Текст книги "Тень Желтого дракона"

Автор книги: Монап Эгамбердиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Даваньские предводители, довольные, что их хитрость, предложенная толмачом Юлбарсбилкой, удалась не спускаясь с высокой бойницы, обдумывали свои дальнейшие шаги.

– Где бы еще достать золота?

– Если бы его хватило еще дня на два!

– А где золотой конь?

– Тот, которого привез в подарок грубый ханьский посол? Наверное, в казне.

– Отдать его кузнецам, чтобы размельчили! – велел Модтай. – Из-за этого поганого золотого коня и началась резня. Пусть теперь нам помогает.

«Ободренные» плетьми и угрозами, шэнбины снопа нахлынули. Вой и крики их были неистовы. Опять, как и утром, они пытались взобраться на стену. Даваньцы осыпали взбирающихся по лестнице шэнбинов стрелами из боковых отверстий бойниц. К удивлению шэнбинов, центральные отверстия были плотно закрыты толстыми чурбанами, которых стрелы не пробивали. Когда первое нападение шэнбинов было отбито, даваньцы снова разбросали медные монеты и маленькие кусочки золота. Послышалась ругань сотников и сяовэев, удары плетей. Шэнбины колебались: броситься искать золото или кинуться вперед, на стену? Вниз опять полетели монеты. На этот раз на солнце заблестело побольше ярких звездочек. Шэнбины не устояли перед соблазном. Целыми толпами ринулись они на поиски золота. Началась толкотня, давка; то там, то здесь возникали драки.

Лучник – отменный стрелок через отверстие в башне прицелился в шэнбина в красной одежде, стоявшего поодаль от грызущейся толпы. Юлбарсбилка подтолкнул его под локоть, и стрела пролетела над головой шэнбина.

– Тот шэнбин мой друг! – улыбаясь, сказал толмач. – Его зовут Ань-ином. Хотя он из осужденных, но видишь, стоит в стороне? Он не падок на золото.

На подозрительный поступок Юлбарсбилки обратили внимание все, кто стоял в башне. Ихшид посмотрел на Кундузбека. Тот возмущенно сказал:

– Какое нам дело до того, хороший это человек или нет?! Лишь бы чинжинов стало меньше, хотя бы на одного.

– On еще принесет вам пользу! – смело ответил Юлбарсбилка.

– Посмотрим. Считай, что этот долг за тобой!

До самого вечера, даже после того, как ударили в било, шэнбины копошились там, где еще было можно найти хоть крошку золота. Вернулись в кольцо, лишь когда стемнело.

Цзянцзюнь Ли Гуан-ли пришел в ярость, видя, что шэнбины вышли из повиновения.

* * *

В предрассветной мгле к только что проснувшемуся Чагрибеку подошли трое.

– Я спешу в башню! Кто они? – спросил Чагрибек телохранителя.

– Туранбалга с двумя мастерами. Говорят, дело неотложное.

– Пусть подождут. Сейчас выйду.

Поздоровавшись со знакомыми кузнецами, Чагрибек, увлекая их за собой в сторону высокой башни, спросил:

– Что скажете, уста?

Мастера поняли, что предводитель будет разговаривать с ними на ходу. Туранбалга пошел справа, на шаг позади Чагрибека, а остальные двое следовали за ним.

– Джувдар ночью выиграл в кости много золотых вещей. Мы размельчили их – вот, возьмите!

Чагрибек посмотрел на переметную суму, перекинутую через плечо кузнеца Джувдара.

– Неужели и в эти дни играют в кости?

– Вчерашнюю игру затеял сам Джувдар. Слишком долго рассказывать, зачем это ему понадобилось.

– Одним словом, – не вытерпел кузнец, – я отомстил им за их подлость. Они когда-то обыграли меня и потребовали, чтобы я расплатился, уступив им на ночь свою жену!

– Что ж, эта месть пришлась очень кстати для нас!

– У кузнеца Оробаза другое…

Туранбалга закашлялся и замедлил шаг. Чагрибек остановился. Не перебивая, выслушал он Оробаза. Одобрив то, что тот предложил, Чагрибек пошел к башне. Отдав переметную суму телохранителям, кузнецы спешно вернулись в мастерские.

Утром, до начала приступа, на глазах у всех отрубили топором руки нескольким шэнбинам в красных и бурых одеждах. На этот раз, готовясь к приступу, свободных шэн-бинов пустили вперед. Сотникам было приказано тут же отсечь голову любому, кто коснется рукой земли. Шэнбины двинулись к стене. Когда они уже взбирались по лестницам, над стеной показались совки, и шэнбины, отчаянно вопя, посыпались вниз. Выяснилось, что даваньцы разбрасывали мелкие раскаленные кусочки меди, золота, железа… Даваньцы, как и прежде, не стреляли по толпящимся под стеной шэнбинам, целясь только в лезущих наверх и бьющих по стене тараном. Стрелы шэнбинов, стоявших в кольце окружения, были пущены впустую: даваньцы не высовывались из-за стен. Кое-кто из самих сотников и десятников пробовал, не остыли ли драгоценные «подарки» даваньцев. Им охотно помогали простые шэнбины, передавая в их руки остывшие кусочки золота. При этом наиболее ловкие успевали прикарманивать часть находок.

Раздались звуки карнаев на крыше Арка. Шэнбины насторожились. Поднялась пыль вдали, со стороны гор и захода солнца. Несколько тысяч шэнбинов на конях поспешно выехали навстречу чакирам, нападавшим извне, чтобы дать им бой подальше от кольца окружения. Отогнав немногочисленных смельчаков, конные шэнбины вернулись назад. Начался новый приступ. И опять показались совки, и шэнбины, карабкающиеся по лестницам вверх, обжигаясь, падали на землю. Вновь поднялась вдали пыль. На этот раз лишь около тысячи конных шэнбинов поскакали туда, чтобы рассеять даваньцев, но, натолкнувшись на гораздо больший отряд, разбежались сами. Обратно вернулось меньше половины. Даваньцы же, так и не напав на кольцо шэнбинов, ускакали прочь.

– Они только играют в сечу! Хотят отвлечь нас от приступа! – поспешил высказаться Чжао Ши-чэн.

– Верно! – кивнул цзянцзюнь. – Вот и отправляйся ближе к сяовэям! Вели рубить головы сотникам, проглатывающим золотые крючки даваньцев!

В сопровождении своих буцюев Чжао Ши-чэн отправился к Ли Чи и Ван Кою. На возвышении остался лишь Ли Гуан-ли.

Во время затишья после третьего приступа шэнбинов Оробаз вместе с Туранбалгой наблюдал через щель между бревнами за врагами, готовившимися к очередной атаке. Туранбалга ждал прихода ясаула от ихшида. Ясаул должен был принести неожиданную для Оробаза весть, которой Туранбалга хотел обрадовать своего друга и подопечного. А Оробаз, ничего по зная о хлопотах Туранбалги, думал о другом: как поудачнее высыпать на голову шэнбинам, карабкающимся на степу, раскаленные обломки металла. Внизу, в укрытиях, его ждут чакиры. С сегодняшнего дня Оробаз уже десятник. Он возглавляет это дело, задуманное им самим. Да, предводитель Чагрибек сразу оценил его замысел. Вот-вот шэнбины опять кинутся на стену с криками и воем, и тогда нельзя будет медлить. Остальных чакиров с совками возглавляют Джувдар и другие кузнецы – друзья Оробаза. Хотя Оробаз и раб, но он крепко породнился с людьми Давани. Его женили на рабыне, сыграли скромную свадьбу по-даваньски в доме Туранбалги. Родились двое детей – сын и дочка. Мастера, с которыми он вместе мирно трудился, уважают его. А теперь к нему стали прислушиваться и правители. Он рад, что в эти тяжелые дни стал нужным человеком для даваньцев. Нигде его так не ценили, как здесь! Существует ли для раба на свете большая радость, чем эта?!

– Кто здесь кузнец Оробаз? – громко спросил ясаул, поднявшись по внутренним кирпичным ступенькам.

– Вот он! Отдай мне, я передам ему сам, своей рукой! – властно сказал Туранбалга и почти вырвал свиток из рук ясаула.

– Вот тебе ярлык свободы! Ты больше не раб!

Какая-то неведомая сила подняла Оробаза с места. Он обнял Туранбалгу и стал его целовать. Но вдруг объятия Оробаза ослабли, подогнулись колени…

– Эх, проклятая!.. – сказал стоявший рядом с ним чакир.

Из спины Оробаза торчала стрела самострела.

– Как она прошла через щель? Нашла его как раз в такое время! – воскликнул Камчи, назначенный после возвращения в кент десятником мергенов.

– Спустим его вниз! – сказал Туранбалга.

Подоспевший по зову чактров лекарь осторожно вытащил глубоко вонзившуюся стрелу. Оробаза бережно уложили на камышовый настил под стеной.

– Воды! – прошептал Оробаз пересохшими губами.

– Пошли чакира в Арк! Пусть скажет: для кузнеца Оробаза в последний раз нужно два глотка воды, – шепотом сказал Туранбалга, отозвав Камчи в сторону.

Только теперь они заметили, что зажатый в правой руке Оробаза свиток был испачкан в крови. Когда Туранбалга дотронулся до свитка, чтоб вынуть его из руки Оробаза, тот приоткрыл глаза и еле слышно произнес:

– Во…ды!..

Камчи нетерпеливо смотрел в сторону Арка, ожидая посланного за водой чакира. Но его не было видно.

– Идет! – крикнул кто-то из башни.

Носик медного кувшина поднесли ко рту Оробаза. Отпив три-четыре глотка, он рукой отвел кувшин в сторону. Немного воды пролилось на его рыжую бороду. Оробаз уставил синие глаза в голубое небо. Протянув руку, сказал:

– Ярлык!

Туранбалга, развернув свиток, отдал его в дрожащие руки Оробаза. Тот поднес ярлык к глазам и долго всматривался в него, потом прижал к высохшим губам и, по-даваньскому обычаю, к глазам. Он попытался встать. Туранбалга и Камчи, подставив свои плечи, подняли его. Рослый Оробаз выпрямился; когда он поднял голову, чуть вздернутый кончик носа придал ему гордый, непокорный вид. Он смотрел через стены осажденного кента куда-то в дальние дали. Чувствовалось, что он еле превозмогает страшную боль. Через миг он застонал, и его осторожно уложили на уже приготовленный войлок. Оробаз стал бредить, несколько раз повторил непонятные даваньцам слова.

– Что говорит Оробаз? – спросил Камчи Туранбалгу.

– Он называет какие-то имена, вспоминает о не ведомой нам стране…

– Но ведь люди говорили, что он из Парфианы?

– И это верно! Но родился он не там. За Парфианой есть много стран. Одна из них лежит у самого моря. Ее называют Понтом… Работорговцы Понта еще в детстве продали Оробаза парфианам. Бездетный кузнец из Нусая купил его и, освободив от рабства, усыновил. Имя Оробаз тоже дал ему тот кузнец. Он обучал его кузнечному и столярному ремеслу. Когда Оробаз подрос, его женили. Там осталась его жена с двумя детьми – тоже, как и здесь, сыном и дочерью. Во время войны между парфианами и юнанами, обосновавшимися в Бабиле, Оробаз попал в плен и опять стал рабом. Караванбаши из Бабила подарил его нашему ихшиду… Дальше вы знаете.

– Значит, он с самого края света!

– Да, можно так сказать.

Раненый кузнец-чужестранец то терял сознание, то снова приходил в себя. Перед его глазами предстал длиннобородый широкоплечий отец. Он вспомнил тот роковой день: отец с четырехлетним Оробазом плыли вниз по течению реки до того места, где она вливала свои воды в большую реку. Он не помнит уже название тех рек. В лодке у них были деревянные сосуды. Отец ушел в лес, чтобы собрать мед в дуплах деревьев. Оробаз, сидя в убогой лодочке, разинув рот, смотрел на проплывавшее мимо него по реке причудливое судно. Он помнит, что от судна отделилась небольшая лодка и поплыла к нему. В лодке сидели три человека. Когда они приблизились, один из них протянул Оробазу флейту, а другой встал, широко расставив ноги. Как только Оробаз потянулся к флейте, стоявший человек схватил его и тут же заткнул рот какой-то душистой тряпкой. Ему завивали глаза. Он тогда вспомнил страшный рассказ своей бабушки о речных пиратах-чужеземцах. До сих пор в его ушах слышится всплеск воды над веслом отплывающей от берега лодки…

Года через два-три после того, как он оказался в Эрши, Оробаз почему-то начал верить, что вновь получит свободу. Но он не знал, что долгожданная свобода придет к нему вместе с последним вздохом. Он силился сейчас понять эту игру судьбы, но старался напрасно. Ему казалось, что он летит в небо вверх ногами…

– Во…ды!..

Но он уже не смог проглотить воду, влитую ему в рот из кувшина. Увидел себя стоящим на стене кента. По ту сторону ползали какие-то чудовища. То первая, то вторая жена и дети тянули его за полы одежды в кент, а чудовища – к себе. Наконец он сорвался в пасть одного из этих чудовищ…

Кузнец-чужестранец лежал тихо, без дыхания, обеими руками прижав к груди ярлык свободы…

Глава шестая

ДЫМ НА ГОРЕ УЛУГТАГ

– Несметны только песчинки, а не золото. Два дня они осыпали нас им. Должно же оно у них когда-нибудь кончиться!

Ли Гуан-ли оказался прав. Шэнбины, с нетерпением ожидавшие «золотых стрел» даваньцев, убедились, что сегодня не придется заработать даже на пару затяжек курева. «Все равно смерть, – думали шэнбины. – Не все ли равно, от чего умереть – от стрелы даваньца или от меча своего же сотника?» Чинжины кинулись на приступ.

Даваньцы, как и в прошлые дни, сражались лишь с теми шэнбинами, которые достигали верха стены. Когда же под стеной столпилось особенно много шэнбинов, на них стали сбрасывать тяжелые бревна. Устоять против стрел, защищаясь щитами, шэнбины еще кое-как могли, но бревна, падая с большой высоты, сбивали с ног и давили всех, кто оказывался на их пути. Сяовэи и сотники, стараясь держаться позади штурмующих стены шэнбинов, размахивали плетьми и, ругаясь, угрожали смертью всем нерешительным.

– Неужели и на пятый день приступа мы не сможем взять город?! – возмутился Чжао Ши-чэн.

Ли Гуан-ли угрюмо молчал.

– Дым! Вон на той высокой горе! – с тревогой в голосе сообщил буцюй, стоявший немного ниже на той же земляной насыпи.

Ли Гуан-ли, чуть повернувшись в сторону горы Улугтаг, лишь краем глаза посмотрел на дым, как будто давно ожидал его. В это время взревели карнаи на крыше Арка в осажденном кенте. Чжао Ши-чэн ругался сквозь зубы, посматривая то на стены кента, то на дым на склоне горы. Ли Гуан-ли со скрытым презрением глядел на управителя войском.

– Там еще и пыль! Наверное, опять едут. Послать буцюя к Ли Чи?

– Он еще не ослеп! – спокойно, но подавленным голосом ответил Ли Гуан-ли.

Спустя немного времени присланный от Ли Чи буцюй сообщил:

– Их около сотни! Но толмачи говорят, что это не даваньцы. Они иначе одеты: их платье из теплой шерсти.

– Пусть схватят хоть одного из них живым! – сказал Ли Гуан-ли.

– Один упал с коня. Остальные ускакали. Его допрашивает сам хаохоу.

– Пусть приведут сюда!

Буцюй поскакал обратно и вернулся с двумя пешими шэнбинами, ведущими схваченного пленного.

– Откуда ты? – спросил сам Ли Гуан-ли. Толмач поревел его слова.

– Из Рашта.

– Где это?

– Далеко, за теми горами… – Пленный указал рукой в сторону Улугтага.

– Кто вас прислал?

– Наш бек.

– Ты совсем молод. Разве ты воин? Почему тебя послали с ними? – Ли Гуан-ли хотел добиться расположения юноши, чтобы получить от него нужные сведения.

– Я присоединился к ним по пути. Я неплохой джигит. Они согласились взять меня с собой.

– Вас очень мало. Как бы вы прорвались через наших?

– Мы зажгли огонь. Эршийцы узнали, что мы уже здесь.

– Еще едут ваши?

– Едут. Очень много. Они приедут через Ош. А мы прямо через перевал.

Толмач сказал, что пленник говорит на каком-то из говоров языка согдийцев. Юноша не обманывает, он горец.

Ли Гуан-ли дал знак увести пленного. Настроение его было окончательно испорчено. Теперь начнут стекаться отовсюду соседи даваньцев. Вот плоды затяжной осады! «Худшее из всего – осаждать крепости!» Только за прошедшие четыре дня войско Хань потеряло около шести тысяч! Осталось не более тридцати тысяч воинов… Прошел всего месяц с лишним с тех пор, как шэнбины вступили на землю Давани, и половина войска, переданного Сыном Неба под предводительство Ли Гуан-ли, уже потеряна. А Эрши не покорен, и число даваньцев, нападающих извне, хотя медленно, по все же увеличивается! Не обязательно добиваться сдачи Эрши. Можно просто сровнять его с землей! Пусть Ли Гуан-ли назовут не покорителем, а испепелителем Эрши!..

Пленного юношу увели подальше от цзянцзюня. Вновь назначенный вместо убитого даваньским пленным беком старший буцюй велел двум шэнбинам принести соломорезку.

– Зачем она понадобилась? – спросил один шэнбин другого.

– Не знаю. Наверное, будем резать му-су для коня цзянцзюня.

– Ты в самом деле безголовый! Ничего не соображаешь. Будем резать того лу-ну!

– Он так молод! Может, кого-нибудь другого?

– А кого другого? Если другого, то только тебя, Ань-ши!

– Не шути, Жэн Чэ!

Связанного по рукам и ногам пленника буцюи приволокли к соломорезке.

– Завязать ему глаза? – спросил буцюй своего старшего.

– Не мудри! Делай то, что тебе велено.

Буцюи подложили юношу под лезвие соломорезки.

– Шэнбин! – велел старший буцюй Ань-ши. – Ты нес соломорезку. Ты же и отрежь ему ноги! Пусть завидуют тебе другие шэнбины.

Ань-ши опустил лезвие соломорезки на ноги пленника. Брызнула кровь. Вдруг Ань-ши, отпустив рукоятку, отошел в сторону, бормоча:

– Я не могу этого сделать! В бою, не моргнув, отрубил бы ему голову. Но он же связан по рукам и ногам! Пусть это сделает кто-нибудь другой…

Разозлившийся старший буцюй, хлестнув Ань-ши плотью, заорал:

– Кто беспощадно вырвет душу врага Сына Неба?

– Я!

– Как тебя зовут?

– Жэн Чэ.

– Вижу, ты из рабов! Но Сын Неба даст тебе свободу, а таких, как этот трус, обратит в ту-ну!

Во время этой сцены пленный юноша опомнился: да, он знал, что обречен, но он не предполагал, что его будут мучить так жестоко. О таком он не подумал, когда соглашался притвориться упавшим с коня и лгать врагам, говоря, что он из Рашта и скоро оттуда придет многочисленная подмога эршийцам. «Рахшанак, тебя и в самом деле могут принять за человека из Рашта. Твой говор, голубые глаза, твоя светлая кожа – все, как у горцев», – сказал Марданбек, посылая его вместе с несколькими десятками отобранных чакиров. Перед выездом переодетые по-раштски чакиры пели песню о Шираке, так быстро распространившуюся среди даваньцев за последние дни:

О Ширак, Ширак! Славный малый!

Ты принял смерть свою стойко!

Рахшанак старался петь громче других. Он гордился тем, что сделает не менее важное дело, чем Ширак. Но ведь Ширака не мучили так, как его, Рахшанака. Растерявшиеся, остервеневшие персы просто не додумались до этого, они разом прикончили Ширака. Рахшанак вдруг почувствовал себя беспомощным мальчуганом. Ему захотелось укрыться в объятиях Ботакуз, когда-то согревшей его сестринской лаской. Перед глазами Рахшанака возникло заботливое лицо Туранбалги, приютившего и вылечившего обожженного сироту, ученика вспыльчивого кузнеца. Рахшанаку захотелось сесть на коня за спиной ясаула Тохтара, крепко обняв его за пояс, чтобы он, как в детстве, увез его далеко-далеко. Рахшанак невольно взглянул вокруг, словно ища широкоплечих смельчаков Камчи и Бургута, которые вырвали бы его из рук этих двуногих зверей. Чудом спасшийся от гибели в подземелье Кан-и Гута, Рахшанак надеялся, что судьба улыбнется ему еще раз.

Жэн Чэ с силой опустил лезвие соломорезки на ноги юноши. Пленный глухо застонал, потом стиснул зубы, и на правой щеке его явственно проступил шрам от давнего ожога. Затупившееся бронзовое лезвие застряло в твердых костях голени, и Рахшанак потерял сознание. Когда Жэн Чэ, весь в поту, с трудом отрезал ему ноги, юноша уже ничего не чувствовал…

* * *

– Нам так и не удалось взять эту проклятую стену! – сказал Ли Гуан-ли предводителям, собравшимся вечером в его шатре. – Надо что-то придумать, чтобы самое позднее через неделю Эрши был в наших руках… или хотя бы его развалины… Теперь мы не можем жертвовать людьми так легко! Запрещаю убивать своих, даже если они совершают преступления. Придется ограничиваться плетьми.

Ханьские предводители до глубокой ночи обдумывали разные способы побыстрее взять Эрши. Но ни одно предложение не удовлетворило цзянцзюня.

– Где наши мастера водного дела? – спросил он Чжао Ши-чэна.

– Которые отвели воду?

– Да, те. Привести их ко мне.

Предводители поняли, что цзянцзюнь уже нашел выход, но хотел проверить, не предложит ли кто более действенной меры. Однако что это за выход, они догадаться не могли. И при чем тут вода? Неужели цзянцзюнь забыл, что эршийцы больше не испытывают жажды, они или действительно выкопали колодец или подземным ходом вышли к речке.

На рассвете цзянцзюнь вновь собрал предводителей и объявил им уже обстоятельно взвешенное решение:

– Проложим до стены насыпь высотою в два человеческих роста и по ней пустим на город стремительную воду арыка!

Военачальники восторженно приняли план своего цзянцзюня. Шэнбины, как муравьи, начали таскать отовсюду глину. На глазах даваньцев, наблюдавших за действиями противника, начала вырастать насыпь от склонов сопок к стене осажденного кента. К полудню эршийцы догадались, что собираются делать шэнбины.

Ханьцы продолжали строить насыпной арык я ночью, при лунном свете. На следующий день среди эршийцев почувствовался упадок духа. Склонные к панике стали роптать:

– Стена кента рухнет за полдня!

– Тут-то и начнется настоящая сеча.

– Столько держались, но теперь…

– Говорят, что мы за пять дней приступа потеряли более двух тысяч человек.

– Осталось не более девяти тысяч чакиров.

– Кундузбек ходит по стене, не укрываясь. Как это понять?

– Наверное, хочет умереть сейчас, чтобы не запятнать свое имя потом.

Кое-кто из беков открыто винили в случившемся Чагрибека. Придут ли на помощь раштцы или нет, пока неизвестно! Чагрибек хотел припугнуть чинжинов. Но его затея оказалась палкой о двух концах. Отчаявшись, враг решился на последнее средство. Беки не видели никакой возможности противостоять ему.

Вечером беки собрались у ихшида. Поникнув головами, они сидели напротив трона.

– Сто чакиров, павшие духом, не могут сравниться с десятью, уверенными в себе! – начал Модтай. – Смерть прежде всего хватает за воротник труса. Ахурамаэда посылает удачу только смелым и отважным! – Беки угрюмо молчали. Модтай продолжал: – Ваше молчание понятно мне. Вы хотите сказать, что человек, пустивший дым на Улугтаге, должен был предвидеть, куда ветер направит его! Пустил дым Чагрибек, мой сын, ваш предводитель. Я одобрил эту меру.

Модтай умолк.

– Кто вам сказал, что враг – беспомощный олух? – горячо начал Чагрибек, обращаясь к бекам. – Кто вам сказал, что изобретательны только даваньцы, а враг будет лишь сидеть и смотреть на нас, разинув рот? Неужели мы ничего не сможем придумать?! Разве так оскудели наши умы? Или мозги наши заржавели?

Возбужденные резкими словами предводителя, беки подняли головы, распрямили плечи.

– Пусть чинжины даже размоют стену! – продолжал Чагрибек. – Мы выйдем из кента под прикрытием внешних чакиров. Ночью Марданбек послал к нам человека. У него уже пять тысяч всадников. Когда выйдем из кента, нас станет больше. Давань может посадить на коней шестьдесят тысяч, а вместе с молодыми женщинами – семьдесят тысяч чакиров! До сих пор вступили в сечу не более двадцати тысяч. Мы можем собрать еще сорок тысяч, и тогда у нас будет пятьдесят пять – шестьдесят тысяч! А чинжинов осталось не более двадцати восьми тысяч.

– Где эти сорок тысяч даваньцев? Враг не будет ждать, пока мы соберем их по одному по депарам и кентам! – перебил Чагрибека престарелый некатский бек.

– Да, но и мы не будем ждать! Нас начнут преследовать, а мы будем выматывать шэнбинов по ущельям, пропастям, перевалам. Будем заманивать их в глубь тугаев и там бить. И в открытом поле, и в горах каждый чакир будет стоить нескольких шэнбинов, не знающих местности и еле сидящих в седле! До следующего лета к ним не успеет прийти подмога. А мы до весны покончим со всеми врагами. Но это дальние планы. Есть и ближайшие. Дней пять, не менее, потребуется врагу, чтоб дотянуть насыпь до стены, даже если мы ничего не будем предпринимать против этого. Но мы сделаем так, что они не доведут арык до стены и за десять дней!

– А к этому времени подоспеет помощь от соседей. Не может быть, чтобы они сидели сложа руки. Ведь враг у нас общий, – сказал Модтай.

Беки разошлись, вновь поверив в победу, хотя и не могли четко представить себе, как можно, даже сдав Эрши, все же уничтожить врага.

Глава седьмая

ПОДВИГ ЗЕБО

С рассвета осажденный кент стал напоминать муравейник. Люди бегали из стороны в сторону. Более громкий, чем обычно, стук доносился из кузниц, где ковали и оттачивали оружие. Ловкие чакиры со снопами стрел поднимались на башни и скидывали оттуда всякий накопившийся за эти дни хлам, поломанные луки и стрелы. Обычно такие приготовления к сече делались под покровом тьмы. Но почему-то сегодня это происходит словно напоказ врагу. С небольшой площади у входа в Арк слышатся женские голоса. Девушки и молодые женщины поют ими же сочиненную за время осады песню о том, как царица саков Томарис отомстила царю фарсов Курушу^[142].

Пела и Чолпаной, пела и плакала. Перед ее глазами все еще стоял прощающийся с матерью Тохтар, так и не осмелившийся после этого снова повернуться к жене. Чолпаной знает: мужа ее больше нет, его тело растерзано за стеной, совсем недалеко отсюда, где лежат обломки обшитой бревнами арбы. А душа его высоко-высоко, в синем небе, и оттуда смотрит на Чолпаной. Но какой толк от этого? Ведь душа нема, незрима и неосязаема. «Наверное, и царица Томарис, – думала Чолпаной, – плакала, как я, когда царь фарсов Куруш убил ее сына. Царица Томарис ткнула голову Куруша в бурдюк, наполненный кровью, говоря: «На, пей, ведь ты при жизни не насытился кровью!» И я тоже отомщу чинжинам за своего мужа!»

Пение женщин затихло. Каждая думала о своем – кто о погибшем муже, кто о женихе, находившемся среди нападавших извне чакиров, а кто и о потерянных в суматохе ожерельях. Гулчечак, жена Чагрибека, ставшая предводительницей женщин, с упреком говорила о жене младшего брата мужа, Шункарбека:

– Зебо умеет только хорошо петь, а на коне сидит, как эти поганые чинжины, ухватившись обеими руками за луку седла.

– Не удивляйся, Гулчечак, женщины из дома согдаков умеют только хорошо стелить постели, – поддержал Гулчечак кто-то из толпы.

Послышались ехидные смешки. Зебо, редкая красавица, вся залившись краской, опустила свои огромные глаза. На ее тонкие белые руки упало несколько слезинок. Она хотела как-то ответить, но, не найдясь, отошла в сторону.

– Потуже затягивайте, женщины, подпруги своих коней! После полудня мы выйдем за ворота, – властно сказала Гулчечак и в сопровождении невесток знатных беков величаво удалилась в Арк. Остальные разошлись по кенту.

* * *

Чинжины, строившие насыпной арык, вынуждены были с тревогой посматривать в сторону восхода солнца, где находились их отары и караваны с припасами. Там в нескольких местах поднимался густой черный дым. Не успели послать гонцов, чтобы узнать, в чем дело, как оттуда прискакали шэнбины и сообщили, что на них напало множество даваньцев. Они поджигают сено, рассыпают верно, убивают и угоняют скот, забирают оружие, стрелы, истребляют охранные сотни шэнбинов.

Ли Гуан-ли велел снять один ряд шэнбинов из окружения кента и послать туда, чтобы отогнать даваньцев.

– Ведь мы сняли два ряда на строительство арыка, а теперь… как же быть с осадой? – нерешительно спросил Чжао Ши-чэн. Вместо ответа цзянцзюнь лишь выразительно посмотрел на управляющего войском. В это время прискакали новые гонцы.

– Что еще случилось? – нетерпеливо спросил Чжао Ши-чэн, не дав гонцу даже спешиться.

– Там суматоха! Все смешалось! Свои же «негодяи» обшаривают вьюки! Никто всерьез не бьется с даваньцами!

– Отрубить головы всем своим ворам! – забыв о собственном приказе, гневно сказал Ли Гуан-ли.

Посланные к обозам шэнбины уже не застали там даваньцев. Но повсюду были видны следы лихого нападения. По приказу цзянцзюня шэнбины начали обыскивать окрестные лощины и овраги.

Неожиданно, без сигнала карнаев, несколько тысяч чакиров налетели со стороны гор на строящих насыпной арык шэнбинов. Тут же открылись ворота кента и выехало несколько тысяч всадников. Ханьские предводители поняли замысел даваньцев: отвлечь часть шэнбинов на защиту обозов, а тем временем незаметно приблизиться к кенту и вместе с вышедшим оттуда отрядом взять в тиски работающих ханьцев.

Ли Гуан-ли послал гонцов, чтобы немедленно вернуть шэнбинов от обозов.

Даваньцы напали так продуманно, что шэнбинам пришлось вести сечу сразу в семи местах: в трех – против напавших извне и в четырех – против вышедших из ворот. Окружить какую-нибудь из этих групп раздробленными силами было очень трудно. Занятые на строительстве насыпного арыка шэнбины, вооруженные лишь мечами и пиками, едва могли обороняться.

Появившиеся из главных ворот чакиры, видимо, зная, что у работавших не было луков, подъехали так близко, что чинжины без труда могли различить среди них женщин, которые на скаку стреляли из луков.

Подоспевшие конные шэнбины зажали отряд даваньцев с трех сторон. Завязалась рукопашная. Женщины под прикрытием мужчин-чакиров начали отходить к воротам.

– Почему не отходишь, Чолпаной? – крикнул десятник чакиров Камчи. – Погибнешь!

– Не бойтесь! – ответила она, пытаясь смешаться с толпой мужчин. – Тут под копытами коней лежат кости моего Тохтара! Я должна свалить здесь еще не одного чинжина!

Камчи подхлестнул своего коня и ускакал вперед. А Чолпаной, пустив стрелу, уже нацеливала другую. Она видела, что одна из женщин упала с коня. Вокруг нее завязалась схватка. Видимо, шэнбины хотели взять женщину в плен, но в это время подоспели чакиры десятника Камчи, подняли раненую на седло и унесли к воротам. Когда ворота закрылись, около десятка мужчин, оставшись снаружи, отчаянно отбивали натиск шэнбинов и, убив многих из них, пали сами.

Упавшей с коня женщиной была Зебо. Родившись в Эрши, в семье согдака, она с самого детства вела домашние дела и была непривычна к верховой езде. Оттого перед свадьбой Шункарбек запросто догнал ее и взял к себе на седло. С тех пор, вот уже пять лет, она ни разу не садилась на коня. Но сегодня утром язвительные насмешки Гулчечак и другой невестки из огуша аристаев, признанных наездниц, заставили ее сесть на аргамака. Вот она и упала. Когда она лежала на земле, наконечник пики шэнбина вонзился ей в бедро, а разгоряченные в сече кони размозжили тело несчастной. Зебо стонала. Еле придя в себя, она попросила привести к ней двух ее малышей. Когда вошли черноглазые мальчонки, она, сдерживаясь изо всех сил, прижала их к груди и поцеловала. Так она попрощалась с детьми. А ее мужа, Шункарбека, в это время не было в кенте. Он возглавлял чакиров, бившихся напротив других ворот, и не знал, что его жена, не умеющая сидеть на коне и так и не научившаяся стрелять из лука, присоединилась к женщинам, сражавшимся за стеной кента.

Когда Шункарбек вошел в кент, Зебо уже не дышала. Вокруг ее тела собрались родственницы, подруги-невестки и девушки, они причитали, рыдали, несмотря на то что Заратуштра, великий пророк, запретил плакать над умершими. Гулчечак и невестка, упрекнувшая Зебо утром, корили себя за бессердечность. Гулчечак оправдывалась только тем, что ее язвительные слова были сказаны для того, чтобы поднять на сечу всех других женщин Давани. И теперь над телом погибшей все собравшиеся поклялись отомстить чинжинам за ее смерть.

О смерти Зебо, невестки ихшида Модтая, быстро узнал весь кент. Болью отозвалась в сердцах людей гибель беззащитной, даже не умеющей ездить верхом и стрелять кроткой женщины, матери двух детей. Ярость эршийцев умножилась.