Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)
Камчи, с трудом находя дорогу по кручам, оврагам и краям пропасти, устремился к дикому урочищу. На следующий день с высоты склона его взгляду открылось густое скопление юрт. «Целый аул!» – удивился Камчи. В тот раз было всего-навсего две или три юрты. Спустившись вниз, к юртам, он убедился, что здесь только старики, старухи, молодые женщины с грудными детьми и многодетные матери. Детям не было счета. Сюда собрались жители разных депар и аулов, люди, раньше друг друга не знавшие.
Камчи правильно угадал: его семья оказалась здесь. Старик долго не выпускал сына из своих объятий, плача от радости. Откуда-то прибежали дети: дочка и сын бросились к отцу. Оба вскарабкались на колени Камчи. Пришел дядя, его жена, дети. Обнимались, целовались, плакали. Но Ботакуз в юрте не было. Дочь и сын, перебивая друг друга, сообщили:
– Мама вернулась!
– Больше никуда не поедет!
Но старшие помалкивали о ней. И Камчи ничего о ней не спрашивал. Все они, хотя и считали Ботакуз невиновной, страдали из-за попранной чести семьи: их невестка более года была среди вражеских воинов! Все об этом знают, и вот пошли недобрые разговоры…
– Невестка вместе с другими молодыми женщинами поехала на ту сторону горы собирать травы, – осторожно заговорила о Ботакуз тетка Камчи.
– Да, тут лето только начинается, – добавил старик.
– Мне пора! – сказал Камчи. – Скоро выпроводим шэнбинов, и я вернусь!
– Ты не подождешь? Или дядя твой съездит туда… Она вот-вот должна вернуться… – пробормотал старик.
– Потом, отец!
Камчи в самом деле торопился. Его подгоняло не то, что чакиры ждут его в условленном месте и могут опоздать с выполнением важного поручения. Просто ему хотелось уехать до прихода Ботакуз. Он боялся встречи с ней. Он понял, что может вмиг простить ей все и пасть слишком низко, забыв о своем мужском достоинстве. Камчи решил, что должен наказать Ботакуз: ведь она была с другим мужчиной, поверила толмачу, сказавшему, что Камчи погиб. Со вчерашнего дня Камчи несколько раз ловил себя на мысли, что, если бы Ботакуз погибла, не поддавшись ни угрозам, ни соблазну, он был бы ею доволен. В его глазах она осталась бы на всю жизнь чистой, святой! Но надежда вернуться на родину, к детям взяла верх, и она… Можно ли об этом забыть? Можно ли такое простить?
Поцеловав детей и обнявшись со стариками, Камчи сел на коня и быстро ускакал.
«Если бы наши юрты остались на прежнем мосте, – думал Камчи, спускаясь по склону, – я увиделся бы с Ботакуз еще позапрошлой ночью и растаял бы, забыв обо всем на свете. И не услышал бы о сплетнях людей… А на рассвете тронулся бы дальше… Зачем я поступил так сейчас. Никто из тамошних людей ничего не знает! Не родных же мне стыдиться! Ведь она вернулась и ждала меня! Как она перенесет этот мой поступок? Какую я причинил ей боль! Для любящей жены бывает ли наказание тяжелее этого?!»
Камчи натянул поводья. Скакун, навострив уши, остановился. «Вернуться, что ли? Что подумают дядя, отец? Они скажут: «Камчи прощает ей все, даже неверность!» Нет, не вернусь! Если это будет наказанием для Ботакуз, тем лучше! Пусть помучается! Это поможет ей очиститься от грехов!» Камчи отпустил поводья. Аргамак снова двинулся в путь.
Ехал Камчи грустный и задумчивый. За что он так сердится на любимую жену? Если бы не сплетни людей, он полностью оправдал бы Ботакуз. А прежние ее грехи? Как она оказалась ночью в логове разбойников? Но ведь она спешила к нему, когда он был заточен в подземелье! А заточили его потому, что он ослушался бека Эрши и не продал своего любимого коня, приглянувшегося ханьскому послу! Если бы не алчность посла, беки, может, и не стали бы мстить Камчи за упрямство, и Ботакуз не оказалась бы в юрте разбойников. А чем виновата Ботакуз, что попала в кенте Ю в руки чинжинов? Хорошо, что среди них оказался Юлбарсбилка и спас ее! Да и Юлбарсбилке откуда было знать, что Камчи спасся и жив? Ведь он своими глазами видел, как все мужчины, защищавшие кент Ю, были истреблены. И Ботакуз не могла не поверить Юлбарсбилке, когда он сказал, что Камчи погиб! Разве молодая вдова не может выйти замуж? А это замужество было для нее спасением от позора и давало надежду вернуться на родину, к детям – к детям Камчи! Получается, что во всем виновата не она, а война, эти поганые чинжины!..
Камчи со злобой хлестнул коня. Горячий аргамак понес его так быстро, что в предвечерней прохладе горной лощины макушки хиленьких, мягких кустарников, ударяя Камчи по лицу, причиняли отрезвляющую боль. Эти нежные растения словно мстили ему за несправедливую обиду, причиненную им Ботакуз.
Рассерженный, обиженный, Камчи всю ночь подхлестывал коня и на рассвете достиг левого берега Караунгура. Там его ждали чакиры, пригнавшие сюда несколько десятков аргамаков. Не слезая с седла, Камчи сухо поздоровался с чакирами и велел гнать лошадей к кенту Арпачи. Поле, где должна была состояться передача коней чинжинам, уже было переполнено лошадьми. С некоторых горных пастбищ были пригнаны целые табуны. Заблудившиеся в скоплении лошадей стригуны-жеребята жалобно ржали, им вторили кобылицы-матери, словно прощаясь с родными пастбищами. Табунщики-чакиры прислушивались к этим звукам с раздирающей душу болью. Чинжины начали принимать первые косяки лошадей. Но Камчи и его чакиры не торопились передавать своих аргамаков.
Когда подошел их черед, они под предлогом, что надо загнать одичавших горных аргамаков в середину перешедшего в руки чинжинов табуна, вклинились в его гущу.
– Неужели мы отдадим этих аргамаков врагам, чтобы те вернулись на них порабощать нас?! Пусть они никому не достанутся! Начнем! – крикнул Камчи, и его чакиры, не слезая с седел, стали закалывать коней вокруг себя мечами, копьями, кинжалами… Началась настоящая бойня. Шэнбины, окружавшие принятых лошадей, не могли пробиться к горстке чакиров. Прикрываясь лавиной мечущихся раненых лошадей, даваньцы рассеялись по полю.
Оставшись ни с чем и опасаясь возвращения даваньцев с новыми силами, шэнбины пустились в путь, торопясь догнать своих. «Хорошо хоть, что вчера успели отправить пятьсот копей! – подумал их сяовэй, удаляясь от Арпачи. – Таким образом, вместе с лошадьми из депары Ош мы получили три с половиной тысячи голов. Если бы не эти проклятые табунщики, мы и сегодня имели бы еще пятьсот. Видимо, правители Давани не знали точно, сколько угнано нами лошадей с окрестностей Оша. А то они сказали бы: «Мы с вами уже рассчитались».
Когда добрались до берега Караунгура, раненый копь Камчи, похожий на того, которого Камчи в свое время не отдал ханьскому послу, отстал от остальных и, обессилев, упал. Вокруг него собрались табунщики и чакиры. Конь храпел, оскалив зубы. С трудом приподнимая голову, он смотрел по сторонам, словно ища помощи. Но никто не решался облегчить его участь. Табунщики, любители конины, сейчас смотрели на смерть лошади иными глазами. Камчи не выдержал, подошел к конго, погладил, обнял за шею, поцеловал… Он словно просил прощения у всех даваньских коней за то, что стал зачинщиком их сегодняшней резни…
* * *
На поле, вблизи кента Арпачи, где обычно устраивались скачки – улак и где отбирались наиболее быстрые и сильные скакуны, до поздней осени кричали и дрались над падалью хищные птицы. Потом в течение нескольких лет там лежали огромные лошадиные кости…
Остатки войска Ли Гуан-ли, добравшиеся до Дуньхуана, долгие годы вспоминали это поле, называя его «ма-сы», что означает «где пали лошади». В последующие века китайские торговцы стали называть так село, возникшее возле этого поля. Даваньцы приняли название «Маси», ибо оно напоминало о героизме их предков в борьбе против вторгшегося и разгромленного ханьского войска[152].
Глава третья
КАМЕННЫЙ ГРАД
Бери в союзники местность. Мильтиад, древнегреческий полководец, V в. до н. э.
Весть о том, что даваньцы убили коней при их передаче, дошла до Ли Чи, когда он уже следовал в середине растянувшегося на многие версты войска по узкой горной дороге вдоль реки Йенчу Огоз. Что надо предпринять против такой дерзости? Повернуть назад? Но легко ли повернуть такую длинную вереницу лошаков, быков, коней, обозов, а самое главное – не желающих больше воевать шэнбинов? Они могут защищаться, но уже не пригодны для наступления. Если и верпу войско, что это даст? Сеча в открытом поле лишь намного уменьшит число шэнбинов. Если даже мы одержим верх, даваньцы все равно заново не соберут лошадей. Чтобы получить от них коней, надо вновь осаждать Эрши, а это немыслимо. Да к тому же теперь даваньцы наверняка не станут укрываться за стенами Эрши: они будут биться по полям, камышам, ущельям. Это верная гибель для остатков шэнбинов. Значит, не следует извещать цзянцзюня о резне копей. Это ему не понравится, и он упрекнет меня: «Зачем говорить о том, чего нельзя исправить? Бери ответственность на себя и молчи!» Кстати, ему ведь и не связаться с цзянцзюнем. Гонцам пришлось бы проехать через внутреннюю Давань, а там все пути наглухо закрыты. Не может быть, чтобы переданных ханьцам коней перебили случайные разбойники. Недаром Чагрибек во главе целого войска идет следом. Возможно, коней убили, чтобы вернуть шэнбинов назад и у выхода из горного ущелья устроить им кровавую бойню. Это верный расчет: тогда лишь незначительная часть войска Ли Чи сможет вступить в сечу, а большинство шэнбинов будет обречено на бездействие. Такой прием Чагрибека не нов, он пытался воспользоваться им даже в осаде, и однажды у него это получилось. Но теперь ему не удастся осуществить свой замысел! Пока цело войско, Ли Чи нужно по возможности быстрее добраться до Хайломы, не закупить, разумеется, а попросту отобрать у жителей продовольствие и поживее выйти на знакомую кугартскую дорогу по ту сторону перевала.
Ли Чи считался знатоком боя в горных условиях, оттого цзянцзюнь и выбрал для него этот недельный обходной путь через Хайлому. Предчувствие и тогда тревожило Ли Чи, но у него не было веских доводов против плана цзянцзюня. Теперь сомнение в том, правильно ли Ли Гуан-ли наметил для войска Ли Чи дорогу, возросло. Нет, не случайно как привязанный следует за ним Чагрибек!
Ли Чи велел двигаться вперед, ускорив шаг, и не задерживаться, если в реку сорвется нагруженный воз или кто-нибудь из шэнбинов. Он решил пройти эту узкую горную дорогу по возможности быстрее. «Вперед, только вперед, хотя бы эта дорога вела в подземное царство желтых источников!» – шептал Ли Чи, зная, что нет теперь для него другого пути, по которому можно приблизиться хоть на шаг к далекой Поднебесной!
Дорога из Эйлатана у входа в ущелье переходит на правый берег Йепчу Огоз и петляет между рекой с крутым высоким берегом и тянущимся вдоль нее хребтом. Здесь построен первый мост. Ближе к Хайломе дорога снова переходит на левый берег, и тут находится второй мост. Когда замыкающий шэнбин миновал первый мост, треть шэнбинов уже находилась за вторым. Неожиданно с крутых склонов хребта и с нависших над дорогой утесов на головы шэнбинов посыпались камни. Раздались крики, стопы; в панике кое-кто бросался в быструю реку. Лавины камней, слетающих с большой высоты, разрастались, они сметали все на своем пути – людей, лошадей, мулов, быков, заваливали и разрушали дорогу. Вереница шэнбинов разорвалась сразу в нескольких местах. Ли Чи и окружающие его буцгои оказались отрезанными в конце колонны. Ли Чи приказал смастерить плот из остовов шатров. На веревках плот спустили на воду, и тут же на него спрыгнули несколько буцюев. Трое из них разместились на плоту, а остальные, уцепившись за края, плыли рядом. С плывущего плота буцюи, хватаясь обеими руками за крепления, кричали шэнбинам, стоящим на берегу:
– Хаохоу приказал подняться в горы и отогнать даваньцев! Очищайте дорогу от завалов, двигайтесь вперед!
Шэнбины, поднявшиеся в горы, удивлялись, не находя там никого. Значит, даваньцы, сбрасывая большие каменные глыбы на головы шэнбинов, ловко меняли места.
Плот буцюев, уплывая дальше, тоже попал под лавину камней. Когда затих грохот, в мутных водоворотах крутились лишь обломки деревянных остовов печально знаменитых желтых шатров, укрывавших шэнбинов от ненастья на землях соседних с Хань стран…
Шэнбины потратили всю ночь, чтобы расчистить завалы. Тем временем Ли Чи старался разгадать замысел Чагрибека. «Не приходится удивляться тому, – думал он, – что воюющие стороны стремятся нанести удар друг другу при каждом удобном случае. Понято, что даваньцы воспользовались для этого особенностями местности. Но почему они сваливали камни нам на голову, начиная с середины вереницы к хвосту, а не в сторону головной части? Значит, они хотели не остановить наше продвижение вперед, а, наоборот, подогнать нас. Возвращать нас назад и затевать большую сечу в открытом поле им ни к чему. А уж для нас такое возвращение означает верную гибель…»
На рассвете несколько сотен шэнбинов поднялись в горы левобережья, чтобы осмотреть все вокруг. Ли Чи велел пуститься в путь только после того, как горы вдоль дороги будут очищены от даваньцев, осыпающих камнями шэнбинов. Но ведь это не выход! Невозможно же обыскать все скалы и пропасти растянувшихся вдоль дороги горных цепей! Если двигаться, прощупывая все вокруг, они и через год не выберутся из Давани…
Шэнбины, взобравшиеся на самый крутой склон, натолкнулись на даваньцев, уже готовых столкнуть вниз собранные ими в кучи камни. Разгорелась схватка. На дорогу свалилось несколько трупов. Даваньцы из-за малочисленности отступили и скрылись в зарослях на склоне следующего хребта. Шэнбины привели к Ли Чи взятого в плен даваньца. Им оказался юноша лет восемнадцати. На голове у него ковровая тюбетейка с каймой, голень обмотана тесьмой из грубой шерсти. Нос прямой, глаза голубые, глубоко запавшие. Толмач-гаогюец сказал, что по говору он отличается от даваньских согдаков.
По знаку Ли Чи толмач приступил к допросу пленного:
– Откуда ты родом?
– Из Рашта.
– Тот, которому отрезали ноги соломорезкой, тоже говорил, что из Рашта? – спросил Ли Чи толмача.
– Да, тот тоже так говорил.
– Вас много?
– Очень много! – ответил юноша.
«Значит, к даваньцам подоспела помощь и из Рашта! Очень некстати!..» – подумал Ли Чи.
– Как там живут? – полюбопытствовал толмач.
– Живем в высоких-высоких горах. Хорошо умеем строить стены из камней, – охотно ответил пленный, видимо вспомнив свой далекий горный кишлак.
– И хорошо умеете забрасывать нас камнями? – зло сказал сяовэй, стоявший рядом с толмачом.
– Да, умеем, – согласился юноша, чуть улыбнувшись и смутившись.
На вопросительный взгляд сяовэя Ли Чи ответил кивком.
– Жэн Чэ, – крикнул сяовэй, – и этот тебе! Тебе ведь это нравится, правда?
Жэн Чэ ударил пленного юношу по голове большим камнем с острыми краями. Изо рта и носа жертвы пошла струей красная негустая кровь. Юношу сбросили с крутого берега в реку.
– Если бы не спешка, придумали бы для него казнь получше! – сожалел сяовэй.
Шэнбины начали переходить через мост. Когда к мосту приблизились последние тысячи, прямо над утесом напротив него появилось несколько десятков даваньцев и раштцев. Каменный град вновь преградил путь шэнбинам. Узнав об этом, Ли Чи, следовавший в середине вереницы, спокойно приказал:
– Пусть шэнбины перебегают через мост, даже если половина их свалится в реку!
Глава четвертая
РЕКА БЕЗ ПЕРЕПРАВЫ
Небольшая долина Хайломы – словно уменьшенная даваньская долина. Ее также окружают горы, не сбрасывающие своих снежных шапок даже летом. Река Йенчу Огоз делит долину на две неравные части: меньшая – на левом берегу, большая – на правом. Кент Хайлома расположен в большей части долины. Дорога, ведущая в кент Ю, проходит через него. Между кентом и окружающими долину горами имеются адыры – цепи глинистых холмов. На их склонах сеют пшеницу и ячмень. Внизу расположено несколько кишлаков. Река за многие и многие тысячелетия выдолбила в каменном ложе глубокий желоб шириной не более пятнадцати шагов. Здесь Йенчу Огоз проносится с огромной скоростью. Тот, кто впервые в этих местах, может подумать, что Йенчу Огоз – небольшая речка. Но, увидев ее, когда она спокойно разливается, вырвавшись из горного ущелья, он поймет, как много в ней воды, и удивится, что вся она вмещается в каменный желоб.
Сяовэй передней тысячи сообщил Ли Чи, что мост на реке полностью разрушен и все обломки, видимо, сброшены в реку вплоть до последнего колышка. А переправиться было необходимо. Шэнбины стремились вырваться хоть на небольшой простор – туда, где не сваливаются на голову лавины камней.
Около двух десятков шэнбинов, умеющих хорошо плавать, спустились к реке, но ни один из них не смог добраться до другого берега, всех унес бешеный поток. Если бы хоть трое-четверо из них переплыли и прикрепили к камням или корням кустарников переброшенные через реку шелковые арканы, то по ним переправилось бы еще десятка два шэнбинов. Они срубили бы стоявшие невдалеке высокие тополя и кое-как построили бы мост…
Как и ожидал Ли Чи, даваньцы, преследовавшие их по пятам, напали у разрушенного моста на крайние ряды шэнбинов. Защищаясь от стрел плотной стеной щитов, конные чакиры на полном скаку приблизились к густой толпе чинжинов и бросились на них с длинными копьями, а затем взялись за мечи. Натиск чакиров оказался настолько мощным, что целые сотни их прорвались через боевой строй шэнбинов. Сяовэй, наблюдавший за ходом сечи издали, встав на круп спокойного хуннского коня, заметил, что два больших отряда с двух сторон как бы прикрывают стремительно бросившихся в сечу чакиров в блестящих латах и шлемах.
– Среди чакиров бьется какой-то важный их сяовэй! Шлем его из золота! Сбруя коня тоже сверкает! Он на пегом коне. Не простой конь, а тяньма! – возбужденно доложил сяовэю десятник, прибежавший с места сечи.
– Ступай туда! – приказал сяовэй, а сам отправился к Ли Чи.
– Наверное, это их цзянцзюнь Чагрибек! – добавил от себя сяовэй, передав Ли Чи сообщение десятника.
Ли Чи направил туда отборную сотню. Вооруженные заряженными самострелами, железными мечами и пиками с особо крепкими наконечниками, эти шэнбины должны были охотиться только за вражеским цзянцзюнем!
Увлеченный сечей, Чагрибек оказался на два-три шага впереди прикрывающих его чакиров.
– Предводителя окружают! – донесся до его ушей чей-то крик сзади.
Опомнившись, Чагрибек резко осадил коня, одновременно ударив мечом шэнбина, налетавшего на него. Что-то со свистом пронеслось у него над ухом. «Стрела самострела!» – мелькнуло в голове. Как во сне, увидел он стрелы, глубоко вонзившиеся в шею и голову аргамака, вставшего на дыбы. Пытаясь повернуть назад, конь споткнулся, и Чагрибек через его голову полетел на землю. Разом вскочил и укрылся за крупом скакавшего сзади коня. Сидящий на нем широкоплечий чакир размахивал мечом, кося налетающих со всех сторон шэнбинов. Сеча переместилась вперед. Два телохранителя подвели Чагрибеку другого копя. Вскочив в седло, Чагрибек усмехнулся и пробормотал про себя: «В сече бывает всякое!»
В небольшую долину Хайломы, окруженную высокими горами, вечер приходит раньше, чем в другие края Давани. Как только солнце опустилось по ту сторону гор, затрубили карнаи и чакиры вышли из боя.
По обычаю того времени, в сече должен был биться и предводитель войска. С начала войны Чагрибеку, занятому управлением войска, не приходилось вступать в схватку. Сегодня же он решил выполнить и этот свой долг. Иначе что могут подумать о нем беки и тысячники? И чакиры должны воочию убедиться, что рядом с ними бьется их предводитель! Но все вышло не так, как хотелось Чагрибеку. Поразмыслив вечером, он понял, что вел себя не как вдумчивый руководитель войска, а как бесшабашный рубака. Какая была необходимость биться здесь самому? И без этого боевой дух чакиров был достаточно высок. Чагрибек – воин, он не должен бояться смерти и не боится ее. Разве в этом кто-нибудь сомневается? Плохо, что он не побоялся оставить войско без предводителя на полпути к окончательной победе. Давань не простила бы ему этого!
Чагрибек долго корил себя за необдуманный поступок.
– Не узнали, кто успел вовремя оказаться рядом со мной? – спросил он своих телохранителей.
– Узнали. Десятник табунщиков.
– Приведите его.
Следуя за телохранителем, Камчи удивлялся сам себе. Ведь он долго таил в глубине сердца чувство мести. Когда Камчи на играх догнал невесту Чагрибека, тот, конечно, обиделся. А потом Камчи заточили в темницу, сослали в кандское подземелье… Камчи видел во всем этом деле руку Чагрибека, сына Модтая, который тогда был еще праворучным ихшида. Потому Камчи только и ожидал подходящего случая, чтобы отомстить Чагрибеку за все сразу. Но когда над предводителем нависла опасность, какое-то неведомое чувство сразу вытеснило из сердца Камчи жажду мести, и он кинулся на выручку Чагрибеку! Значит, великий Ахурамазда не хочет, чтобы Камчи сводил личные счеты, мстил человеку, который возглавляет общее, святое дело.
Камчи только так мог объяснить свой странный, неожиданный для него самого поступок.
Глава пятая
«НЕУЛОВИМЫЕ ВЕДЬМЫ»
– Мамочка! Папа приезжал, но скоро уехал!
Из этих невинных слов дочки Ботакуз сразу поняла все. Да, Камчи уже услышал сплетни о ней и осудил ее!
За второй юртой старшие занимались кто чем. Они делали вид, что не заметили возвращения Ботакуз. Каждому из них хотелось, чтобы кто-то другой, а не он сказал невестке о том, что приезжал ее муж Камчи.
Ботакуз зашла в юрту и, бросившись на кошму, зарыдала. Она не ожидала, что любимый ее Камчи может так поступить. Ботакуз надеялась, что муж все поймет. Ведь он был с ней вместе в кенте Ю и хорошо знает, что там произошло. Откуда могла знать Ботакуз, что Камчи жив? Ей сказали об этом лишь здесь, дома. Он ведь тоже считал, что она погибла, иначе не покинул бы кент, оставляя жену в руках чинжинов! Ботакуз сразу же оправдала Камчи! Почему великий Ахурамазда создал женщин всепрощающими, а мужчин – злопамятными?! Возможно, если бы не пересуды, дошедшие до Камчи, он не сердился бы на нее. Ведь он поверил ей, когда из-за него она попала к разбойникам. Каким Камчи был любящим мужем! А теперь? Она сама виновата: ей сразу же, как только она вернулась домой, нужно было рассказать людям все, как было, даже о Юлбарсбилке. А она помалкивала, думала, что ее оставят в покое. Увы, люди даже в такие тяжелые дни находят уйму времени для пересудов. Вот и пошла о ней худая молва. И теперь Ботакуз лишилась и чести, и мужа!..
В отчаянии Ботакуз вышла из юрты. Дети спали. Звезды на горном небе блестели с необычайной яркостью. Ботакуз начала медленно подниматься по тропинке, ведущей наверх. Через два шага, где тропинка поворачивала в сторону, была пропасть. Ботакуз остановилась. Во тьме пропасть показалась ей еще бездоннее.
– Вон там, внизу, место посрамленной, отвергнутой женщине! – прошептали дрожащие губы Ботакуз. – Сама виновата, сама должна и расплачиваться. Какой горькой оказалась моя судьба!
Перед ее глазами вновь встали картины боев в кенте Ю: шэнбины, взявшие ее в плен, и Юлбарсбилка, спасший ее от них… Но разве только она одна виновата во всем? А Камчи, подумавший, но неубедившийся, что Ботакуз погибла? А Юлбарсбилка, заставивший ее поверить в смерть мужа? А все эти люди, судачащие о ней, ничего толком не зная? Все они виноваты! Почему же тогда она одна должна расплачиваться за все? И разве не скажут тогда, что она не вынесла позора, а следовательно, все, что говорили о ней, было правдой?
– Ни за что не брошусь! – выкрикнула она в темноту.
Ботакуз вернулась в юрту. Поправив старое стеганое одеяло, укрывавшее спящих детей, она села подле них, обняла руками колени и предалась горьким раздумьям. Где та гордая и бойкая Ботакуз? Неужели плен сломил ее? Оказавшись в плену, она убедилась, что сеча не дело женщины, и поклялась, что, если живой вернется домой, к детям, всю жизнь будет сидеть у семейного очага. Оттого она и не поехала вместе с другими молодыми женщинами в Эрши, чтобы присоединиться к чакирам, нападавшим на шэнбинов извне. Оттого еще вчера она отказалась вступить в отряд вооруженных женщин – «неуловимых ведьм», как зовут их чинжины. Такие женщины, одетые в вывернутые тулупы, чтобы выдать себя за мужчин, нападают на обозы врага, отходящего по кугартской дороге. За эти полтора месяца, что она просидела у юрты, Ботакуз заметно изменилась, часто плакала. Она чувствовала, что увядает, но мирилась с этим ради детей. И вот участь подавленной, плачущей женщины – любимый муж отверг ее! Да, он еще молодой, крепкий и после, когда даваньцы выгонят чинжинов, наверняка легко сможет догнать коня другой девицы! Тогда что? Опять позор, позор на всю жизнь! На Ботакуз – вдову при живом муже, на Ботакуз с запятнанным именем будут показывать пальцем. «За что, о великий Ахурамазда, все это обрушилось на мою голову?!»
Услышав громкий плач матери, проснулись дети, прибежала из соседней юрты тетка Камчи, а потом мужчины – дядя и старик свекор.
В предрассветной мгле около десятка женщин и стариков направлялись со стойбища в сторону реки Йенчу Огоз. Их догонял одинокий всадник. Его конь игриво заржал, будто радуясь, что настигает знакомых скакунов.
– Это пегий Ботакуз! – обрадованно сказала молодая женщина едущей рядом подруге.
– Давно бы! Ведь и ей досталось от чинжинов не меньше нашего.
* * *
Стекавшиеся со стойбищ и из горных аулов «неуловимые ведьмы» устраивали набеги на обозы и на отделившиеся группы шэнбинов. Потом они исчезали, расходились по домам и вновь появлялись в самых неожиданных местах то днем, то ночью. Старики, знавшие горные тропинки, перевалы и ущелья как свои пять пальцев, были проводниками женщин-лучниц, зорко следили за ними и в пути, и при нападении на шэнбинов, прикрывали их при отходе, а когда становилось необходимо, громко кричали, чтобы шэнбины всех нападавших приняли за мужчин.
За рекой Йенчу Огоз «неуловимые ведьмы» вместе с сотней мужчин, прибывших со стороны Алайкуля, напали на хвост вражеского обоза. Сторожившие обоз шэнбины, оставив на обочинах дороги и в окружающем ее кустарнике много убитых, пустились бежать. В руки даваньцев попали навьюченные ослы, мулы и быки. В кустах нашли спрятавшуюся раненую женщину.
– Кто знает их язык? – закричали мужчины. – Интересно поговорить с их женщиной!
Туда поспешила Ботакуз вместе с подругами со своего стойбища.
– Твоя что работает? – пыталась Ботакуз расспросить ее при помощи немногих ханьских слов, которые ей запомнились.
– Латаю одежды шэнбинам. Кипячу им воду.
– Муж есть?
– Там, впереди.
«И ее оставил муж, спасая себя!» – с горечью подумала Ботакуз.
– Сын, дочь?
– В Дуньхуане.
– Сколько?
– Двое! – Пленница показала два пальца.
– Ведь она не по своей воле приехала сюда. Ее заставили, – сказала Ботакуз подругам. – Поможем ей! Я видела, как трудно там живется таким…
– Поможем! Поможем! – почти одновременно произнесли женщины, окружившие раненую пленницу.
Ботакуз и еще две женщины спешились, но нечем было перевязать рану пленницы. Тогда Ботакуз сняла свой платок и туго обмотала ногу женщины. Кровь остановилась.
– Снимите вьюк с того мула! – попросила Ботакуз мужчин.
Женщины осторожно посадили раненую на мула. Ботакуз сказала ей:
– Домой!
Пленница, не поняв в чем дело, испуганно смотрела на них.
– Домой! – повторила Ботакуз.
Другая женщина сунула в руки пленницы веревку, заменяющую поводья. Третья слегка хлестнула плетью по крестцу мула. Когда мул двинулся вслед за бежавшими шэнбинами, послышался голос пленницы. Неловко оборачиваясь назад, она кланялась и плакала, произнося какие-то слова.
– Плачет от радости. Благодарит нас, – сказала женщина, подавшая веревку.
– Вот как воюют женщины! – усмехнулся один из мужчин.
– Нужно было дать еще и подарки для ее детей! – пошутил другой.
Раздался дружный смех. За последние полтора с лишним месяца даваньцы, наверное, смеялись впервые.
Глава шестая
НЕИЗВЕСТНЫЕ БОГАТЫРИ
Лупа взошла поздно, около полуночи. Тень зубчатого хребта падала на верхнюю часть левобережной долины Хайломы. При лунном свете стали видны спящие под открытым небом шэнбины, кто как мог устроившиеся на голой земле. Из глубины густой тени вылетели всадники, направляя скакунов прямо на храпевших шэнбинов. Ханьцы, застигнутые врасплох, всполошились, засуетились. Вскакивая на ноги, они метались в разные стороны, иные спросонья бежали прямо к даваньцам, попадая под их мечи. В панике все смешалось. Ругань и плети сотников, окрики сяовэев не могли успокоить шэнбинов и навести порядок.
Перебороздив полусонный стан врага, даваньские смельчаки ускакали обратно, в темноту гор. Прошло несколько мгновений, и вновь нахлынули всадники. Теперь шэнбины разобрались, что даваньцы нападают на них с нескольких направлений небольшими группами по сорок – пятьдесят человек в каждой. На этот раз всадники неистово выкрикивали какое-то короткое слово: «Ур! Ур! Ур-ха!» Толмач-уйгур объяснил Ли Чи, что ур на языке даваньцев означает бей.
Едва отхлынула вторая волна нападающих, как нагрянула следующая. «Почему они нападают мелкими группами? – недоумевали сяовэи. – Возможно, хотят завлечь нас в засаду?»
Недоумевал и Чагрибек. Кто эти молодцы, так смело нападающие на врага? Не вольные ли сотни раштцев? Но посланный к раштцам десятник, вернувшись, сообщил, что все они на месте и не собираются самовольничать. Возможно, спускающиеся с дальних высокогорных пастбищ табунщики нарвались на врага? А не караульные ли сотни Кундузбека, охраняющие подступы к перевалу Кугарт, вступили в сечу с шэнбинами? Нет, они не будут так удаляться от своих. Тогда кто они? Может быть, здешние горцы, решившие дать знать о себе?
Чагрибек послал сотню, чтоб узнать, кто эти ночные богатыри.
В предрассветной мгле чакиры наблюдали, как неизвестные всадники перебираются на другую сторону реки. Где-то выше по течению был спущен на воду крепкий плот. На нем приплыло несколько человек. В удобном месте плот при помощи арканов удержали и привязали к валунам. По перекидным мостикам, спущенным с плота, всадники переехали на другой берег.
– Так и не узнали, кто они? – озабоченно спросил Чагрибек у сотника.
– Это наши, бек!
– Знаю, что даваньцы, а не чинжины! Но нужно было узнать, кто они и почему так себя ведут.
– Чакиры подобрали их джигита. Он ранен, едва дышит. Если не умрет, можно будет расспросить его.
– Принесите его сюда.
Два чакира осторожно поставили перед Чагрибеком плетеные носилки с раненым.
– Из какой вы депары? Почему вступили в сечу ночью, не спросив нашего позволения?
Раненый, не ответив, закрыл глаза. В другой раз предводитель проучил бы такого непочтительного чакира. Но, видя в каком он состоянии, Чагрибек устыдился своего гнева. Однако надо было добиться от раненого нужных сведений.
