Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
– Послать гонца к наместнику Сиюй[122]! Отрубить голову каждому трусу, который посмеет приблизиться к Юймыню! – произнес У-ди, несколько придя в себя, но все еще хриплым голосом.
В Чанъани начали распространяться слухи о подробностях неудачного даваньского похода. Говорили, что пожар, уничтоживший башню Болян, и нашествие саранчи были плохими предзнаменованиями. Война началась в год коровы и вскоре после смерти Чжан Цяня – тоже недобрая примета. Из похода вернулась только пятая часть шэнбинов, большинство погибло от голода, много шэнбинов пало в бою. За все это Ли Гуан-ли будет повешен… Подобные разговоры велись по всей Поднебесной. Вездесущие шпионы Сына Неба не могли поймать с поличным ни одного распространителя слухов. Но многие заподозренные все же распрощались со своей головой.
Утолив свою ярость, У-ди держался с прежней невозмутимостью, как будто до его ушей не доходили слухи, заставлявшие в ярости метаться чэнсяна и высокопоставленных вельмож. О таких мелочах должны заботиться сановники. Сын Неба в эти дни мало кого допускал к себе. Никто не мог предположить, каким будет его следующий шаг. Двор, вся Чанъань, вся обширная Поднебесная ждали его слова. Что он скажет? Нетерпеливее всех ждал Ли Гуан-ли, ибо он хорошо понимал, что его дальнейшая судьба зависит от этого слова. Даже Ли Ши, его прелестная племянница, наперсница, У-ди, ныне вряд ли сможет что-нибудь сделать. Ли Гуан-ли не надеялся на ее помощь. Спасти его может только одно: Сын Неба осознает причину случившегося, поймет, что Давань не такая беззащитная страна, какой изображали ее безответственные болтуны-послы.
Неожиданно у Сына Неба был созван совет. На нем присутствовали все высокопоставленные сановники и военачальники, не было лишь Ли Гуан-ли. Чэнсян Гун-сунь Хэ по знаку У-ди открыл совет.
– Сын Неба желает знать, что думают вельможи. Посылать ли повое войско в Давань или нет? – произнес он.
Все молчали. Чэнсян взглянул на Дунго Сянь-яна. Богач, успевший приобрести немалый опыт в дворцовых делах, не торопясь, встал, отступил на два шага назад, поклонился У-ди:
– Для процветания Поднебесной необходима торговля. Но какая может быть торговля без спокойствия на караванных дорогах? Только шэнбины способны сделать дороги спокойными!
Многие не поняли, что же он предлагает: пойти войной на Давань или нет?
С места встал худощавый, подвижный Дэн Гуан. Пятидесятилетний вельможа Дэн Гуан был решительным человеком. Он рассуждал так: если бы Сын Неба хотел продолжать даваньскую войну, он не стал бы созывать совет. У-ди нужно заручиться поддержкой вельмож, чтобы отложить поход на Давань.
Обрадовавшись возможности поразить всех своей проницательностью и еще выше подняться в глазах императора, Дэн Гуан выступил со свойственной ему смелостью:
– Большое войско дойдет до Давани лишь за год! Уставшие шэнбины вынуждены будут биться со свежими силами врага. Хорошо, если война кончится летом. А если она затянется до зимы, что тогда? Покорение Давани можно пока отложить! Все силы надо бросить против сюнну. Они опять поднимают голову. Нельзя забывать о гибели войска Чжао По-ну.
Как это Дэн Гуан не побоялся произнести такие слова? Ведь никто при Сыне Неба не смел даже заикнуться о гибели войска Чжао По-ну.
Почувствовав недоумение продолжавших хранить глухое молчание вельмож, Дэн Гуан вдруг сбился и побледнел. Он обвел взглядом сидящих – ни один из них не посмотрел ему прямо в глаза. Но У-ди был невозмутим и неподвижен, как статуя. Приняв это за добрый признак, Дэн Гуан воспрянул духом и продолжал:
– Со странами Запада и с Даванью мы выгодно торгуем вот уже более двух десятков лет. Торговлю на Длинном пути можно продолжать, не покоряя Давани. Достаточно увеличить число охранников для караванов!
Кое-кто из присутствующих на совете начал думать: «Раз Дэн Гуан так смело предлагает отложить даваньскую войну, значит, он что-то знает… Возможно, чэнсян потихонечку намекнул ему…»
– Небесные кони обходятся нам слишком дорого! – сказал вельможа, взявший слово после Дэн Гуана. – Чтобы добыть даваньских аргамаков, мы теряем в несколько раз больше сюннуских лошадей!
Охотников выступить на совете больше не нашлось. Опытные сановники не верили, что Сын Неба откажется от давно задуманной и долго готовившейся войны с Даванью. Дороги, проходящие через эту страну, нужны ханьцам не только для торговли. По ним пойдут шэнбины покорять земли западного мира. А это заветная мечта Сына Неба. Завоевав Запад, ханьцы приобретут многочисленных рабов, золото и различные товары, диковинные вещи, драгоценности, быстрых скакунов, барыши от торговли шелком и железом и распространят власть Хань на весь мир! Везде и всюду на дверях храмов и дворцов подчиненных правителей будут вырезаны изображения Желтого дракона – символа ханьского могущества! Отказаться от этого нельзя.
Чэнсян Гун-сунь Хэ не стал подытоживать мнения говоривших. Значит, на этот раз несколько слов скажет сам Сын Неба.
– Если мы не сможем покорить небольшое владение Давань, – начал У-ди, чеканя каждое слово, – что подумают правители стран Запада?! Дася, Аньси и другие государства перестанут уважать нас! Усунь и Луньту[123] с пренебрежением будут встречать наших посланников. Мы сделаемся посмешищем в глазах чужеземных владык! Длинный путь окажется в чужих руках! Мы потеряем все выгоды, которые сулит покорение Давани, и у нас никогда не будет даваньских аргамаков. Не посадив шэнбинов на небесных коней Давани, невозможно полностью покорить сюнну и подчинить Запад… – У-ди остановился. Сановники замерли, ожидая, скажет ли еще что-нибудь Сын Неба или на этом закончит. У-ди продолжил: – Людей, готовых променять славу Поднебесной на несколько тысяч сюннуских кляч, предать суду!
Тут же Дэн Гуана и поддержавшего его вельможу увели ланчжуны. Удивительно! Почему Сын Неба сам не определил наказания этим государственным чинам, а предал их суду? Смышленые вельможи уже догадались, что Сын Неба хотел таким образом положить конец зловредным слухам о даваньской войне, свалив их на противников ее продолжения. Это очень разумно! Люди будут думать, что эти слухи лживы, сочинены противниками даваньской войны, получившими теперь по заслугам! И на этот раз Сын Неба поступил так, как подобает великому правителю. Да, никто ни в чем не может сравниться с императором, ведь недаром он избранник самого Неба!
– Кого пошлем в Давань цзянцзюнем? – неожиданно спросил У-ди.
Вельможи опустили глаза и затаили дыхание. После случившегося с Дэн Гуаном никто не решался и слова промолвить. Более того, кое-кому из вельмож стало казаться, что он сидит не так, как полагается. Они боялись даже шевельнуться, с трудом удерживали дрожь. Молчание затягивалось.
– Победа подготавливает поражение, – изрек наконец У-ди, – а поражение – победу! Если мы назначим цзянцзюнем нового человека, ему придется долго изучать дорогу и вооружение чакиров Давани. Ли уже был там, знает врага и проглотил горькую пилюлю. Поражение его в прошлый раз будет матерью победы в новом походе!
И это решение У-ди было неожиданным для присутствующих на совете. Они были уверены в том, что если Ли Гуан-ли даже не был приглашен на совет, то уж, конечно, цзянцзюнем в Давань поедет другой человек. После слов Сына Неба все вдруг поняли, что он нашел единственно правильное решение. Впрочем, если бы Сын Неба сказал: «Ли один раз уж посрамил и себя и нас. Человек, однажды проигравший дело, не способен найти в себе отвагу», тогда это было бы самым мудрым и поэтому единственно правильным мнением! По всей широкой Поднебесной всегда и при любых обстоятельствах правильно мыслит лишь один человек – Сын Неба! Мудрость других в том, чтобы учтиво молчать.
На следующий день в Чанъани по повелению Сына Неба началось семидневное жертвоприношение духу Великого Единого – Тай-и. Каждый день закалывали жертвенных животных – быков, баранов, свиней. Их кровью окрашивали фэнь-гу – военные барабаны. Под дробь этих барабанов шэнбины будут проливать кровь врага. Последний день жертвоприношения был самым торжественным. Перед жертвенником встали Сын Неба и главный жрец Куань Шу. На почтительном расстоянии от них выстроились самые именитые сановники – все в желтых одеяниях. Играла музыка. Маленький, сутулый Куань Шу воинственно поднял «творящее чудо» знамя Поднебесной и, осторожно проведя дряхлой рукой по древку с колючими шипами, наклонил его вперед. На шелковом полотнище по бокам были изображены солнце и луна, а в середине – звезды Северного ковша Бэйдоу и устремившийся вверх Желтый дракон. Три крайние звезды рукоятки ковша, названные Тянь-и, составляли как бы острие копья Тай-и – духа Великого Единого.
Куань Шу указывал знаменем в сторону запада. Стоящие разразились криком:
– На Давань! На Давань! На Давань!
Через несколько дней многотысячное войско конных и пеших шэнбинов тронулось на запад. Это был лишь передовой отряд, хотя по численности он не уступал всей армии Эрши цзянцзюня, отправленной в позапрошлом году по той же дороге. Он должен был прокладывать дорогу главным силам.
Ранней весной третьего года эры тай-чу, года зайца[124], шестидесятитысячное войско ханьцев выступило из Дуньхуана во второй поход на далекую, спрятавшуюся за Небесными горами, загадочную страну Давань. В названное число не входили гуртовщики овец и коз, крупного рогатого скота, конюхи, повара, торговцы, погонщики караванных верблюдов, мулов, ослов, лекари, знахари и многие другие обслуживающие войско люди. Для обеспечения шэнбинов всем необходимым было выделено более ста тысяч быков и волов, до тридцати тысяч лошадей и десятки тысяч ослов, лошаков и верблюдов. За шэнбинами следовали караваны, навьюченные съестными припасами, запасным оружием и самострелами. Специально выделенные люди разваривали, сушили и раздавали воинам рис, просо и другие съестные припасы. По словам ханьского историка, седьмая часть Чжунго следовала за войском! Общее число двигавшихся на Давань ханьцев составляло около ста тысяч человек. Отряды шэнбинов возглавляли более пятидесяти средних военачальников в чине сяовэя. Чжао Ши-чэн оставался управителем дел, а хаохоу Ли Чи и хаохоу Ван Кой – предводителями неизмеримо увеличившегося войска.
После того как войско перешло реку Яньшуй, тучи, пригнанные ветром с востока, покрыли все небо. Буря поднимала в небо удушающую пыль, в которую превращались под копытами иссохшая и потрескавшаяся бурая почва и желтоватые пески. Небо покрылось густой желтой мглой, почти не пропускавшей лучей солнца, изредка пробивавшегося из-за стремительно летящих туч. Воющая желтая буря миновала горы Кокшаал и понеслась в сторону Давани. А за ней под флагами Желтого дракона двинулись шэнбины в своих светло-бурых одеждах.
В Чанъани опасались, что хунны могут поддержать даваньцев – родственный им народ – и напасть на северную границу Поднебесной от Цзиньчэна до Баркуля. Для охраны этой части границы ханьцы выставили стовосьмидесятитысячное войско. Нельзя было полностью верить и зятю Сына Неба – хуньмо. Ведь и усупи состоят в родстве с даваньцами! Хунны могли также пройти через пески Гоби и алашаньские степи и, преодолев здесь Длинную стену, соединиться со своими давнишними союзниками на юге – цянами. Тогда они отрезали бы шэнбинам дорогу на запад, и даваньская война могла снова окончиться неудачей. Сын Неба так опасался за судьбу похода, что весь двор в эти дни не знал покоя. На севере, за Длинной стеной, на землях, недавно отвоеванных у хуннов, юечжи и других племен, были спешно образованы новые уезды Цзюйянь и Сючжуй. Из внутренних районов страны сюда переселили байсинов. Жителей новых поселений вооружили.
Так ханьцы присоединяли к себе ближайшие чужие владения под предлогом обеспечения безопасности своего войска, отправленного для завоевания других, более далеких новых земель.
Второй поход на Давань привел в движение всю империю.
Книга вторая
ВТОРЖЕНИЕ И ИЗГНАНИЕ
Часть первая
ОСАЖДЕННЫЙ ЭРШИ
Глава первая
НАКАЗАННАЯ БЕСПЕЧНОСТЬ
Уход ханьского войска из кента Ю Нишан не замедлил изобразить как победу, достигнутую в результате принятых им мер.
А поздней осенью на имя праворучного бека Модтая пришло письмо от чэнсяна Гун-сунь Хэ. Первый советник императора писал, что шэнбины были посланы лишь для того, чтобы отомстить жителям кента Ю за истребление посольства Чэ Лина. «Верный слуга» Нишана растолковал ему, что письмо написано для того, чтобы усыпить бдительность даваньских правителей. Значит, шэнбины придут вновь! К Нишану вернулась рухнувшая было надежда вскоре сесть на трон.
Ихшид Мугува понял письмо по-своему: правитель Хань, видимо, убедился, что Давань неприступна, и поспешил восстановить нарушенное добрососедство. События, казалось, подтверждали то, во что так хотелось верить ихшиду. Никакой враг не страшен Давани. Ее отделяют от Хань высокие горы с труднодоступными снежными перевалами, безводные пустыни, кочевые племена, неожиданно нападающие и ускользающие при приближении вражеского войска. Если бы даже шэнбины Ли Гуан-ли двинулись дальше в глубь Давани, они потонули бы в глубоководной горной реке Йенчу Огоз или погибли бы под горными обвалами на подступах к перевалу Кугарт… К счастью для себя, Ли Гуан-ли уже там, в кенте Ю, успел убедиться в этом и вернулся назад. Видимо, он человек смышленый.
Чакиры, собранные из кентов и депар Давани, к концу лета, еще до получения письма от Гун-сунь Хэ, были распущены по домам. Беки Давани считали, что поздней осенью, а тем более зимой дороги на Давань для вражеского войска недоступны. Письмо Гун-сунь Хэ окончательно успокоило Мугуву, и он даже весной не стал собирать чакиров.
Беспечность ихшида передавалась всем жителям Давани. Ведь принимать необходимые меры против опасности вторжения, подготавливать войско и население к отпору врагу во все времена – дело правителей. Простые люди заняты трудом, повседневными заботами о семье, о своих детях. Если сам ихшид отпустил чакиров на зиму домой и не созывал их весной, значит, им не о чем беспокоиться. Обернув тряпками острые наконечники пик и лезвия мечей, чакиры прятали их высоко под крышей, подальше от детей, а сами уходили со стадами на высокогорные пастбища или принимались возделывать свои участки.
Началась летняя жара. Полевые и садовые работы были в полном разгаре: земледельцы поливали растения и деревья, обрабатывали и окучивали их, чтоб получить урожай получше. Как обычно в эту пору, состоятельные люди, беки перебирались в горные местечки, где приятно дует легкий ветерок, принося с высоких хребтов и снежных вершин желанную прохладу.
Мугува тоже собирался выехать из Эрши в горы. Он ждал только приезда бека Таркана[125] Бурибека, своего родственника, который хотя и подчинялся тудуну Кангха, но неизменно поддерживал дружеские отношения с Даванью. Они решили вместе провести жаркие летние дни в красивом горном селении.
Мугува удивился, когда неожиданно увидел у сводчатых ворот дворца Арк гнедого скакуна с подвязанным хвостом, покрытого пеной. Слова же гонца, соскочившего с седла и устремившегося к воротам, привели его в полную растерянность:
– Пропустите быстрее! Война!
Когда гонца привели к ихшиду, он смог добавить лишь несколько слов:
– Чинжины… Они обошли Селат. Идут сюда!
– Нишан! – сам не зная почему, произнес Мугува имя своего брата, вошедшего вслед за гонцом.
Нишан старался выглядеть озабоченным. Это было нетрудно, потому что в действительности его мучила тревога. Ведь это последняя возможность захватить трон, и он не должен упустить ее! Как будут дальше развиваться события и что должен делать он, Нишан, чтобы добиться своего?..
К ихшиду были срочно созваны праворучный бек Модтай, ясаулбеги Кундузбек и другие придворные. Ждали заутара. Наконец и он появился, тяжело опираясь на посох. Все встали с мест. Заутар сел возле ихшида. Мугува начал понемногу приходить в себя. Он было заговорил, но вошел начальник охраны:
– Прискакал еще гонец – от бека Дальварзина[126]!
Ихшид кивнул, разрешая гонцу войти. Поклонившись, тот сообщил:
– Чинжины идут! Они несметны! Говорят, что Селат окружен. Когда я выехал, вокруг Дальварзина тоже начало смыкаться кольцо. Но главные их силы идут прямо сюда.
Гонец вышел. Беки ждали, что предпримет ихшид. Но в голове Мугувы опять все спуталось. Он не знал, что сказать, с чего начать. Праворучный бек посмотрел на заутара. Тот слегка приподнял подбородок, качнув длинной белой бородой. Значит, старец одобряет намерение Модтая взять слово. Ведь в подобных случаях праворучный должен выручать повелителя, на то он и первый бек, главный человек в государстве после ихшида.
– Созывать кенгаш не будем. Все равно не успеть, – сказал Модтай. – Прошлогоднее решение кенгаша остается в силе. Никто его не отменял! Нишан – предводитель войска, Чагрибек – замещающий! Послать гонцов во все кенты и депары! Пусть шлют чавушей[127] и чакиров в Эрши! – Голос Модтая креп. – Послать в горы за беками, чтобы немедленно возвращались и собирали воинов. Из туменаг здесь присутствуют Кундузбек, Сиртланбек; Карчигайбек тоже в Эрши. Остальные вскоре подъедут.
Мугува, кивая, безмолвно соглашался с Модгаем. Только теперь он счел необходимым вставить слово:
– Гонцов немедленно!
Кундузбек тут же поднялся и вышел, чтобы дать указание об отправке гонцов.
* * *
Посланные друг за другом три даваньских разъезда, по сотне чакиров каждый, сошлись на берегу быстрой реки Акбуры, в полпути от захваченного ханьцами кента Дальварзин. И сразу же они столкнулись с многочисленным отрядом шэнбинов, искавших брод. Проводник ханьцев, видимо, ошибся, и шэнбины начали переправу на сравнительно глубоком месте реки. Воспользовавшись этим, чакиры вступили в бой. Их стрелы метко разили барахтавшихся в воде ханьцев. Тех, кто пытался выбраться на левый берег, встречали мечами и пиками. Даваньцам помогло и то, что шэнбины шли напролом, не разбирая пути. Они были твердо уверены: жалкие три сотни даваньцев не могут преградить путь тысяче! В разгар боя, когда река едва успевала уносить трупы, с верхнего ее течения, неистово крича, налетели неизвестные всадники. Шэнбины, опасаясь окружения, бросились назад. Разъездные сотни чакиров, быстро переправившись через реку, стали преследовать беспорядочно разбегающихся ханьцев. Всадники, напавшие с верхнего течения реки, обогнав шэнбинов, перерезали им путь. Спасаясь, те повернули влево, в густые заросли камыша. Извивающаяся тропинка заманивала их все дальше и дальше, в глубь зарослей. Вдруг с обеих сторон камышового урочища – тугая – поднялся дым. Шэнбины поняли, что это западня: даваньцы загнали их в болото и подожгли камыш. Путь назад был отрезан. Те, кому удавалось выбраться из огненного кольца, падали под мечами чакиров, занявших выходы из тугая. Большинство же шэнбинов передовой тысячи сгорели либо задохнулись в дыму горящего камыша. Вернулись к своим всего несколько десятков шэнбинов, бросившиеся наутек еще до того, как был подожжен камыш.
Даваньцы одержали победу над ханьской передовой тысячей, но и у них из разъездных сотен осталось менее половины чакиров. Они поспешно вернулись в Эрши, чтобы доложить об исходе сечи ихшиду. Вызывало недоумение то, что неизвестные всадники, внезапно напавшие на шэнбинов с тылу и тем оказавшие помощь чакирам, не дожидаясь исхода боя, куда-то скрылись. Кое-кто из чакиров полагал, что это были разбойники. Об этом говорила не только их одежда, явно захваченная у богачей и чужеземных торговцев, но и их повадки: они действовали смело, быстро и находчиво. Да и камыши подожгли они. А это разбойничий прием.
– Наверное, разбойники хотели ограбить разъезд чинжинов, но, увидев нас, удрали! – рассудил сотник чакиров и решил приписать успех боя себе одному.
* * *
Все чавуши, находившиеся в Эрши, были посланы в сторону кеита Аргуан. Они расположились у отрогов небольшой горы Чилустун перед быстротечной и полноводной рекой Аргуансай. К вечеру к пим должны были присоединиться чакиры из соседних с Эрши кентов – Ассаки, Кувы, Неката. Здесь предполагалось сосредоточить тумен – десять тысяч воинов, но к назначенному сроку успели собраться лишь четыре тысячи. Этой части войска, туменагой которой был назначен бек Эрши Сиртланбек, предстояло преградить шэнбинам путь в Эрши в том случае, если бы ханьцам удалось оттеснить тумены Кундузбека и Карчигайбека в бою по ту сторону горы Чилустун, на равнине, где был простор для движения конницы.
Такой план расположения туменов для первой встречи с вторгшимся ханьским войском предложил замещающий предводителя войска молодой Чагрибек. Его отец, праворучный бек Модтай, и сам ихшид Мугува согласились с ним. У них просто не оставалось времени, чтобы предложить что-либо другое. Надо было действовать, любым способом задержать врага хотя бы на два-три дня. За это время подоспеет много чакиров из отдаленных, особенно из заходных, кентов. Тогда Давань сможет постоять за себя.
После полудня ихшид Мугува в сопровождении праворучного бека Модтая и ясаулов-телохранителей выехал на место предполагаемой сечи. Обычно самоуверенный, Мугува походил сейчас на больного, потерявшего волю человека: все решения принимал Модтай, а ихшид только подтверждал его распоряжения, полностью полагаясь на своего праворучного. Предводитель войска Нишан, Чагрибек и все туменаги, оказавшиеся в Эрши, уже давно отправились на северо-восточные склоны Чилустуна. Они спешно готовились задержать врага за кентом Аргуан, за Чилустуном. Гонцы от посланных вперед разъездов в один голос сообщали о продвижении несметного ханьского войска, которое к вечеру могло достичь кента Аргуан. Потому ихшид с праворучным беком и поспешили туда, предоставив заботу об усилении обороны Эрши престарелому заутару.
Но вражеские воины не показывались. «Значит, что-то случилось с врагом. Сам Ахурамазда заботится о нас!» – решили правители Давани. Они не знали, что после неудачи, постигшей передовую тысячу шэнбинов в болотистом тугае, намерения вражеского предводителя изменились. Он решил ударить по Эрши сосредоточенными силами и поэтому остановил продвижение шэнбинов до тех пор, пока не будут взяты Селат и Дальварзин.
Панически тревожный для Давани, особенно для ее ихшида Мугувы, день прошел. Враг так и не появился на подступах к горе Чилустун. Зато всю ночь сюда прибывали чакиры и чавуши из Эрши, Неката, Ассаки, Кувы и других близлежащих кентов и депар. Гонцы сообщили, что врага не видно и на берегах Акбуры, следующей за Аргуансай реки. «Хвала Ахурамазде, что он задерживает чинжинов, а нам дает время подготовиться к сече!» – мысленно повторял ихшид.
В напряженном ожидании прошел и весь следующий день. Войско готовилось к битве. Были внесены изменения в боевые порядки чакиров. У лучников забрали копья и мечи, а взамен дали дополнительные колчаны, туго набитые стрелами. Чакиров с длинными пиками и вооруженных только мечами выделили, как и лучников, в отдельные ясаки. Теперь каждый ясак должен был сражаться одним оружием. Когда лучники, осыпав врага стрелами, будут возвращаться, на врага нападут чакиры с длинными пиками, которые продвинутся вперед под прикрытием лучников. Затем в сечу вступят чакиры с мечами, прикрываясь щитами. На крайний случай всем оставили кинжалы и большие ножи. Между ясаками наметили сравнительно большие промежутки для свободного разворота. Такое построение увеличит в глазах врага численность чакиров.
Приняли и другие меры. На склоне горы Чилустун выставили зорких наблюдателей. За большими валунами и в зарослях разместили засады лучников. Позади чакиров поставили стариков, пожилых женщин и подростков. В толпе этих безоружных людей расположили карнаи, сурнаи и барабаны. Издали ханьцам должно было показаться, что войско Давани тоже несметно. Теперь более уверенно можно было ждать неприятеля. На склоне горы Чилустун устроили укрытие для ихшида и праворучного бека. Оттуда было хорошо видно место предполагаемой сечи.
Ихшид Мугува воспрянул духом. Он вновь почувствовал себя повелителем, держащим бразды правления в своих руках и имеющим боеспособное войско.
Ночью к шатру ихшида прискакал гонец. Он сообщил, что чинжины подошли к правому берегу Акбуры и располагаются там на ночлег. Значит, завтра утром враг будет здесь!
Мугува снова погрузился в тяжелые думы. Да, он оказался не прав! Надежда на то, что ему удастся мирным путем устранить недоразумение, вызванное убийством грубого ханьского посла Чэ Лина, не оправдалась! Его беспечная уверенность в том, что вражеское войско не сможет достичь Давани, оборачивалась тяжелым испытанием для его народа.
Глава вторая
СЕЧА У ПОДНОЖИЯ ГОР
Пронзительный рев карнаев, с которого обычно начинались все многолюдные торжества в Давани, сегодня на рассвете не веселил даваньцев, а возбуждал в них гнев. Почему какой-то неведомый народ, называемый то чинжинами, то ханьцами, пришел к ним с войной? Что им надо в этих горах и долинах?
Как только издали, со стороны реки Акбуры, показались ряды движущегося ханьского войска, карнаи взревели вновь. Им вторили барабаны, рассчитано ускоряя ритм, чтобы кони пошли резвее. В реве труб слышались протяжные стоны, плач матерей и жен по погибшим, хотя оружие еще не было пущено в ход, а только взято на изготовку…
Нетерпеливые аргамаки, привыкшие пускаться вскачь при первом же звуке карнаев, то резвились, передвигаясь из стороны в сторону, то вставали на дыбы. Трудно было удержать их на месте. Новый короткий призыв карнаев, сурнаев и барабанов привел в движение все войско даваньцев. В лучах восходящего солнца заблестели золотые шлемы, латы, налокотники, узорчатые пластинки, прикрепленные к ножнам мечей ихшида Мугувы, праворучного бека Модтая, предводителя войска Нишана, его заместителя Чагрибека и других беков, медные стремена и пряжки уздечек на конях простых чакиров. «Вся Давань выступает против врага!» – горделиво подумал в эту минуту ихшид Мугува.
Предводитель войска Нишан, самодовольно кивнув Мугуве, пришпорил коня и поднял в воздух плеть. Золото рукоятки сверкнуло на солнце. Лучники, стоявшие впереди других чакиров, поскакали в сторону врага. Тут же туменага Кундузбек подъехал к вооруженным пиками чакирам и начал им что-то показывать, размахивая пикой то в одну, то в другую сторону, будто вонзая ее в грудь, в бок, в затылок врага, в ребра вражеского коня.
Мчащиеся на быстрых конях лучники приблизились к неприятелю и на скаку пустили стрелы. Полетели стрелы и в ответ. С обеих сторон упали несколько десятков воинов. Лошади, оставшиеся без всадников, беспорядочно разбегались. По знаку сотника даваньцы повернули коней назад. Шэнбины погнались за чакирами. Те, прикрываясь щитами, оборачивались и на ходу метко пускали стрелы из луков. Шэнбины, несмотря на потери, продолжали преследование, уже предвкушая победу. Увлеченные погоней, они не сразу заметили, что по обе стороны отступающих, но уже встречным потоком, стремительно мчатся новые конники-чакиры. Часть шэнбинов в испуге натянула поводья; остальные продолжали движение, но и они вскоре поняли уловку даваньцев. Повернуть коней они не успели: в их толпу вклинились чакиры с пиками. Пока шэнбины спешивались, перекидывая луки за спины и хватаясь за мечи, многих из них пронзили пики даваньцев. Не выдержав натиска, ханьцы пустились наутек. Это как раз и нужно было даваньцам! Преследуя шэнбинов на быстрых аргамаках, они кололи их в спины, валили наземь их коней. Вскоре бой с передовыми отрядами шэнбинов закончился.
В этот день сечи больше не было. Передовые отряды шэнбинов, перейдя реку Акбуру, лишь приблизились к горе Чилустун. Даже острые глаза даваньских наблюдателей не могли увидеть хвост надвигающегося вражеского войска. В этом убедились и правители Давани, поднявшись на Чилустун. По сведениям гонцов, присылаемых беками приграничных депар, по донесениям разъездных отрядов, наблюдателей и по тому, что могли увидеть сами, они определили, что численность вражеского войска составляет не менее двадцати пяти – тридцати тысяч. Но они все еще не разгадали замысла Ли Гуан-ли. Цзянцзюнь уже в Дуньхуане разделил войско на две части по тридцать тысяч шэнбинов и отправил их разными дорогами. Это облегчило добывание по пути съестных припасов и фуража. Сам Ли Гуан-ли в сопровождении верных буцюев – личных охранников – следовал за отрядами Ван Коя, движущимися по алайкуль-селатской дороге. Вторая часть войска под предводительством Ли Чи после взятия кента Ю должна была наступать на Эрши через Кугартский перевал. Но Ли Чи почему-то задержался в кенте Ю дольше, чем намечалось. Тогда цзянцзюнь решил «переломать ребра» эршийцам до прихода Ли Чи. Поэтому шэнбины Ван Коя и вступили в бой с даваньцами у подножия горы Чилустун. В этом бою и до него – при взятии кентов Селат и Дальварзин и при встречах с разъездами даваньцев – ханьцы потеряли около трех тысяч шэнбинов. Таким образом, Эрши угрожало двадцатисемитысячное войско Ван Коя, возглавляемое самим цзянцзюнем. Подсчет даваньских правителей был близок к действительности. Они только не знали, что еще столько же шэнбинов следует сюда по другой дороге!
В звездную ночь под открытым небом на окраине кента Аргуан состоялся военный совет предводителей даваньского войска. Туменаги и тысячники расположились у родника, вытекающего из-под скалы Айирмачташ, на которой древний художник изобразил аргамаков. Он выдолбил на камне дикого горного жеребца, запрыгивающего на прирученную кобылицу. Рисунок отражал бытующее у даваньцев поверье о происхождении аргамаков. Лошади, ведущие свой род от диких горных коней, – непревзойденные скакуны. За ними и пришли сюда полчища ханьцев. «Нет, аргамаки останутся нашими, на них мы выгоним врагов из страны!» – думал Мугува, усаживаясь на плоский камень, застланный стеганым одеялом.
Звездная ночь, прохладный чистый горный воздух, журчание стремительной воды Аргуансай, бьющейся о каменистые берега, не вязались с суровостью происходящих событий. В этом живописном месте уже сложили свои головы сотни чакиров и многим предстояло еще испить смертную чашу.
Собравшиеся на совет беки решили, что в открытом поле биться с чинжинами невыгодно – там трудно остановить в несколько раз превосходящие силы противника. Надо задержать врага именно здесь, в лощине между сопками, на подступах к кенту Аргуан. Лучники, надежно защищенные большими камнями, смогут лучше целиться в неприятеля. Враг пойдет по этой дороге, через кент Аргуан; просто обойти его, оставить у себя за спиной незахваченным, ханьцы не решатся. Они не станут прорываться к Эрши по тропе, пролегающей вдоль болота и камышовых зарослей по нижнему течению Акбуры и Аргуансай, – дорога эта узкая и опасная. Значит, надо сосредоточить все силы на подступах к кенту Аргуан. К такому выводу пришли правители Давани, выслушав мнение каждого участника кенгаша. По обычаю предков, во время обсуждения военных вопросов беки высказывались при ихшиде более свободно. Но его брат, Нишан, несмотря на то, что он был избран предводителем войска, почему-то молчал. Недоумевающие беки решили, что у него еще не сложилось окончательного мнения и поэтому он пока выслушивает других. На самом же деле Нишан хранил молчание по другой причине. Он еще не смог установить связь с предводителем войска Хань и не знал, что ему предпринять.
