Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)
– Я думал, что тебе сорок, а ей не менее тридцати пяти.
– Видели бы вы Юй всего три года назад!
– Да! Так проходит наша жизнь… Единственная надежда: когда наши души уйдут в подземное царство желтых источников, будет им услада!
Наступило глубокое молчание. Двое обездоленных размышляли о судьбе рабов и бедняков, изнемогающих по всей необъятной Поднебесной от непосильного труда, голода и побоев.
Молчание нарушил старик:
– Многие пытаются вырваться за пределы Поднебесной. Думаю, Длинная стена нужна правителям прежде всего для того, чтобы удержать рабов в Чжунго.
– Выходит, Поднебесная вроде большой темницы?
– Об этом поразмысли сам… А кто тот грубиян, говоривший с тобой непристойно? – спросил старик. Он, видимо, почувствовал, что слишком далеко зашли они в своих рассуждениях, и пытался направить разговор в более безопасное русло.
– Вы это слышали?
– Да, я там был вместе с другими. Работал тогда мастером-каменщиком, хотя еле волочил ноги.
– Этот молодой нахал с двумя другими однажды ночью ворвался в нашу землянку. Я не стал препятствовать. Подумал, пусть Юй получит эту радость хотя бы с другим, коль от меня нет никакого толку. Но Юй потом сказала, что и ей это давно не доставляет удовольствия. Я не знал, что и с женщинами бывает так же. Оказывается, Юй только мучилась в ту ночь. Тот парень больше не заявлялся, по зато начал приходить надзиратель. Наберется морфия и терзает Юй всю ночь. В первое время я уходил из землянки. А потом Юй стала умолять, чтобы я не оставлял ее одну. Когда одуревший надзиратель измывался над Юй, я проводил рукой по ее челу, чтобы облегчить ее мучение. Этот надзиратель топтал последние остатки моего мужского самолюбия. Я помышлял убить мучителя его же мечом, а потом прикончить себя. Но Юй молила меня не делать этого и теперь удерживает. Если и я оставлю ее в этом темном мире, то что она будет делать одна, моя Юй? Ведь, кроме меня, у нее никого нет!
Последние слова Сяо Тан произнес еле слышно. Он встал и, вытирая слезы грязным рукавом, отошел от очага. До ушей старика долетели глухие рыдания.
Приход рабочего, которого надзиратель прислал помочь нести варево, означал, что Сяо Тана и старика ждут удары плети за задержку обеда.
Глава восьмая
ЧЖАН ЦЯНЬ ОПЯТЬ В ПУТИ
Новый чэнсян Бу Ши, якобы тайком от Сына Неба, начал постепенно привлекать опального Чжан Цяня к посольским делам. Он поручал ему обобщать сведения послов, возвращавшихся из стран Запада, и готовить предложения, которые он, первый советник, от своего имени представлял императору.
– Давань, Дася, Аньси, Шеньду – это большие оседлые государства, но войска у них слабые, – излагал Бу Ши при очередном докладе выводы Чжан Цяня. – В то же время у кочевых народов – усуней, кангюей, юечжи – сильные войска…
– Что же нового в этих сведениях? – неожиданно спросил У-ди.
– Мы знаем, что… что эти государства великие… большие… – начал отвечать Бу Ши, проведя пальцами по морщинистому лбу. – Но о том, что войска Давани, Дася, Аньси слабые… раньше не было известно… Значит… – Бу Ши запнулся и, выдохнув, остановился.
– Значит, надо превратить кочевые племена в наших подданных! – негромко произнес У-ди. Император любил ставить приближенных в неловкое положение, чтобы они всегда чувствовали превосходство его ума.
«Так вот в чем суть!» Побледневший Бу Ши постарался показать, что уловил сокровенные мысли властителя:
– И тогда войска подвластных Сыну Неба кочевников бросить вместе с шэнбинами на соседние государства.
Насладившись растерянностью своего первого советника, У-ди кивнул:
– Вызвать Чжана!
Чжан Цянь переступил порог и преклонил колени. В этом зале он был последний раз семь лет назад, в кандалах. Да, семь долгих лет потребовалось для того, чтобы смягчился гнев грозного императора.
– Кто может указать шэнбинам дорогу в земли кочевников? – повелительно спросил У-ди, обращаясь к Бу Ши.
Чжан Цянь понял, что, хотя вопрос задан чэпсяну, отвечать должен он, Чжан.
– Ваш недостойный слуга, – спокойно произнес он, уверенный, что доверие к нему полностью восстановлено.
– Что нам известно об Усунь?
– Когда я был у сюнну, – начал Чжан Цянь, – я слышал, что усуньский властитель титулуется хуньмо. Отец Лецзяоми, нынешнего хуньмо, Наньдоуми имел небольшое владение в западных сюннуских пределах. В одной стычке, случившейся из-за пастбищ, сюнну убили Наньдоуми, а только что родившегося Лецзяоми оставили в поле. Птицы склевывали насекомых с тела младенца, а волчица приходила кормить его своим молоком. Узнав об этом, шаньюй изумился, счел младенца духом и взял к себе на воспитание. Когда Лецзяоми подрос, он был сделан предводителем войска. Юноша несколько раз отличился в походах, и за это шаньюй возвратил ему владения отца. Лецзяоми приложил немало усилий, чтобы поправить положение своих подданных, и подчинил себе окрестные города. Он имел несколько десятков тысяч войска, опытного в сражениях. После смерти шаньюя Лецзяоми со своим пародом отделился от сюнну, объявил себя хуньмо и отказался от поездок в орду нового шаньюя. Отряд, посланный сюнну против него, не добился успеха.
– Какой вывод можно сделать из этой сказки? – спросил У-ди.
– Я, ваш недостойный слуга, разумею так, шаньюй через Лецзяоми держал усуней в покорности. Сейчас, когда усуни опять стали независимыми, для них нужна новая узда.
– Сюнну по-нашему, хунны по-ихнему. Хунны, хуньмо! Похожие слова! – пробормотал Бу Ши.
– Да, это так, – подтвердил Чжан. – Сюнну и усуни – родственные племена. Сказывали, что далекий предок убитого хуньмо происходил от ветви шаньюев.
У-ди отвел взгляд. Чжан умолк. Бу Ши понял, что своей неуместной репликой увел разговор в сторону, но не знал, как вернуть его в нужное русло.
– Нельзя допускать, чтобы усуни вновь сблизились с сюнну! – раздался тихий властный голос У-ди. – Усуни должны быть нашим мечом, разящим непокорные народы.
– Да, ближайшие к нам из кочевников – это усуни, – вмешался в разговор Бу Ши. – Мы должны направить их коней на Давань, Шеньду! Вслед… вместе с шэнбинами…
Бу Ши опять вынужден был повторить то, что уже было сказано. Ну что ж, такова участь чэнсяна. Все-таки небольшое уточнение он внес: ведь он сказал, что войска усуней должны поддерживать шэнбинов, когда они будут продвигаться на Давань, в Шеньду. В последнее время он стал чувствовать, что, говоря с ним о покорении стран Запада, Сын Неба, по существу, беседует с Чжан Цянем, а он, первый советник, оказывается лишь посредником. Это вызывало у него черную зависть к выскочке Чжану.
Восстановленный в княжеском достоинстве бованхоу Чжан Цянь отправился в Усунь. Его сопровождали триста ратников с двумя лошадьми при каждом. Посольство везло с собой для подарков множество дорогих вещей, за ним гнали до десяти тысяч быков и баранов. В подчинении Чжан Цяня находились помощники с бунчуками. Эти посланники должны были отправиться в разные страны, к народам и племенам Запада.
Итак, через одиннадцать лет после возвращения из стран Запада[71] Чжан Цянь вновь отправился в далекое путешествие и в том же году достиг берега Незамерзающего озера. Там располагалась ставка правителя усуней – город Чигу, что на языке этого народа означало Красный.
Престарелый хуньмо Лецзяоми встретил главного посла Чжан Цяня холодно. Но Чжан Цянь был закален в посольских делах и вел себя невозмутимо: он не удивлялся и не сердился. У него был трезвый расчет: задарить правителя, его жен, невесток и вельмож драгоценными вещами и одновременно своим поведением дать понять хуньмо, что Хань ужо приблизилась к границам его владений и в любой момент может переступить их…
Чжан Цянь вошел в юрту хуньмо и, поклонившись, сказал:
– Если вам не понравились дары Сына Неба, можете вернуть их.
Лецзяоми вместо ответа хитро улыбнулся. Выпив кумыс из золотой чаши, он принялся есть вареное мясо, беря его руками прямо с большого блюда, где дымилась целая, только что принесенная баранья туша. То ли по привычке, то ли нарочно отводя глаза от посла, дряхлый старик, чавкая, все время смотрел в верхнее отверстие – отдушину юрты, Чжан понял, что и ему надо есть мясо и пить кумыс. Хорошо усвоивший привычки и законы гостеприимства кочевых народов, посол последовал примеру хуньмо. Он кивнул своему толмачу, и тот вышел из юрты. Хуньмо и посол остались наедине. На усуньском языке Чжан сказал:
– Знаю ваши обычаи. Если гость не ест, не пьет, разговаривать с ним не будете.
– То-то! – опять усмехнулся хуньмо, облокотившись на кожаную подушку.
Когда Чжан выпил последний глоток кумыса, престарелый хуньмо, лежавший на тигровой шкуре, вытянул ноги и качал отрывисто храпеть. Вошли два молодых телохранителя хуньмо. Чжан Цянь удалился в отведенную для него юрту.
Лецзяоми и без напоминания Чжана хорошо знал, что ханьцы теперь почти их соседи. Родственные хунны оттеснены на север, а их западные племена переселились в другие места. Вернуть дары означало бы пойти на открытый разрыв с Хань. Усуням это невыгодно. Самое верное дело – не торопиться с ответом. «Не улучшать, по и не портить отношения с Хань!» – твердо заключил про себя хуньмо. Ловкости и опытности Чжан Цяня Лецзяоми собирался противопоставить те же качества, но прикрытые маской стариковского простодушия.
* * *
Посольство Чжан Цяня расположилось в Чигу удобно. Из донесений, получаемых от главного посла, У-ди узнавал об Усунь все больше и больше.
Посол писал:
«Чигу расположен севернее Аксу на расстоянии восьми тысяч девятисот ли от Чанъани; здесь ставка Большого хуньмо. Население Усунь состоит из ста двадцати тысяч кибиток – шестисот тридцати тысяч душ. Из них воинов более ста восьмидесяти тысяч человек. Страна слишком дождливая и холодная. В горах много хвойного леса. Усуни со скотом кочуют с места на место в поисках обильных пастбищ и воды. В обычаях сходствуют с сюнну. У них много лошадей, богачи содержат табуны от четырех до пяти тысяч голов. Усунь считается одним из сильнейших владений.
В древности усуни перебрались вместе с юечжи в местность, где мы теперь построили Дуньхуан, а позже они обосновались западнее, где живут и поныне. Среди усуней выделяется своими обычаями племя хирхизов. Часть их, как говорят, осталась на Востоке, среди сюнну.
Хуньмо Лецзяоми имеет более десяти сыновей. Старшего сына он объявил наследником престола, но тот умер. Перед смертью он умолил отца назначить наследником престола его сына Гюньсюйми. На это обиделся средний сын хуньмо Далу. Это сильный человек, достойный быть военачальником. Далу намеревается убить Гюньсюйми. Старый хуньмо разделил земли между ними, дал каждому по десять тысяч всадников. Итак, страна усуней на деле разделена на три части, хотя верховным владыкой по-прежнему считается старый хуньмо Лецзяоми…»
* * *
Обосновавшись в Чигу, главный посол начал отправлять подчиненных ему посланников с дарами в Дася, Аньси, Тяочжи, Кангха, Большие Юечжи, Лицзянь, Яньцай, Шеньду, Юйтянь, Давань и другие страны Запада. Задачи этих послов были определены самим Сыном Неба: они должны были не только собирать сведения о численности войск различных стран, их вооружении, боевых качествах, по и сеять семена раздора между соседними народами, ослаблять их внутренними распрями.
Послов сопровождали десятки, а то и сотни слуг и охранников. Ежегодно ханьцы отправляли по пять-шесть, а в отдельные годы более десяти таких посольств. Некоторые правители стали с опаской смотреть на наплыв чужеземцев. Посольства возвращались из дальних стран через семь-восемь лет, а из ближних – через три-четыре года. В их задачу вовсе не входило скорое возвращение. Некоторые ханьцы якобы самовольно покидали посольства и селились на новых землях. Это давало возможность послу задержаться там на лишний год, ожидая, когда «беглецы» одумаются и возвратятся. А на самом деле они плели в это время придворные интриги, подкупом и лестью создавали опору для Сына Неба в ближайшем окружении правителей – ханов, шахов, ихшидов, тархунов, тудунов, хаканов… Часто после отъезда послов начиналась борьба за престол, совершались дворцовые перевороты.
Сына Неба не беспокоило, что в западных странах стали плохо думать и говорить о его послах. Когда придут шэнбины, они исправят эти кривые толки своими прямыми мечами.
Глава девятая
МОЛОДЫЕ ЦАРЕВНЫ, ОТПРАВЛЕННЫЕ К СТАРОМУ ХУНЬМО
Вершины хребтов, окружающих огромное продолговатое Незамерзающее озеро, все еще покрыты снегом. Внизу, в долине, весна в разгаре. На покрытом бархатной травой бугре, откуда открывается вид на простирающуюся далеко синеву озера, раскинут красный шелковый шатер. Ветерок колышет наполовину приоткрытый полог входа. Внутри разостланы кошмы из белой верблюжьей шерсти. На кошмах узкие длинные стеганые одеяла из синеватого шелка, подушки, обтянутые шелковой тканью.
Облокотившись на набитые хлопковым пухом мягкие подушки, полулежали хуньмо Лецзяоми и главный посол Чжан Цянь. Вежливые, бесшумно скользящие ханьские слуги принесли в золотой посуде горячий напиток.
– После сытной еды очень полезен этот отвар из сушеных фруктов, – сказал Чжан, протягивая хуньмо чашу.
– Кумыс разве не полезен?
– Конечно полезен. Но и этот напиток хорош.
– Боюсь, обожгу рот.
Чжан сглотнул слюну, не найдя сразу ответа на двусмысленное замечание хуньмо. Верно, что усуни не привыкли пить после еды горячий напиток. Но только ли это имеет в виду старый волк? Или же хочет сказать, что иметь дело с ханьцами рискованно?
– Да, пожалуй, весной больше тянет к кумысу… и к женщине, – сказал наконец после долгого молчания Чжан Цянь.
– Видит око, да зуб неймет, – пробормотал престарелый хуньмо.
Опять загадка. Что он хочет этим сказать? Не разгадал ли замысла посла? Но Чжан Цянь гнул свое. Ведь ради этого он устроил сегодняшний прием и подарил хуньмо нарядный шатер красного цвета, который усуни любят больше, чем желтый.
– Женщина – наша услада. Она роднит людей. Если бы вы взяли в жены царевну из Дома Хань, два наших парода были бы связаны еще крепче – родственными узами!
– Если бы мне было хотя бы семьдесят…
– Вы еще крепки! Здесь, у вас, я понял, что кумыс и свежее мясо укрепляют тело.
– Все же я слишком стар для царевны. Наверное, она молода?
– Да, ей, кажется, семнадцать или еще меньше. – Раз уж хуньмо заинтересовался царевной, Чжан решил изложить все, что было задумано заранее. – Коль окажемся родственниками, нечего стесняться друг друга. Если вы займете земли западных сюнну, то станете еще ближе к Поднебесной, чем сейчас. Ведь там жили ваши предки!
Чжан долго обдумывал эту фразу, по Лецзяоми, видно, не оценил ее важности. С первых же слов посла он начал дремать и даже похрапывать. А это значит, что ответа от него не дождешься.
Оставив хуньмо в подаренном шелковом шатре, Чжан Цянь удалился к себе.
Хитро избавившись от посла, Лецзяоми стал обдумывать его предложение. Значит, чтобы взять в жены царевну Хань, ему надо перейти на восход солнца, на земли, где раньше жили аймаки Хуншабека! Зачем это нужно Дому Хань? Почему ханьцы решили уступить усуням часть захваченных у хуннов земель? В обмен на что? Нет, тут виден тонкий расчет! Если усуни займут земли, где раньше селились аймаки Хуншабека, то между ними и хуннами неизбежно возникнут распри. Это будет очень кстати для Хань: в распрях ослабнут как хунны, так и усуни! Покорить же ослабевшего особого труда не составит. В этом цель! Какое же решение должен принять старик Лецзяоми? В крайнем случае он может стать зятем У-ди, по ни в коем случае им не надо переходить на земли хуннов!
При всей своей проницательности опытный Лецзяоми сумел лишь частично разгадать замысел правителя ханьцев: не только против хуннов, но в первую очередь против западных и юго-западных народов хотел он использовать всадников-усуней.
Лецзяоми всячески оттягивал окончательный ответ послу. Он сказал, что должен посоветоваться насчет женитьбы со своим народом. Скоро наступит зима, и собрать людей на совет раньше лета будущего года невозможно.
Когда же через год собрались главы племен и родов, средний сын хуньмо – упрямый Далу не прибыл, а внук – Гюньсюйми, объявленный наследником престола и поэтому называемый Сэньцзу, воспротивился женитьбе деда на молодой царевне. На совете не было единодушия.
И в следующем году хуньмо не дал ответа на предложение Чжан Цяня о женитьбе. Он сослался на то, что многие из его вельмож тайно служат шаньюю, поэтому сначала он должен обезвредить их, а уж потом собрать совет.
– Я должен вернуться в Поднебесную. Так повелел Сын Неба, – с наигранным волнением в голосе известил главный посол хуньмо.
– Нельзя ли через год? Я соберу людей осенью.
– Я слуга владыки Поднебесной. Не в нашем обычае поступать против воли избранника Неба!
Лецзяоми задумался. Не переиграл ли он? Не обернется ли его хитрость злом для его народа?
Через три дня Лецзяоми послал гонцов вслед за отбывшим Чжан Цянем и попросил его задержаться в пути. Главный посол еле-еле дал себя «уговорить». Зато через неделю вместе с Чжан Цянем в Чанъань последовало и посольство хуньмо!
Но и это было тонко продуманным ходом старого Лецзяоми. До сих пор никто из усуней не бывал в Чжунго: представление о стране ханьцев составлялось по рассказам их же посланников. Теперь хуньмо решил разузнать о Хань через своих людей.
В Чанъани тоже стали серьезно беспокоиться: не приведут ли меры устрашения к нежелательным для Хань последствиям? Ведь охлаждение отношений с ханьцами может сблизить усуней с хуннами! Подготовка к вторжению в Давань почти завершена. Скоро шэнбины отправятся в поход. Усуни окажутся у них в тылу, и от того, как они себя поведут, будет зависеть успех предстоящих сражений. Усуни не должны препятствовать ханьцам в походе на Давань. Более того, надо заставить хуньмо направить против Давани хотя бы небольшое войско! Так он постепенно приучится поддерживать шэнбинов. Значит, выгодно как можно быстрее породниться с Лецзяоми! Откладывать дальше нельзя. Что думает этот бездельник Чжан? Поддержка усунями даваньского похода ныне важнее, чем переселение их на земли, где раньше жили западные хунны. Значит, надо предложить хуньмо породниться без этого условия. Окончательный разгром хуннов при помощи усуней можно осуществить и позже, после покорения Давани шэнбинами, посаженными на даваньских же аргамаков! Тогда усуням ничего не останется, кроме как пойти в поход вместе с ханьцами.
К такому же выводу давно пришел и Чжан Цянь. Но мог ли он сказать Сыну Неба, что надо отменить поставленное им условие о переселении усуней на восток!
У-ди повелел вызвать к себе Чжан Цяня и спросил дрожавшего от страха посла:
– Обязательно ли сейчас переселять усуней на восход солнца?
Чжан еще раз убедился, что мыслит одинаково с Сыном Неба. Воспрянув духом, он ответил:
– Можно это сделать и потом.
– Тогда действуй!
На рассвете в Чигу поскакал тайный гонец в сопровождении усиленной охраны.
Гонец показал Лецзяоми кинжал с изображением бегущего оленя на рукоятке из слоновой кости, который тот подарил Чжан Цяню и устно передал тайные «советы» своего хозяина. Чжан Цянь как бы от себя лично, а не от имени Сына Неба рекомендовал немедля направить в Чанъань послов и просить в жены ханьскую царевну. Так будет лучше для хуньмо и его народа! В свою очередь он, Чжан, постарается убедить Сына Неба не требовать от хуньмо переселения на восток. Это последняя возможность, больше Чжан Цяню не представится случая «помочь» Лецзяоми!
Хуньмо прекрасно понял, что «советы» его «личного друга» даны не без ведома Сына Неба. Но он считал своей победой отказ ханьцев от условия, требовавшего переселения усуней на земли западных хуннов: повода для ухудшения отношений с хуннами не будет. Что ж, теперь можно и жениться: ладить и с хуннами, и с Хань – это много значит.
В Чанъань прибыло посольство с просьбой отдать ханьскую царевну в жены хуньмо. Сын Неба для приличия поинтересовался мнением двора. Государственные мужи запросили большой калым: драгоценности и тысячи усуньских скакунов. По получении даров девятнадцатилетняя царевна Си-цзюнь, дочь вана Цяодуна, родственника У-ди, с подобающей торжественностью была отправлена в жены хуньмо усу ней Лецаяоми, находящемуся в возрасте под девяносто лет.
Си-цзюнь снабдили достойными такой высокопоставленной невесты одеяниями и украшениями. Ее посадили в позолоченную крытую колесницу с шелковыми занавесками на окошках. Царевну сопровождали несколько сот чиновников, евнухов и слуг. На верблюдах, лошаках и мулах везли вьюки с шелковыми тканями, одеждой, золотой, серебряной и медной посудой.
В Чигу сыграли пышную свадьбу. В седьмой, последний день торжества в шелковый шатер Си-цзюнь привели жениха. Перед хрупкой, изящной, благоухающей царевной стоял, опершись на посох, сутулый старик с редкой рыжей бородой и морщинистым лицом. Больные, покрасневшие глава Лецзяоми без конца слезились. Перед входом в шатер хуньмо вытер их шелковым платком, специально для этого случая прикрепленным к поясу, но тут, забыв о платке, он несколько раз по привычке провел по слезящимся глазам рукавом шубы. Невесте стало дурно, она пошатнулась, по ее поддержали стоящие рядом слуги. После брачной церемонии, когда все ушли и «молодые» остались одни, из шатра послышался храп жениха и всхлипывания невесты… Утром после обильного угощения жених ушел в свой шатер и вернулся к молодой жене лишь… через три месяца. Так и вошло в обычай этих супругов – видеться раз в три месяца.
Ханьские умельцы построили в Чигу для Си-цзюнь небольшой, но великолепно украшенный дворец из дерева. Каждый раз, когда являлся хуньмо со своими вельможами, Си-цзюнь принимала его с почестями, устраивала в его честь пир с богатым, изысканным угощением, с музыкой и песнями и так же с почестями провожала, раздавая дары мужу и его приближенным. Выйдя из дворца Си-цзюнь, хуньмо чувствовал себя как человек, вырвавшийся из узкого лабиринта на простор. В своей юрте из белого войлока он сразу же валился на ковер. Только здесь ему дышалось легко. Лецзяоми не знал языка ханьцев. Всего несколькими фразами обменялись супруги за весь период совместной жизни, длившийся немногим более года. Си-цзюнь, скучая и тоскуя, сочинила песню:
Выдали меня родственники
В дальнюю сторону;
Отдали в чужое царство
За усуньского царя.
Живет в круглой хижине,
Обтянутой войлоком;
Питается мясом,
Пьет молоко.
Как вспомню об отчизне —
Сердце занывает.
Желала бы диким гусем быть.
Чтоб возвратиться на родину[72].
Слухи о тоске Си-цзюнь дошли до Сына Неба. Чтобы развлечь и успокоить царевну, он прислал из Чанъани изумительный шелковый шатер, разнообразные ткани, золотые ожерелья.
Поняв, что У-ди намерен во что бы то ни стало оставить Си-цзюнь в Усунь, престарелый хуньмо пришел в ее дворец вместе со своим внуком Гюньсюйми. На этот раз он пришел с необычной целью. По-стариковски поцеловав Си-цзюнь в лоб, хуньмо, покашливая, сказал:
– Царевна Си-цзюнь, с сегодняшнего дня ты будешь женой Сэньцзу! Теперь ты мне невестка!
– Но… наш обычай…
– Ведь тебе и мне известно, что Сэньцзу будет первым твоим мужем.
– Тогда я прошу обождать шесть месяцев…
– Пусть будет так! Сэньцзу не станет тосковать, он пока будет заходить к другим женам.
Си-цзюнь надеялась, что после смерти хуньмо, ждать которой оставалось недолго, она вернется домой. Все это время она мечтала о садах на берегу любимой Желтой реки, даже во сне летала гусем в Чанъань. А муж для нее там найдется из достойных! Она сама сможет выбрать его тайком из придворных сановников.
Си-цзюнь начертила на шелке иероглифы и отправила свиток Сыну Неба, своему родственнику: «Я ведь жена хуньмо, как я могу выйти замуж за его внука?!» Но У-ди был непреклонен.
Прошли выпрошенные у хуньмо шесть месяцев. После первой же ночи, которую молодой коренастый Сэньцзу провел на ее ложе, Си-цзюнь перестала тосковать и во сне уже не летала белым гусем в Чанъань.
А старый хуньмо, уладив дело о ханьской царевной, послал тайком от ханьцев посольство к хуннам с просьбой отдать ему в жены одну из дочерей шаньюя. Обеспокоенный сближением усуней с Хань, шаньюй в то время тайно готовился напасть на них. Но, выслушав посла хуньмо, он изменил свои намерения и охотно согласился отдать хуннскую царевну старому хитрецу. В Чигу прибыла хуннская красавица с румянцем во всю щеку, в конных состязаниях оставляющая позади даже лихих всадников.
Старец хуньмо тут же определил хуннскую царевну в жены своему среднему сыну – Далу. В конце погони за невестой, разыгранной по обычаю кочевников, Далу догнал мчащуюся верхом хуннскую царевну и снял ее с седла. Под одобрительные выкрики столпившегося народа он отнес ее на руках в убранную по-свадебному юрту и опустил на брачное ложе.
На большом совете, где собрались главы племен и родов усуней, хуньмо объявил хуннскую невестку старшей, а ханьскую – младшей царевной. Скрепив союз с родственным пародом – хуннами, усуни вроде бы поладили и с ханьцами. Надолго ли это – покажет будущее.
Глава десятая
КРОВЬ ЖЕЛТЫХ ТЕЛЯТ
На юго-востоке от Чанъани, за городской стеной, насыпан холм. На нем величаво возвышается жертвенник – храм с трехъярусной крышей, посвященный Тай-и – духу Великого Единого. Внизу кольцом расположились жертвенники, посвященные пяти легендарным императорам: на юго-востоке – Хуан-ди, Желтому императору; на востоке – Цин-ди, Синему императору; на западе – Бай-ди, Белому императору; на юге – Чи-ди, Красному императору; на севере – Хэй-ди, Черному императору.
Вокруг священного холма стоят ланчжуны – телохранители. Внутри храма заняли места по своим чинам и должностям высшие сановники. Они стоят со сложенными на груди руками. Каждый старается не делать лишних движений, не шевелиться вообще. Тайчжу – главный жрец Куань Шу, облаченный в темно-красное расшитое одеяние, управляет ритуалом жертвоприношения. Старческое, морщинистое лицо его сурово-величаво. У-ди в желтом одеянии сидит на низком мягком троне лицом к югу. Сановники стоят напротив императора, склонив головы, лицом к северу. Так принято в Поднебесной: государь сидит лицом к югу, а подданные стоят перед ним лицом к северу, подчеркивая этим свою покорность Сыну Неба.
Привели специально откормленного яка. Зазвучали двадцатипятиструнные и двадцатитрехструпные лютни – кун-хоу, названные так по имени изобретателя Хоу и места изобретения Кун. Под их тягучую мелодию кровь забитого быка медленно потекла в жертвенные чаши. Рядом с ними стояли сосуды со сладкими винами, блюда с финиками и сушеным мясом.
Смолкла музыка. Замерли люди. У-ди со сложенными на груди руками начал молитву:
– Вначале Небо пожаловало императору драгоценный треножник. Мы хорошо знаем, что этот треножник принадлежал великому Хуан-ди. Священный треножник означает единство Неба, Земли и Человека. Мы также знаем, что этот треножник появляется лишь тогда, когда Небо считает сидящего на троне императора справедливым. Я, владыка-император, благоговейно склоняюсь в почтительном поклоне перед Небом!
Дальше молитва произносилась шепотом. Сановники не слышали ее. И только в конце У-ди повысил голос:
– Умоляем Тай-и ниспослать нам удачу в расширении Чжунго до пределов Большой Поднебесной!
По знаку Куань Шу вновь заиграла музыка. Разноголосая молитва с просьбой ниспослать удачу Сыну Неба в его великих деяниях, сливаясь с мелодией, устремлялась вверх, к небу. По окончании жертвоприношения остатки жертвенного мяса сожгли.
В последующие дни, одеваясь в соответствии с цветом, присущим каждому из почитаемых императоров, совершили жертвоприношения на жертвенниках, построенных в их честь.
А в это время тысячи рабов в уезде Фэньинь и в соседних провинциях уже приступили к расчистке дорог, спешно приводили в надлежащий порядок дворцы и башни, а также жертвенники духам в горах. По всему было заметно, что Сын Неба вскоре прибудет сюда.
Начальник царского выезда лично осмотрел главные восточные ворота Чанъани, откуда должен будет выехать Сын Неба. Конные телохранители день и ночь объезжали прилегающие улочки и переулки, дабы не осмелились скрыться там разного рода злоумышленники. Чжундафулин – начальник дворцовой стражи и охраны вместе с ланчжунлином – начальником охраны внутренних дворцовых ворот не забывали проверять, как несут службу шэнбины и тайные стражники.
Через два десятка дней[73] после жертвоприношений по мощенной обожженными глиняными плитами улице, политой за ночь из тысяч деревянных ведер, рано утром в сторону главных восточных ворот проследовала в окружении конных телохранителей колесница с желтым пологом – хуанъуцзюй, обтянутая сверху желтой тканью. На левом дышле колесницы был укреплен бунчук из перьев и лошадиных хвостов – символ власти Сына Неба. Хуанъуцзюй – единственная во всей Поднебесной, никто, кроме императора, не может ездить в ней! При виде ее все склоняются до земли. Вряд ли найдется во всей обширной Поднебесной хоть один человек из простого народа, которому удалось толком разглядеть эту лучезарную колесницу.
Выехав за ворота, желтая колесница помчалась по дороге, извивающейся меж зеленых посевов. Впереди и по сторонам мелькали светло-бурые, выгоревшие за лето холмы. У-ди про себя заметил: белые зимой, сопки весной приобрели зеленый цвет, к лету пожелтели, а теперь стали светло-бурыми…
Смена окраски холмов в течение года напомнила ему о значении смены цветов в Поднебесной. Белый цвет ценился выше всех, когда в свою колесницу – вэньлянцзюй, – предназначенную для дальних поездок, Цинь Ши хуанди запрягал шестерку белых коней. Император скончался вдали от столицы, его тело привезли в этой колеснице. С того времени вэньлянцзюй стала использоваться только как погребальная колесница и белый цвет стал считаться траурным. «Правители Цинь, – размышлял У-ди, – вели свой род от Белого императора и приносили жертвы духу Бэйдоу – созвездия Северного ковша. Дух Бэйдоу владычествует над смертью. Превращение белого цвета в траурный было плохим предзнаменованием для Дома Цинь. Их владычество вскоре рухнуло.
Желтый цвет не случайно наиболее почитаем среди ханьцев. Воды реки, пересекающей Чжунго, размывают бурые лессовые почвы и становятся желтыми. Оттого-то наши предки и называли ее Желтой рекой, а море, в которое впадает эта река, – Желтым морем. Желтая река несет плодородный ил на поля, огороды, сады моих подданных. Без желтой животворной воды этой реки нет жизни в Чжунго. Поэтому желтый цвет стал олицетворять для наших предков плодородие, жизнь! Да, желтый ил – щедрость природы, богатый дар Неба! Светло-бурая, желтая земля кормит народ Чжунго! Оттого ханьцы и любят желтый цвет! Не потому ли основатель нашего рода именовался Желтым императором? – У-ди откинулся на мягком сиденье, мысли его вернулись к сегодняшним дням. – Я, Сын Неба, в моей желтой одежде буду вдвойне, втройне почитаем моими подданными! Знамя, на котором начертан взвивающийся вверх Желтый дракон, будет вдохновлять моих шэнбинов! Желтый цвет поможет мне подчинить другие народы, объединить всех варваров в единую Поднебесную! Все последующие властители Поднебесной будут подражать мне! Благодаря желтому цвету меня обожествят и обессмертят!»
