Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)
Annotation
Исторический роман о борьбе народов Средней Азии и Восточного Туркестана против китайских завоевателей, издавна пытавшихся захватить и поработить их земли. События развертываются в конце II в. до нашей эры, когда войска китайских правителей под флагом Желтого дракона вероломно напали на мирную древнеферганскую страну Давань. Даваньцы в союзе с родственными народами разгромили и изгнали захватчиков. Книга рассчитана на массового читателя.
Манап (Абдуманнаб) Эгамбердиевич Эгамбердиев
Книга первая
Часть первая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Часть вторая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Книга вторая
Часть первая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Часть вторая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Часть третья
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Эпилог
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Послесловие
О романе М. Эгамбердиева «Тень Желтого дракона»
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
Манап (Абдуманнаб) Эгамбердиевич Эгамбердиев
Тень Желтого дракона
Исторический роман
Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор МЯСНИКОВ В. С.,
кандидат исторических наук СТЕПУГИНА Т. В.
Книга первая
ЧУДОВИЩЕ ОТТАЧИВАЕТ ЗУБЫ
Часть первая
ПЕРЕД ПРЫЖКОМ
Глава первая
ОКРОВАВЛЕННАЯ ДОРОГА
Скорблю, что народ так страдает,
Тяжко мне дышать, скрываю слезы.
Цюй Юань. Из «Поэмы скорби и гнева», IV–III вв. до н. э.
На влажно-мглистом небе взошедшая луна казалась багровой. Круглый лик ее был покрыт бурыми пятнами – будто запекшейся кровью. При тусклом свете хмурого ночного светила на склоне небольшой сопки промелькнула тень. Кто-то крадучись пробирался под покровом ночи, сразу не разберешь – зверь или человек. Он то нырял в мелкий кустарник, то карабкался меж больших каменных глыб, то замирал, чего-то выжидая или кого-то выслеживая.
Старик, бредущий по тропинке с вязанкой хвороста на спине, на всякий случай замедлил шаг. Тень выпрямилась, приобрела очертания человека. Кто этот человек, зачем он здесь, чего или кого опасается – для старика не имело значения: кому какое дело…
Ночному незнакомцу тоже не было нужды до старика. Проводив его взглядом и убедившись, что тот ушел, не обратив на него внимания, а может, и не заметив, незнакомец, как и прежде, крадучись, двинулся к следующей сопке через небольшую ложбину.
Небо постепенно прояснилось. Внимание незнакомца привлекли толпы людей: при свете луны они что-то делали внизу, возле извилистой темной реки. Время от времени оттуда доносились невнятная ругань и окрики.
«Наверное, строят дорогу, – подумал ночной путник. – Да-да, конечно дорогу!» Он вспомнил давний, кажется позапрошлогодний, разговор двух вельмож в гостиной своего хозяина. Они говорили, что Сын Неба надумал строить дорогу в сторону Наньюэ. Похоже, это и есть та самая дорога. А там внизу – это надзиратели погоняют и хлещут уставших людей, даже ночью заставляя их работать быстрее.
Страна Наньюэ расположена где-то далеко-далеко вниз по реке. Там люди ездят на слонах. Дорога строится для того, чтобы вновь присоединить эту страну к Поднебесной, как при Цинь Ши хуанди. Нынешний Сын Неба, по словам тех сведущих вельмож, хочет превзойти самого Цинь Ши хуанди! Тот не додумался проложить туда широкую дорогу.
Опасаясь наткнуться на надзирателей, человек решил обойти это место стороной. Он поднялся на самую высокую сопку и огляделся: вереницы работающих людей были бесконечны, обогнуть эту живую стену невозможно. Нужно было возвращаться назад, но сказалась усталость многих дней и бессонных ночей пути. Он опустился на землю, и веки сразу же непроизвольно сомкнулись, отключив все мысли и переживания обездоленного скитальца.
Луна поблекла. Небо посветлело. Неизвестный все еще беспробудно спал. Сквозь сон он вдруг почувствовал, что кто-то тычет ему в ноги чем-то острым, спросонья почудилось – пикой или мечом. Он онемел от ужаса. Значит, догнали, нашли? Теперь всему конец! Страх сковал его тело, казалось, он не сможет шевельнуть пальцем, чтобы защититься. Сил хватило лишь на то, чтобы разлепить отяжелевшие веки.
Над ним стоял сгорбленный старик в ветхой одежде. Его узкие глаза тускло светились на морщинистом лице. В руках бронзовый короткий серп со сверкающим лезвием и тонким, как клюв хищной птицы, концом. Но усмешка на устах старика не злая. Это ободрило беглеца. Он медленно поднялся и тоже попытался улыбнуться. Старик ощупал его глазами: уж не разбойник ли? Нет, всего лишь худенький юноша лет семнадцати-восемнадцати в изодранной сермяге, со ссадинами на лице и на руках.
– Давно не спал? – испытующе спросил старик.
Да. То есть нет: вчера тоже спал немного.
– Но не так крепко?
– Да, сегодня покрепче.
– Это ты здесь бродил ночью?
– Нет. Я сразу улегся.
– Врешь, сынок! – ласково возразил старик. – Ну, спи, спи. Да не попадись в руки здешним шэнбинам. Ты куда держишь путь?
– В ли[1], вон там, возле белой горы.
– В Байшань, что ль?
– Да, в Байшань.
– И к кому же?
– К дяде.
– Как кличут его? – Старик хитро прищурился.
– Тан Чэ.
– Опять врешь: нет такого в нашем селе!
– Значит, вы оттуда? Да, я подзабыл имя дяди. Мать мне так давно о нем говорила.
– Мать-то жива?
– Жива, но я много лет ее не видел.
– Ты от кого бежишь? – уже напрямую спросил старик.
– Ни от кого. Просто я заблудился.
– Ну, твое дело. Значит, тебе надо перейти на тот берег реки? И не попасться на глаза надзирателям? Так, что ли?
– Да, нужно бы перейти.
– Ладно, я тебе помогу. – Старик немного подумал: – Но сперва пойдем со мной, поможешь собрать хворост.
Юноша молча последовал за стариком. У него не было выбора. Идти вниз по течению реки бесполезно: теперь толпы строителей, должно быть, уже почти достигли земли Наньюэ. Значит, там пройти невозможно. Вверх по течению тоже не пройдешь: там крутые высокие горы. В одиночку взбираться туда опасно – живым не выберешься. Пути назад нет – это опять рабство… Лучше умереть, чем снова попасть в неволю! Счастливый случай избавиться от рабства выпадает раз в жизни, и то не каждому. А этот старик, что он за человек? Не предаст ли? Он, конечно, уже сообразил, с кем имеет дело, хоть и не докопался до сути. Так что остается одно – довериться старику. Только надо быть осторожным с ним.
– Как тебя зовут? – спросил старик, словно угадав ход размышлений юноши.
– Ань-ин, – ответил тот после краткой заминки.
– Вот тебе серп. Сожни эти высохшие стебли. А я соберу корневища.
Оба взялись за работу. Но как только Ань-ин связал первую охапку, старик вдруг остановился:
– Какой же я недогадливый! Ты ведь, сыпок, еще ничего сегодня не ел. Недаром говорят: сытый голодного не разумеет.
Они сели прямо на землю. Старик достал сделанный из рогожи мешочек, вынул из него горсть высохшего вареного риса:
– Бери, сынок. Ешь.
Только увидев еду, Ань-ин вспомнил, что уже второй день у него маковой росинки во рту не было. Судьба никогда не баловала его, и он притерпелся к голоду.
– Недалеко отсюда в трех землянках живут мои односельчане, – заговорил старик, когда Ань-ин начал есть. – Они работают с рассвета до глубокой ночи. Я им кипячу воду для питья. У кого есть сушеные фрукты, тот их заваривает. Иногда мы варим из овощей суп, но это редко, раз в два-три дня. Ты тоже будешь работать. Я скажу, что ты мой племянник, пришел меня навестить.
– Значит, там есть и такие, как я?
– А когда в Поднебесной не было бездомных бродяг? Их везде полно.
– И я буду работать с бродягами?
– Помни: беглецу легче укрыться среди большого скопища людей, чем в горах, в одиночку.
Ань-ин задумался. Старик продолжал:
– Работать будешь с ними, а ночевать – в нашей землянке. Как достроим дорогу, вернемся в Байшань. Ты поселишься со мной – у меня есть хибарка и клочок земли. Когда я умру, ты меня похоронишь: у меня ведь никого нет. Сын убит на войне с сюнну[2], старуха в прошлом году померла… Вот такие дела, сынок.
Старик всхлипнул и вытер глаза краем рваной, грязной рубахи. Ань-ин перестал колебаться и устыдился своей недоверчивости. Вот и выход: сейчас пойти со стариком, а потом и жить у него. Вскоре Ань-ин и старик скинули с плеч хворост возле землянки…
Еще до рассвета люди один за другим стали спускаться в долину на строительство дороги. Старик разбудил Ань-ина:
– Иди с ними. Когда будут раздавать еду, не зевай!
Ань-ину дали корзину. Он начал таскать землю и щебень. Когда солнце поднялось высоко, Ань-ин увидел, что рабочие вдруг побросали лопаты и носилки и, несмотря на крики надсмотрщиков, кинулись в одну сторону. Там показалась низкая повозка на двух колесах, ее волокли люди. Толпа вмиг окружила повозку, не дав докатить ее до места. Свирепый надзиратель, отталкивая и хлеща плеткой самых назойливых, заставил поставить повозку на подпорку, затем влез наверх и, раскорячив ноги, открыл крышку первого чана. Недружелюбно косясь и покрикивая на голодных людей, он принялся маленькой чашечкой отмеривать им сухой вареный рис.
Ань-ин не решался подойти ближе – ему казалось, что пробиться невозможно. Поднявшись чуть выше по склону, он, глотая слюну, издалека наблюдал за столпотворением. Кто был посильнее, те вновь и вновь вклинивались в наседающую толпу, протягивая либо обломок деревянной чашки, либо помятую бронзовую посудину. У кого ничего не было, те подставляли грязные пригоршни. Безуспешно пытаясь навести порядок, надзиратель время от времени наугад хлестал людей плетью. Чтобы выбраться из толпы, не рассыпав риса, некоторые прижимали его к груди, иные поднимали над головой. Но более ловкие руки выхватывали у них драгоценную добычу. Случалось, что рис просыпался на землю. Тогда неудачливые и слабые, ползая под ногами, подбирали его щепотками, а то и по одному зернышку, и тут же, не сдув пыли, торопливо совали в рот…
Ань-ин не верил своим глазам. У его хозяина тысяча рабов. Бывало, что все они работали одновременно в одном месте, им также раздавали рис или просо из одного чана. И там случались ссоры и драки из-за нехватки еды, но такой давки и толкотни он никогда не видел.
Наконец надсмотрщик перевернул оба чана, постучал по днищам, чтобы все видели, что рис кончился, и соскочил на землю. Повозку тут же уволокли. Оставшиеся без еды топтались на месте, облизывая пересохшие губы, и голодными глазами смотрели на счастливчиков, доедавших рис. К одному из сидящих подскочил низкорослый парень, выхватил у него чашку и кинулся наутек, на бегу запихивая еду в рот. Потерпевший бросился догонять обидчика, а догнав, сильно ударил кулаком в спину. Воришка упал невдалеке от Ань-ина, прижимая к груди добычу, а владелец чашки стал пинать его ногами, потом навалился всем телом, пытаясь отобрать рис. Но низкорослый, лежа на животе, извиваясь, как уж, чтобы увернуться от ударов, продолжал запихивать в рот последние зернышки. Лишь после этого он поднялся и, швырнув владельцу уже пустую чашку, даже не отряхнувшись, поплелся прочь…
Ань-ин удивился, что никто ни словом, ни взглядом не осудил поступок парня. Да никто, кроме Ань-ина, и не обратил на это внимания: все давно привыкли к подобным сценам, любой при первой возможности поступил бы так же.
Послышались свист плети и окрик надзирателя, призывающий к работе.
Ань-ин вернулся к своей корзине, все сильнее чувствуя голод. Он оглянулся вокруг, сам не зная, что ищет, с трудом сдвинул корзину и поволок ее вниз, чтобы высыпать землю. Там на корточках сидел старик. Он сочувственно спросил:
– Не досталось тебе?
– Нет.
– На, ешь. Только на ходу, чтобы никто не видел, а то отнимут. – Старик протянул Ань-ину кусок заплесневелой лепешки и поспешно удалился.
При вечерней раздаче еды Ань-ин все-таки добыл положенную пригоршню проса…
Ночью он спал в землянке, где жили односельчане старика. Байшаньцы, как и другие жители окружающих селений, приносили еду из дому, как и корзины, носилки, мешки, лопаты. Еда раздавалась только бродягам и рабам, которые работали отдельно от других. Ань-ин понял, почему старик велел ему работать вместе с бездомными, а спать с ним в землянке. Место для короткого ночлега, потеснившись, всегда можно дать. Но не мог же старик попросить односельчан, чтобы они еще и кормили его найденыша.
Шли дни. Ань-ин освоился. Наступило новолуние, и ночи стали кромешными. К тому же начались дожди. На некоторое время даже были прекращены ночные работы. В первую свободную ночь все спали как убитые. На следующий день поздно вечером старик воткнул лучину посредине землянки и ее обитатели собрались вокруг. Кто-то принес раскаленный уголек, сохранившийся в золе, другой достал из-под подкладки зернышко гашиша, третий вытер о рукав тонкую трубочку из тростника. Все стали по очереди тянуть приторный дымок. Людям хотелось хоть на время забыться, отогнать от себя заботу и печаль. Заговорили кто о чем: кто сильнее, лев или слон, может ли дракон проглотить сразу трех быков или двух яков… Но пустой разговор скоро надоел. Наступило гнетущее молчание. Его нарушил задумчивый голос:
– Мой мул так и подохнет на этой проклятой дороге. Когда его вернут, от него останутся кожа да кости… – Поделившись горем, пожилой человек протяжно выдохнул дым гашиша, передал трубочку соседу.
– Вчера жена приходила. Говорит, староста привел сборщиков налогов прямо к моей хижине. Срубили все кочаны в огороде и увезли. Эта дорога все отберет: и пищу, и одежду, и силу… – дрожащим голосом сказал сосед.
– Я уж и не знаю, соберу ли рис в этом году. Жена больна, дети маленькие. А меня ни на один день не отпускают домой, – тяжело вздохнул молодой байшанец.
– Знал бы Сын Неба, что творят все эти надзиратели, сборщики налогов, старосты, – шкуры бы с них содрал, – пробормотал кто-то в темном углу землянки.
К нему обернулись:
– Иди к Сыну Неба, пожалуйся, расскажи про них все.
В землянке возник негромкий и невеселый смех.
– Пошел бы, да ноги устали.
– Тогда сиди здесь. А еще лучше спи – завтра заставят наверстывать и ночную смену.
– И так вздохнуть не дают! Попробуй замешкаться. На плече синяки от плети еще не прошли. Все же мне кажется, что Сын Неба должен бы знать о нуждах обездоленных.
– Откуда ему знать про нас? Ведь он никогда не бывал в хижине простого нунфу[3].
– Так ведь Сын Неба сам родом из села! – вдруг вмешался в разговор Ань-ин, примостившийся у самого входа.
Все изумленно обернулись к нему. Откуда этот пришлый оборвыш знает, где родился и жил Сын Неба? Не только никто из присутствующих, но и деревенские старосты, и старшие надзиратели не видели даже издали хотя бы его спины.
Кто-то высказал свое удивление вслух:
– Э-э, парень, что ты можешь знать про Сына Неба? Ты в своем уме?
– Я читал свитки шелка, где написано об этом.
Вокруг опять засмеялись:
– Нашелся грамотей! Где это слыхано, чтобы бездомный бродяга умел читать?!
– Меня учили читать и писать с детства, – смущенно объяснил Ань-ин.
– И ты можешь показать, как пишут?
– Попался, хвастун? – усмехнулся крестьянин, тот, который горевал, что его мул подохнет. Видимо, гашиш немного взбодрил его.
– Могу, – ответил Ань-ин, но не очень уверенно. Как это сделать, он не представлял: здесь не было ни шелка, ни кисти, ни лака.
– Показывай сейчас! – потребовали обитатели землянки, кто всерьез, кто с насмешкой.
Ань-ин растерялся. Придвинулся к лучине, начал указательным пальцем чертить на ладони какие-то знаки. Никто ничего не понял. Ань-ин, вдруг что-то сообразив, вскочил и выбежал из землянки. Вдогонку ему поднялся галдеж и смех. Но он уже возвращался, неся в пригоршнях влажную глину. Положив ее на землю возле лучины, он аккуратно размазал и разгладил глину ладонью. Все примолкли, недоверчиво наблюдая за его действиями. На ровной поверхности Ань-ин пальцем начертил иероглиф, пояснил:
– Это жэнь – человек.
Он изобразил еще несколько знаков и тоже объяснил, что они означают, потом разровнял глину и вновь начертил те же и новые знаки. Неграмотные крестьяне, низко склонив головы и затаив дыхание, смотрели на это, как на чудо. Кто-то попросил повторить все сначала. За несколько минут щуплый смуглый паренек в глазах обитателей землянки превратился в загадочного и значительного человека.
– Расскажи, Ань-ин, что ты знаешь про Сына Неба, – от имени всех попросил старик. Остальные смущенно молчали, стыдясь своего прежнего недоверия и насмешек.
– Эти свитки мой хозяин доставал в Чанъани, – негромко начал Ань-ин. Он тоже чувствовал себя смущенным от внезапного внимания и почтения. – Там их пишет во дворце Сына Неба один молодой ученый, который всем сердцем почитает Кун-цзы[4], святого, чью могилу навещает даже Сын Неба. Сами эти свитки никому не дают читать, но там есть писцы, они переписывают свитки на полосах шелка. Именитым людям, которые привозят во дворец богатые дары – хуанцзинь[5], ну-бэй[6] – и припадают к ногам Сына Неба, иногда дают эти копии. И то не всем! Дочь моего хозяина говорила, что даже ее отец с большим трудом достал свитки. Хозяин часто вызывал меня во время еды, каждый раз осторожно, с почтением разворачивал свитки и, поцеловав их, передавал мне. Сам он начинал пить красное вино, а мне велел читать вслух. Я читал, а некоторые свитки по его требованию перечитывал много раз. После чтения иногда хозяин позволял мне поесть.
– Значит, ты ел вместе с хозяином?!
– Не вместе, конечно… но в той же комнате…
– Тогда почему ты здесь? – спросил с насмешкой молодой парень, разбуженный разговором.
– Ему хозяин давал еду, чтоб он не сглазил его пузо, – пошутил кто-то.
– Да, я был рабом. Теперь вольный… бродяга… – запнулся Ань-ин.
– Продолжай свой рассказ, сынок. Мы слушаем тебя, – выручил его старик.
– В тех свитках написано все про отца, деда и прадеда нынешнего Сына Неба. По рождению его имя, оказывается, Лю Чэ, но называть его по имени нельзя, это – грех. Я же произнес это имя потому, что оно написано в свитках. Имя пятого предка нынешнего Сына Неба – Лю Бан, после смерти его называли Гао-ди[7]. Он-то как раз и родился в село.
Обитатели землянки оживились:
– Слышали? Сын Неба родом из села!
– Значит, он может понять жизнь нунфу!
– Надо только рассказать Сыну Неба, как мы тут живем.
– Ну-ка, успокойтесь! – прикрикнул старик. – Сын Неба не может родиться от простого нунфу, хотя бы тот был самим старостой деревни. Значит, само Небо спустилось на землю в обличье человека и от него ведут свой род наши Сыны Неба. Вот так!
– Я… Я не осмелился сразу сказать вам, что в свитках написано и об этом, – робко ответил Ань-ин. – Мать Гао-ди однажды отдыхала на склоне у большого озера и увидела во сне, что повстречалась с духом. В это время загремел сильный гром, сверкнула ослепительная молния, и вдруг стало темно. Тай-гун[8] вышел взглянуть, где его жена, и увидел рядом с ней чешуйчатого дракона. С того дня она понесла, потом и родился Гао-ди.
– Вот, я же говорил! Давайте дослушаем Ань-ина! – Старик ликовал, гордясь, что именно он привел в землянку этого необыкновенного юношу, который так много знает про Сына Неба.
– Гао-ди, когда вырос, стал старостой деревни. Это был человек с лицом похожим на драконью морду, с большим носом, длинными усами и бородой. Его, – продолжал Ань-ин, – назначили старшим над нунфу, собранными от сяни[9] на строительство усыпальницы для Цинь Ши хуанди. По дороге большая часть людей разбежалась.
– Наверное, отправили и тех, которые не успели собрать r поле своей поспевший рис.
– Этого я не знаю, – признался Ань-ин. – Известно только то, что Лю Бан скрылся в ближайших горах со своими односельчанами. К ним присоединились другие такие же беглецы. Вскоре Лю Бан стал во главе восставших. Потом… Потом он сел на трон, и с него начался род Хань. Вот что я узнал из тех свитков. Много там написано еще, но я не все понял.
Люди взбудоражились. Каждый торопился высказаться:
– Когда приходилось туго, и раньше бежали от работы.
– Выходит, спасать свою жизнь, скрываться от властей – не грех, а веление Неба, если так делали даже полубоги.
– Значит, если надзиратель начнет бить одного, надо сообща за того заступиться!
– Надо всем вместе пойти к самому старшему надзирателю и потребовать, чтоб нас по очереди отпускали на три-четыре дня убирать урожай…
– Завтра же это сделаем.
– Не торопись! Надо договориться с людьми из других землянок, хотя бы соседних.
– Если мы будем защищать себя, Сын Неба не разгневается. А может, еще и накажет зловредных надзирателей.
Лучина, догорев, давно погасла. Но сладкие грезы долго никому не давали заснуть. В мечтах люди были далеко отсюда: одни убирали свой огород, другие гнали домой уведенных на строительство дороги мулов, третьи отнимали у сборщиков налогов свой скарб и одежду. Кто-то вслух грозился, что если надзиратель еще раз хлестнет его плеткой, то получит булыжником по голове…
Лишь постепенно обитатели землянки стали успокаиваться и засыпать, но тут послышался звон от ударов палки в било – надзиратели будили людей. Надо было спешить на работу. Сегодня байшаньцы взяли с собой и Ань-ина, он полюбился им, стал своим.
К полудню начала сказываться усталость. Кто-то чаще спотыкался, у кого-то закружилась голова. Как всегда, надзиратели дергали людей за одежду, понукали, хлестали плетками. Но никто из байшаньцев, даже те, кто храбрился ночью, не осмелился перечить им. Все шло, как прежде. Изнуренные люди, горбясь, так же покорно, как их мулы и волы, таскали землю. «Одно дело – болтать в землянке, – рассуждали про себя люди, – и совсем другое – стоять с надзирателем лицом к лицу. Судьба нунфу – корпеть над землей от колыбели до могилы».
Медленно текли дни. Но рассказы о том, что Сын Неба родом из села, что все жестокости исходят не от него, а от надзирателей, сборщиков налогов и деревенских старост и что Сын Неба накажет их, если узнает о притеснениях, передавались из уст в уста, из землянки в землянку, обрастая новыми вымыслами. Иные уже утверждали, что вот-вот приедет сам Сын Неба и прикажет повесить всех надзирателей прямо на глазах у обездоленных. Одни верили этим разговорам, другие не верили, но все ждали: что-то должно произойти.
* * *
– Молодость бесценна и, увы, неповторима, – сказал как-то старик Ань-ину. – И усталость в молодые годы проходит быстро, и на душе светлее, хотя ты голоден и бос.
Как ни безрадостны были юные годы Ань-ина, но и у него на душе сохранилось светлое чувство. Ему хотелось открыть кому-нибудь свое сердце. Но кому? Крестьяне, обитатели землянки, казалось, были совершенно безразличны ко всему, кроме своей нужды.
Но вот судьба свела Ань-ина с одним молодым байшаньцем. Ему уже исполнилось лет двадцать пять, но он тоже еще не был женат. Несколько ночей они спали рядом, у входа в землянку. Однажды в темноте, когда им не давал заснуть чей-то громкий храп, Ань-ин шепотом спросил своего приятеля:
– Когда ты собираешься жениться? У тебя же есть родители, вы имеете свою хижину…
– А на что свадьбу сыграть, как потом прокормить жену? – вздохнул молодой сосед.
Наступило молчание.
Любишь кого-нибудь? – Ань-ин старался вызвать встречный вопрос – ему не терпелось поделиться своей тайной. И приятель спросил:
– А ты?
– Да, люблю! Хочешь, расскажу?
– Говори.
– Я расскажу сначала все о себе. Иначе моя любовь будет тебе не понятна.
– Ну начинай!
– Я помню себя с того рокового события, которое произошло, когда мне исполнилось, наверное, года два. Это я потом подсчитал. Ночью я проснулся от страшного крика матери. Она обнимала меня и прижимала к себе. Целует, гладит, смотрит мне в лицо, снова обнимает, плачет, целует. Отец стоял рядом, молчал, а потом что-то резко сказал матери. Она притихла. Я опять уснул. Утром отец повел меня на базар. Прощаясь с нами, мать опять стала плакать и целовать меня, но уже не кричала, а только всхлипывала. На базаре отец исчез в толпе. Я долго ходил, искал его и плакал на весь базар. Наконец меня окружили люди, кто-то дал мне крошки от сладостей. А вечером какой-то человек увел меня к себе. Нас встретила стоявшая на пороге женщина. Она приветливо улыбалась. «На, привел тебе сынка!» – сказал мужчина. «Какой хорошенький мальчонка!» – воскликнула та и, подхватив меня на руки, принялась целовать.
Я стал жить у них. Только через несколько лет, став старше, я понял, что отец не потерял меня, а нарочно оставил на базаре, и вспомнил то, что он сказал в ту ночь матери: «Это лучше, чем убить». Значит, тогда речь шла обо мне. Недавно я узнал, что в те годы был издан указ взимать подушный налог начиная не с семи, а с трех лет. Мне тогда и шел третий год, и моему отцу, вероятно, нечем было платить налог – ведь я был в семье четвертым ребенком. Вот он и решил избавиться от меня таким образом.
– Но родившегося четвертым называют Ань-цзи, а ты почему Ань-ин? – удивился приятель.
– Разве ты не знаешь, что рабам часто меняют имена?.. Слушай, что со мной было дальше. Когда мне исполнилось четыре года, к моим новым родителям из соседних краев заявился их дальний родственник и на меня свалилась новая беда. Этот родственник потребовал, чтобы они вернули старый долг: когда-то, перед уходом на войну с сюнну, он, оказывается, оставил им своего вола. Он пригрозил: «Вот пойду скажу властям, что вы украли чужого ребенка. Всем известно, что вы бездетны». Пришлось мне расстаться с гостеприимным домом. Теперь-то я думаю, что этот случай был кстати и для моих новых родителей. Хотя им было жалко отдавать найденыша, но и они тогда тоже не могли больше платить за меня проклятый подушный налог. Новый хозяин тут же отдал меня ростовщику – уже за свои долги. На меня составили какой-то свиток, и с того времени я превратился в ну – стал рабом. Ростовщик продал меня на невольничьем базаре работорговцу, а тот увез меня очень далеко, сначала на мулах, потом на двуколках, и в конце концов продал богатому вельможе, живущему на берегах Хуанхай – Желтого моря. Оттуда я и убежал, скитался и скрывался три месяца, пока не набрел на вас.
– Какой длинный путь ты прошел! Наверное, видел всю Поднебесную?
– Не всю. Вся Поднебесная необозрима.
– А где же ты нашел свою любовь?
– Вот теперь расскажу и про любовь. Слушай! – Ань-ин вздохнул и зашептал быстрее: – Мне было уже лет пять, пожалуй, когда я попал в дом последнего хозяина. У него была дочка, чуть младше меня. Ее звали Ляо. Чтобы ей не было скучно, мне велели играть вместе с ней. Когда ее обучали грамоте, я тоже учился, мне это позволили. Мне удавалось разобраться в знаках лучше, чем Ляо. Постепенно мы научились писать. Ляо все больше привыкала ко мне, а я к ней. О моих успехах в грамоте стало известно хозяину. Он велел готовить меня к делопроизводству и счетному делу. Когда мне исполнилось четырнадцать, меня поселили в отгороженном углу между воротами дома и сараем, в котором жили многочисленные рабы. У меня теперь было что-то вроде своей каморки. Но Ляо я уже видел редко. Мне позволяли заходить во внутренний двор только тогда, когда хозяину необходимо было записать чьи-то долги или подсчитать количество готовых изделий, вьюков соли или других вещей, отправляемых на разные рынки. Кроме того, я читал хозяину свитки, где было написано о жизни предков Сына Неба, о деяниях разных ванов[10], о других народах, живущих далеко-далеко. Встречи с Ляо становились все реже и реже. Тогда я и почувствовал, насколько сильно привязался к ней. Думаю, что и Ляо испытывала ко мне такое же чувство. Она придумывала разные предлоги, чтобы выйти за ворота внутреннего двора и хоть на миг заглянуть в мой угол или что-нибудь шепнуть при встрече.
– Красива была твоя Ляо?
– Еще бы! Глаза узкие, сама хрупкая, нежная, пальцы тонкие-тонкие!
– Ну продолжай. Что же было потом?
– Потом служанки начали болтать, что Ляо просватана. Ее собирались выдать замуж куда-то далеко. Незадолго до свадьбы Ляо совсем перестали выпускать из дома. Хозяин был занят и ни разу не вызвал меня к себе. Накануне свадьбы, вечером, я обнаружил у своей постели небольшой сверток. В нем оказалось около двадцати цянь – мелких монет и два свитка. Сперва я развернул маленький свиток. Там рукой Ляо была написана всего одна строка: «Ночью беги. Будь осторожен. Прощай!» Торопясь, оглядываясь по сторонам, я развернул второй свиток и не поверил своим глазам! Это был даньшу[11] на меня! От радости я обмер. «Не может быть!» – беззвучно шептали мои губы. От волнения дрожали руки, и я никак не мог чиркнуть кремнем. Наконец огонь загорелся, и я поспешно сжег даньшу. «Ань-ин, ты свободен!» – кричало все во мне. Еле сдерживая кипевшую в груди радость, я осторожно вышел за ограду. Помогло то, что мне давно было разрешено свободно ходить вокруг. Как только остались позади пределы имения хозяина, я бросился бежать изо всех сил. Я шел куда глаза глядят, обычно по ночам, а днем скрывался. Помыкавшись около трех месяцев по неведомым тропинкам, по бездорожью, добрался вот до вашей землянки.
– Как красиво ты говоришь, Ань-ин!
– Я же слушал речи многих вельмож, читал искусно написанные свитки. Говорят: с кем поведешься, от того и наберешься… Ляо вернула мне свободу. Теперь я вольный цяньшоу[12], хоть и бездомный бродяга. Будет со временем и у меня свой дом. Но никогда в моем доме не будет Ляо! Я мечтаю когда-нибудь найти ее, увидеть хотя бы издали…
Ань-ин умолк. Молчал и его приятель. Только тут они заметили, что в густом мраке люди перестали храпеть. Землянка будто вымерла. Лишь через некоторое время кто-то повернулся на бок, кто-то глубоко вздохнул. Послышалось всхлипывание.
– Ой, какой я дурак! – ругал себя крестьянин, молчавший все последние дни. – Зачем бросил сына в реку? Ему тогда тоже было два года. Почему не додумался до такого простого выхода? У меня не голова, а тыква! Если бы я оставил его на базаре, как отец оставил Ань-ина, кто-нибудь взял бы его к себе. Сейчас он был бы уже взрослым. И когда-нибудь вернулся бы ко мне… Он стал бы таким же умным, как этот Ань-ин!
