни осужденных. Из их рассказов узнавали, что почти все они за самые незначительные провинности были приговорены к смерти, но тут же помилованы и отправлены сюда. Для прибывающих начали рыть много новых землянок. По всему было видно, что в эту зиму строительство Длинной стены будет вестись, как и летом, днем и ночью.
Сяо Тану с женой приходилось теперь готовить пищи вдвое больше. Им дали в помощь одного старика, который уже не в силах был таскать землю на стройке. Старик поведал Сяо Тану свою грустную историю.
– Родом я из далекого Ляодуна[68]. Жена и дочь остались там, если еще живы. Я давно потерял надежду увидеть их. Вот уже десять лет как я ту-ну!
– Значит, у вас были и дом, и земля? – спросил Сяо Тан.
– Да, были. Год я пролежал больным. Землю засеяли соседи за издольщину. На нашу долю урожая мы, три человека, не могли прожить. Я попал в долги, старался на следующий год выплатить их, но они увеличились вдвое. Ростовщик отобрал у меня за долги половину земли. Через год он пришел ко мне и опять стал требовать те же деньги. Я не понял, о чем он. Он показал планку бамбука и говорит: «Вот здесь отпечатки твоих пальцев!» Я удивился: «Ты же отобрал за них половину моей земли!» Он ответил: «То были старые долги, а это – новые!» Я понял, что ростовщик тогда выбросил в огонь не мое долговое обязательство, а какой-то простой бамбук! Теперь он угрожал отобрать оставшуюся часть земли и хибарку. Правда, она была получше, чем у других: я же был самым умелым каменщиком в нашем селении. Что было делать? Если он отнимет наш дом и последний клочок земли, куда мы все пойдем, как будем жить? Я решил: пусть со мной случится что угодно, но жену и дочку спасу! Однажды ночью я прокрался в дом к ростовщику, чтобы украсть долговую планку. Меня схватили, превратили в ту-ну и отправили на Чанчэн. За десять лет, работая то там то здесь, я добрался до здешних мест. Кроме меня, никто из простых ханьцев, наверное, не видел Чанчэн от начала до конца!
– Какая Чанчэн длиннее, старая или новая?
– Конечно старая! – ответил старик, бросая хворост в огонь. – Длина старой Чанчэн – от Ляодуна, моей родины, до Цзиньчэна – около десяти тысяч ли. Новая Чанчэн – от Цзиньчэна до Дуньхуана – не более четырех тысяч ли.
– Наверное, Чанчэн строят со времен сотворения мира! Хорошо, что у меня нет детей, а то и они всю жизнь строили бы! Можно подумать, что все мы, ханьцы, созданы небом для строительства этой стены! – задумчиво произнес Сяо Тан.
– Если хочешь, я расскажу тебе то, что слышал о строительстве Длинной стены.
– Хорошо. Подождите только, пока я налью в котлы воду.
– Сразу после того, как Цинь Ши хуанди основал империю, – заговорил старик, – он начал соединять и удлинять крепостные стены, имевшиеся ранее[69] на северных границах царств Янь, Чжао и Цинь. Он направил туда триста тысяч шэнбинов и в шесть раз больше рабов. Никто не считал, сколько их погибло за десять лет, пока строилась стена. Трупы засыпали землей тут же, в стене, недаром говорят, что Длинная стена поднимается на костях тех, кто ее строил… Высота ее – в шесть человеческих ростов, а ширина такая, что по ней могут проехать рядом пять-шесть всадников. Через каждые сто – сто пятьдесят шагов устроены бойницы. Проходов в стене немного, и они тщательно охраняются. Через них шэнбины уходили на войну с сюнну и возвращались с добычей…
Сяо Тан слушал старика не перебивая и, когда тот умолк, спросил:
– Выходит, что и нынешний Сын Неба строит дорогу так же, как первый император?
– Да, нынешний владыка-государь учился, видимо, у Цинь Ши хуанди, – понизив голос и оглядываясь по сторонам, сказал старик. – Он так же закапывает людей в стену…
Беседа прервалась. Каждый, размышляя о своем, молча занимался делами. Старик, ворочая головни, исподлобья взглянул на Сяо Тана. Он затруднился бы определить возраст этого измученного, бледного человека. Глубокие морщины – неизгладимый след тяжелой жизни – не могли скрыть того, что Сяо Тан был когда-то красивым юношей.
– Ты ничего не рассказал о себе, – ласково упрекнул его старик.
– Расскажу… – ответил Сяо Тан. – Сейчас я вернусь.
Видимо, он что-то сказал жене, потому что та перестала подходить к котлам, возле которых уселись старик и ее муж.
– Когда мне исполнилось двенадцать лет, – начал Сяо Тан, – отец отдал меня ростовщику за долги.
– Ах эти проклятые долги! – так и затрясся старик. – Они всех ханьцев превратят в ту-ну!
– Когда ростовщик приехал за мной, – продолжал Сяо Тан, – отец куда-то исчез. Наверное, он побоялся не сдержать себя. Ведь я был единственным сыном и последним ребенком у родителей. Мать и сестры плакали, причитали. Всхлипывали и соседки. Весь наш двор наполнился криками женщин. Их рыдающие голоса до сих пор звенят в моих ушах. Как вспомню этот день – сердце замирает.
– Ты прости меня, сынок, что я заставил тебя вновь переживать это…
– Ничего… Мне и самому захотелось вам рассказать. Вы ведь тоже вспомнили свой черный день! Так вот: ростовщик продал меня на рынке. Новый хозяин увел меня к себе, в соседнюю область. У него было около двух десятков рабов. Мужчины работали в поле, а женщины ткали шелк. Может, потому, что я был маленьким, хилым и выглядел моложе своих лет, меня приставили к домашней работе: я таскал воду, колол дрова, поливал цветы, нянчился с малышами. Когда они бегали за своими матерями, крича: «Мама, мамочка!» – я тоже вспоминал мать. Но что было делать?
У хозяина было четыре невестки и три дочери, две из них еще не вышли замуж. Наверное, я понравился молодым хозяйкам, потому что каждая из них старалась, чтоб я обслуживал больше всего ее. Это заметили хозяин и его сыновья, и меня перевели из дома в сарай, где жили взрослые ну. Я начал работать вместе с ними на поле, полол капусту, морковь. Прошло немного времени – и меня привели к хозяину. Он заново, как при покупке, но еще внимательнее осмотрел меня, потом кивнул пожилому слуге. Тот меня умыл, хорошо накормил и провел в соседнее помещение. Он погладил рукой мои волосы и поцеловал в лоб. Я удивленно взглянул в его лицо и заметил, что на глазах у него выступили слезы. Мое удивление возросло. Он дал мне выпить глоток темно-желтой жидкости, и у меня закружилась голова. Что было потом, не помню. Придя в себя, я почувствовал сильную боль между ног и, открыв глаза, увидел, что лежу на подстилке. Возле меня, понурив голову, печально сидел старый слуга. Он сказал: «Только не шевелись, скоро все пройдет. Я тоже пережил это сорок лет тому назад». Я понял: меня выхолостили! Потому старик и пожалел меня перед тем, как лишить мужского достоинства. С тех пор я был обречен всю жизнь заниматься домашними работами, как женщина. Я рыдал несколько дней подряд, но сколько ни горевал, все еще, оказывается, не представлял себе полностью весь ужас того положения, в которое я попал.
Помню, что в последний год перед тем, как это со мной случилось, девушки и молодые женщины стали казаться мне какими-то таинственными, манящими. Позднее я понял, что во мне начал рано пробуждаться мужчина. Но теперь я стал каким-то окаменелым: когда касался тела женщины, не пробегала по мне, как прежде, дрожь. Оказалось, что невестки хозяина выбрали меня для выполнения домашних работ из-за того, что я был красивым и приятным подростком. Хозяин, исполняя их желание, отдал меня им, приняв необходимые меры предосторожности. Постепенно я так привык жить среди женщин, что порой забывал, что когда-то был мужчиной. Я стал послушным слугой. Голос, повадки, походка незаметно сделались у меня такими же, как у женщин, – они говорили об этом мне, подшучивая надо мной. Но невестки все равно иногда посматривали на меня как на мужчину, проходя, нарочно задевали меня то грудью, то задом. Эти шалости напоминали мне, что я не способен ни на какое действие, подобающее мужчине, и от обиды я всхлипывал ночами на своем ложе. Но и это, оказывается, было не самое страшное. Позже мне стало еще хуже.
Минуло четыре года. Мне исполнилось восемнадцать, когда в доме хозяина произошли два события, близко коснувшиеся меня. Пожилой слуга скончался. Я лишился единственного близкого мне человека и долго горевал. Все его обязанности перешли ко мне. Купать женщин тоже поручили мне. Снова, но уже больнее, чем прежде, я осознал свое положение и еле превозмогал горечь унижения.
А потом случилось вот что. Пятый сын хозяина – последыш, косой урод со смрадной язвой на шее – женился на шестнадцатилетней статной девушке. Глаза у нее были черные-черные, с поволокой. «Как она будет жить с этим выродком?» – жалели ее старшие невестки. А у меня вместе с жалостью пробудилась сильная зависть: неужели он будет прижиматься к ее серебристому телу, а я так и останусь корчиться в слезах на своей вонючей подстилке? Я успокаивался, лишь говоря себе: «Дурак, ведь ты все равно ничего не можешь сделать!»
Когда настал очередной день купания женщин, новая невестка, стесняясь, начала раздеваться. Я не верил своим глазам! Такой красивой женщины я никогда не видел! Талия тонкая-тонкая, бедра как литые, груди будто две спелые ароматные груши… Я с жадностью разглядывал ее тело, и она, смущаясь, отвела глаза в сторону. По моему телу вдруг пробежала приятная дрожь, сердце начало стучать чаще. Как счастливы мужчины, горящие буйной страстью к женщине! Увы, у меня это продолжалось только одно мгновение… Я взял черпак, стал лить воду на ее плечи, руки, ноги, бедра и осторожно тереть ее тело. При этом я заметил, что она тоже слегка вздрогнула, но ответная дрожь по моему телу больше не прошла.
После этого случая я стал нетерпеливо ждать дней купания. Каждый раз, искупав молодую женщину, я потом всю ночь горевал от обиды за свою судьбу. Другие женщины, конечно, заметили, что новую невестку я купаю дольше, чем их. Чтобы не слушать их колкостей, а главное – из-за боязни, что они донесут хозяину и тогда мне не избежать наказания, я всячески старался скрыть свое пристрастие. Все равно случилась беда. Новая невестка уже не стеснялась меня, была со мной ласкова, игрива. «Какое ей дело до меня? – думал я. – Ведь и она знает, что я скопец!» Потом я понял, что, хотя тело ее и принадлежит ненавистному мужу, все ее чувства и мысли со мной. Глаза выдавали ее. И однажды я не сумел сдержать себя: бросил черпак в воду, обнял женщину, прижал к своей груди. Она опустила голову на мое плечо. Не знаю, сколько времени мы так стояли… Вдруг дверь распахнулась – и на пороге появилась третья невестка хозяина. Наверное, она давно следила за нами. Хозяин немедленно узнал о случившемся. Били меня без пощады. Если бы так били слона – тот бы сдох! Через педелю, когда я едва пришел в себя, меня сдали в счет налога казне. Вот я и превратился в ту-ну, государственного раба…
– Твоя участь, оказывается, даже хуже моей, – посочувствовал старик.
– Это еще не все! – продолжал Сяо Тан. – Меня увели к одним из ворот старой Чанчэн по ту сторону Цзиньчэна. Вместе со мной пригнали около двадцати человек. Нам велели месить глину и лепить кирпичи. У этих ворот работали несколько сот рабов – мужчин и женщин. Часть работающих переводили в другие места, где тоже чинили Длинную стену, а на их место прибывали все новые и новые несчастные. Однажды, неся высушенные кирпичи, я столкнулся с женщиной, которая показалась мне знакомой. Она бросилась ко мне – и я еле узнал в ней молодую невестку хозяина, так сильно изменилась она всего лишь за год! «Юй, неужели это ты?» – прошептал я ей на ухо. «Да, это я, Тан!» – отвечала она, всхлипывая. Хорошо, что в это время поблизости не было надзирателя, а то не миновать бы нам плети! Мы начали работать вместе: я передавал кирпичи ей в руки, а она складывала их. При этом я незаметно рассматривал Юй. Лицо ее пожелтело и посерело, грудь запала, вся красота увяла, былой огонь в глазах погас. Вокруг глаз и у нее были наколоты проклятые зеленые линии!
– Но ведь Юй – это твоя жена. Неужто это она?
– Да, она, несчастная! Я не мог понять, почему Юй превратили в рабыню. Она ведь не была дочерью бедняка. Неужели ее так жестоко наказали только за то, что она обнялась с евнухом? После работы, ночью, Юй рассказала мне обо всем пережитом ею после пашей разлуки. Муж начал беспощадно избивать ее. Потом ее заточили в доме. Юй вытерпела и это. Но потом… потом с ней сделали то же, что когда-то со мной…
– Что ты говоришь? – возмутился старик.
– Да, это так. Я спросил ее почему. Она ответила, что муж стал неимоверно ревновать ее, говорить, что у нее ненасытное лоно. «Придется поубавить твой аппетит», – пригрозил этот негодяй. Она тогда не поняла, как можно «поубавить аппетит». После совершенной над ней гнусности Юй чуть не умерла, долго истекала кровью. Когда рана зажила, она прокралась в покои мужа, хотела убить его, но лишь легко ранила. За это ее и превратили в рабыню. Так оба мы стали несчастнейшими из людей. Единственным утешением для нас было то, что мы случайно нашли друг друга. Мы начали работать вместе и жить как супруги. Никого это не интересовало. От былой красоты Юй почти ничего не осталось, поэтому надзиратели не трогали ее. Там было достаточно других рабынь, привлекательнее, чем Юй.
Среди работающих были и свободные, но разорившиеся нунфу – крестьяне из соседней местности. Они лишились всего: дома, земли, скота и трудились только ради еды, которую давали всем работающим. Как-то прошел слух о готовящемся побеге к сюнну. Затеяли его свободные нунфу. Среди них оказались люди, хорошо знающие сюнну, воевавшие с ними и даже бывшие у них в плену. Эти нунфу говорили: ночью выйдем через ворота в Длинной стене. Охрану, десять – пятнадцать шэнбинов, задушим. Нас много. Под покровом тьмы ускользнем в степи сюнну и сдадимся в плен. Они не убьют нас и не превратят в рабов, рабы им не нужны. Вокруг стойбищ сюнну, возле речек, ручьев, родников имеются пригодные для пахоты земли. Так мы будем выращивать просо, морковь, репу; сюнну разрешат нам это, если получат долю урожая. В землях сюнну уже живут ханьцы, когда-то попавшие в плен. Мы присоединимся к ним – и от голода не умрем, и станем свободными.
По вечерам, не отрываясь от работы, страдальцы часто пели песню «Шан лю тянь»[70].
Зачем на свете люди не равны? Шан лю тянь!
Ест вдоволь рис и просо богатей. Шан лю тянь!
А бедный ест бурду из отрубей. Шан лю тянь!
Чем плох бедняк иль раб господ глупей? Шан лю тянь!
Судьба и счастье Небом нам даны. Шан лю тянь!
С кем, горемыка, завтра ждешь войны? Шан лю тянь!
– Эту песню кто только не пел в Поднебесной! – глубоко вздохнул старик.
– Стремление убежать к сюнну охватило всех, – продолжал Сяо Тан. – Мы с Юй тоже надеялись облегчить свою участь. Однажды ночью толпа людей рванулась к воротам. Юй забрала с собой маленький узелок с одеждой. Я взял в руки заостренный кол. Он напомнил мне, что я мужчина! Когда держишь в руках оружие, все остальное не имеет никакого значения. Во время стычки тебя никто ни о чем спрашивать не станет.
Но оказалось, что управители и надсмотрщики хорошо были осведомлены о наших намерениях. Как только толпа приблизилась к воротам, на нее накинулись конные шэнбины с мечами и палками в руках. Зарубили крайних, остальных нещадно били палками, хлестали плетьми. К счастью, мы с Юй оказались в середине. Нас чуть не задавили в толпе, но все же мы остались живы. Потом нас схватили, били и с кандалами на руках привели сюда. Вот уже год, как мы здесь работаем поварами.
Сяо Тан умолк.
– Куда ни взгляни – везде ту-ну, ту-бэй, лу-ну, обездоленные нунфу! – в который раз за время рассказа глубоко вздохнул старик.
– Сколько евнухов, насильственно лишенных радостей супружеской жизни! – добавил Сяо Тан.
– Да, так! Что поделаешь? Скажи, тебе лет, наверное…
– Мне двадцать два, а Юй – девятнадцать.
