Текст книги "Тень Желтого дракона"

Автор книги: Монап Эгамбердиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Вторжение шэнбинов Бургут воспринял двояко. Прежде всего он пришел в ярость. Появление ханьцев на земле Давани всякий раз приносило беду Бургуту. Когда погибло посольство во главе с каким-то грубым послом, несколько сот чакиров долго преследовали ватагу Бургута, подозревая ее в убийстве ханьцев. Разбойникам удалось спастись, лишь скрывшись в горах соседнего Рашта. Только весной этого года вернулись они в Давань. А ведь и разбойники любят свою родину. Бургут жить не мог без родных гор, ущелий, рощ, рек, водопадов… Каждый уголок, каждое дерево напоминали ему здесь беззаботные детские годы и нежную Айтуккан. А теперь хищные чинжины хотят отобрать у даваньцев эти горы, пастбища и аргамаков на них. Если это нм удастся, они никогда не забудут слухов о том, что их посольство перебили разбойники Бургута. Значит, Бургут со своими невольными товарищами до последнего вздоха вынужден будет оставаться разбойником, преступником! Нет, все же легче найти общий язык со своими! Но как найти?!

Вот тут-то Бургута осенило, что он должен радоваться вторжению шэнбинов! Ведь теперь он может бороться с ними, не щадя себя, и так загладить свое прошлое.

Мудрый Заал советовал Бургуту: «Пойди сам прямо к ихшиду, он сейчас в трудном положении. Предложи вместе с чакирами прорвать кольцо осады. Затем мы поможем выгнать шэнбинов из Давани. Тем, кто останется в живых, простят вину, а души тех, кто сложит голову в бою с чинжинами, взлетят на небо праведными и безгрешными и не будут отвергнуты Ахурамаздой. Не посылай никого другого, – убеждал Заал Бургута, – иди сам и говори только с самим ихшидом».

И вот он потерпел неудачу. Неужели всю жизнь люди будут сторониться его, как прокаженного?.. Неужели великий Ахурамазда поставил на его душу клеймо отверженного?

Отпустив разбойников, беки принялись за неотложные дела по обороне осажденного кента. Однако недавняя сцена не выходила у них из головы.

Смелость атамана разбойников удивила Чагрибека. Как он отважился явиться прямо в Арк и откровенно признаться, кто он? Да и то, что он предложил, не каждому придет на ум. Если бы удалось прорвать кольцо врага и выйти из осажденного города, то можно было бы измотать шэнбинов. Почему раньше об этом не думали? Зачем нужно было укрываться за стенами кента? Не лучше ли заманить врага в глубь токаев – камышовых болот, в узкие ущелья, без-донные пропасти. Конечно, прежний ихшид Мугува и бездарный предводитель ни за что не пошли бы на это… Но ведь не додумался до этого и он, Чагрибек! Впервые услышал он о таком способе ведения войны из уст атамана разбойников! Да кому же и знать все уловки, как не им! Тан или иначе, их атаман рассуждает правильно. Видно, он человек смышленый и дельный! С удовольствием взял бы его к себе в помощники. Какая жалость, что он преступник… Но к чему эти бесполезные рассуждения? Ведь все беки отвергли помощь разбойников. С этим согласился и он сам, Чагрибек: раз этот человек разбойник, о нем даже думать грешно. Вот и теперь эти мысли отвлекают его от важных дел. Чагрибек не может ронять свое достоинство, он теперь не только бек, но и предводитель войска Давани, сын ихшида! У них с Бургутом разные пути. Так предопределено судьбой!

Престарелый бек Неката лег спать, но заснуть не мог. Как только веки его смыкались, перед ним снова возникали эти три разбойника – и атаман говорил: «Бек, вы же умный человек! Почему вы так нелепо поступили? Пусть туша осла не съедобна, но ведь можно использовать его силу! Добрый меч одинаково страшен для врага и в руке чакира, и в руке разбойника!» В полудремоте бек Неката сокрушенно бормотал: «Ох эти заблудшие смельчаки! Что ж я могу сделать? Ведь я должен беречь свою честь!»

Кундузбек нашел самое простое оправдание для своего отказа: «Что подумали бы ихшид и беки, если бы именно я одобрил союз с разбойниками? Кое-кто непременно начал бы подозревать, что я давно с ними заодно. Зачем давать пищу для слухов? Мои враги скажут: «Вот почему разбойников в свое время не могли поймать!»

Модтай, оставшись один, думал о неожиданной и необычной беседе с атаманом. Так легко было бы схватить его и убить, если бы не слово ихшида! «Да и жалко убивать такого человека!» – вдруг подумал он. Почему же тогда он отверг его предложение? Не потому ли, что он считается с мнением Кундузбека и не желает обижать престарелого бека Неката, действовать вопреки советам заутара? Нет, не потому! Модтай, как опытный государственный муж, хорошо знал, что в возражениях Кундузбека имеется зерно истины: среди чакиров могло начаться разложение! Но, наверное, нашлись бы среди разбойников и такие, которых можно исправить, сделать людьми… «Почему же все-таки, – допытывался Модтай сам у себя, – он отверг их предложение? Ведь в эти дни для осажденного Эрши даже сотая доля того, что хотели сделать эти люди, могла бы иметь значение! Да… по что скажут народ, беки?!»

Во все эпохи в мире существуют общепринятые для каждого времени моральные догмы, нарушать которые боятся даже великие мира сего, и эти догмы накладывают отпечаток не только на жизнь отдельных людей, но и на судьбы государств и обществ!

Глава седьмая

«ЯЗЫК» ПРИШЕЛ САМ

О свержении Мугувы с престола ханьцы узнали неделю спустя. Эту весть они услышали из уст раненого чакира, попавшего в руки шэнбинов, когда они устроили ловушку всадникам, подъезжавшим из заходных кентов Давани.

– Значит, даваньцы считают, что именно их правитель навлек на них гнев Сына Неба! – вслух рассуждал Ли Гуан-ли, по-своему истолковывая событие, происшедшее в осажденном кенте. – Что собирается делать новый ихшид? Попытается показать, что даваньцы еще не совсем сломлены?.. Надо точно узнать, в самом ли деле эти их вылазки начало решительного сопротивления или же они только делают вид, что сильны? Будут ли они до конца оборонять город или согласятся признать нашу власть, если мы предложим им выход, не особенно ранящий их самолюбие?

– Где Нишан, обещавший так много? Почему он до сих пор молчит?! – спросил управитель войском Чжао Ши-чэн.

– Если свергнут его брат, наверняка и он повешен! – вмешался в разговор хаохоу Ван Кой.

– Не важно, где сейчас Нишан! Если он убит, то вот в соседнем шатре сидит Сиртланбек, облизываясь как охотничья собака! Об этом потом. Сейчас нам нужно заняться тем, кто сидит у них на троне, – Ли Гуан-ли вернул разговор предводителей в нужное русло. – Отправим к ним посланца. Когда мы поймем, что намерен делать новый ихшид, станет ясно, что следует предпринять нам самим.

Чакиры, наблюдавшие из бойниц за врагом, увидели, что со стороны главных ворот к ним приближаются четыре ханьца. Защищая грудь и голову щитом, они несут накрест привязанный к поднятому шесту меч и что-то выкрикивают.

– Стойте на месте! – крикнул им один из чакиров. Те остановились.

– Они знают наш язык! – сказал чакир своим товарищам.

– Посланцы к ихшиду! – еле донеслось до ушей чакиров.

С разрешения ихшида ворота кента приоткрылись, и посланцы ханьцев вошли.

– Я уйгур, по-ихнему гаогюец, – начал толмач. – Верьте мне, я хочу вам помочь. Я пришел, чтобы остаться у вас. А они не послы, они лазутчики. Вот этот, – толмач показал левой рукой на ханьца, – сяовэй, по-вашему тысячник, а те двое – буцюи, по-вашему ясаулы-охранники.

– Посланец – это гость! – прервал толмача Модтай. – А гостей в Давани сначала угощают. Мы поговорим позже.

Царедворец отвел ханьцев и толмача в помещение рядом с тронной залой. Модтай хотел показать лазутчикам, что осажденный город не испытывает нехватки продовольствия. Кроме того, отсрочка давала возможность посоветоваться. Даваньцы решили, что у толмача, неожиданно предложившего им свои услуги, свои счеты с ханьцами и ему можно поверить, но глаз с него лучше не спускать. Если он окажется истинным другом, то сможет оказать хорошую помощь. А чтобы подосланные лазутчики ничего не выведали, с ними не следует вообще вступать в разговор, надо отправить их обратно ни с чем. Кундузбек объявил ханьцам, что ихшиду не о чем разговаривать с посланниками вероломного врага, и чакиры тотчас же увели их к главным воротам, чтобы выпустить из города. Перебежчик же был вызван к ихшиду.

Переступя порог сводчатой тронной залы, толмач поклонился до земли. Около трона сидели несколько беков.

– Что вас вынудило перейти к нам? – спросил Кундузбек.

Толмач ждал такого вопроса, но все же смутился.

– Я родился на берегах реки Урхун, – заговорил он, не зная с чего начать. – Молодость моя прошла у отрогов Хангайских гор. Там жило много чинжинов, попавших в плен, когда шэнбины нападали на хуннов. Они сеяли просо, репу, морковь. С детства я играл с их сыновьями и выучил их язык. Лет семнадцать назад ханьцы вновь пошли войной на хуннов и окружили орду шаньюя. Я тоже бился с ними. Но шаньюй был побежден, чинжины взяли нас в плен и погнали строить Чанчэн – Длинную стену. Потом нескольких молодых парней, знавших язык чинжинов, отправили в Чанъань.

– Ближе к делу! – остановил его Кундузбек, прочтя во взгляде Модтая нетерпение. – Кому сейчас нужны такие подробности!

– Я уже подхожу к самой сути, – заторопился толмач. – Нас обучили читать и писать по-циньски. О странах захода нам рассказывал человек по имени Таньи-фу.

– Тот самый Таньи-фу…

– Да, тот самый Таньихуннугань-фу, что был у вас вместе с послом Чжан Цянем, – подхватил толмач. – Из нас готовили толмачей для войска. Я чем-то понравился Таньи-фу, он часто приглашал меня к себе домой. Когда мы сблизились, Таньи-фу однажды раскрыл мне свое сердце. Он сожалел, что вынужден служить Сыну Неба. Оказывается, ему было сказано, что он поедет толмачом и помощником Чжан Цяня в страны захода, чтобы открыть туда Длинную караванную дорогу. Однако потом он убедился, что посольство Чжан Цяня имело иные цели. Оно должно было разведать пути к дальним странам, которые император хотел присоединить к Поднебесной. Послам Сына Неба поручено было также чинить раздоры между правителями этих стран. Таньи-фу говорил мне, что его глаза открылись слишком поздно! Он был очень одинок… Когда в комнату входила его жена – чинжинка, он тут же менял разговор и начинал превозносить Сына Неба за его отеческое попечение о варварских племенах и народах. Но как только она удалялась, Таньи-фу возвращался к прежней теме. Он горячо убеждал меня, что хунны, уйгуры, юечжи, усуни, даваньцы, кангюи, аланы – все это родственные народы, они понимают друг друга без толмача, потому что говорят лишь на различных говорах одного большого общего языка. Все эти народы происходят от единого корня, и всякая война между ними – братоубийство. Кок Тенгри не простит такого греха! Оттого Таньи-фу и сожалел, что служил Сыну Неба. Он говорил, что сам погряз в грехах, вся его жизнь прошла в заблуждении, но что он стар и уже ничего не может исправить. Потому-то он часто повторял мне: «Мои ошибки должен исправить ты!»

– Таньи-фу жив? – спросил сам ихшид, с интересом слушавший рассказ толмача.

– Нет, умер… Его убили…

– Дело известное! – понимающе кивнул Кундузбек.

– Позднее я узнал, что Таньи-фу вел такие же разговоры и с другими своими учениками. Один из них выдал его. Каким-то образом Таньи-фу заблаговременно узнал об этом. Он позвал меня и сказал: «Иди и тоже донеси на меня!» Я с негодованием отказался. Он настаивал: «Все равно на днях меня убьют, а ты должен остаться в живых!» Я сказал, что скорее умру, чем предам учителя. Таньи-фу рассердился: «Ты, оказывается, глупец! Можно ли швыряться жизнью зря? Скоро тебе представится возможность умереть с пользой для людей!» Тогда я согласился…

Толмач умолк. В его глазах стояли слезы.

– Выходит, Таньи-фу был уверен, что вас обязательно пошлют сюда, в Давань? – полюбопытствовал Кундузбек.

– Он все время говорил, что шэнбины пойдут в страны захода и им не обойтись без толмачей. Он это хорошо знал! Но он не говорил мне, что я обязательно попаду в Давань. Привела меня к вам судьба, веление Кок Тенгри! Я и сам убедился, что все мы – хунны, уйгуры, даваньцы – один большой народ, только принадлежим к разным аймакам и огушам.

– Да, вы перешли к своим, если это…

– Если это не ловушка? – договорил за Кундузбска толмач. – Вы правы, ханьцы способны на такую хитрость.

Прямота и откровенность толмача действовали подкупающе, но не могли окончательно рассеять сомнения правителей Давани.

– А как прикончили Таньи-фу? – Кундузбека, бывшего ясаулбеги, интересовали конкретные обстоятельства убийства.

– На рассвете его обнаружили повешенным у него во дворике на даваньской орешине. Пустили молву, что это хуннские лазутчики отомстили Таньи-фу за измену своему народу. Даже добыли где-то двух хуннов и публично казнили якобы за убийство верного слуги Сына Неба. Таньи-фу похоронили с почестями. Он сам не раз рассказывал мне о подобных проделках, обычных в Первом дворце Поднебесной, и я не удивился притворным слезам ханьских вельмож, оплакивавших смерть Таньи-фу, дорогого мне человека…

– А как вы спаслись? Действительно донесли на него? – спросил Кундузбек, все еще проверяя, не собьется ли толмач в рассказе.

– Нет, этого обещания я бы не смог выполнить, – признался тот. – Просто меня почему-то никто не расспрашивал про мои отношения и разговоры с Таньи-фу. Но в начале похода меня подвергли испытанию. Когда мы добрались до Хангайских гор, где прошли мои детские годы и молодость, мне подстроили случай убежать. Я же догадался, что это проверка, и не дал ни малейшего повода сомневаться в себе. Потому-то до сегодняшнего дня я и считался у них верным и преданным слугой.

– Что сделали чинжины с нашими беками, попавшими в их руки? – спросил Модтай.

– Почти всех перебили… Кому вырывали ребра, кому раздробили коленные чашечки… Это их обычай. Так казнят. Но Сиртланбек жив. Ему и еще двум бекам каких-то ваших кентов даже поставили отдельный желтый шатер и выделили буцюев, по-вашему охранников. Меня не было при их допросе – переводил сяовэй, немного знающий язык хуннов. Потом цзянцзюнь сам разговаривал с Сиртланбеком…

– Кое-что проясняется! Вот негодяй! – процедил Кундузбек.

– Сколько осталось шэнбинов? – впервые подал голос Чагрибек.

– Не менее сорока пяти тысяч.

– Думаю, что меньше! Не более тридцати восьми – сорока тысяч! – возразил предводитель.

– Возможно, и так. От нас это скрывают. Они опасаются, что любой из нас легко может превратиться в «языка». И они правы: вот я сижу перед вами и рассказываю обо всем, что знаю.

Ихшид посмотрел на царедворца. Тот кивнул толмачу, и оба они, пятясь, вышли из тронной залы.

Глава восьмая

«ВО СНЕ ИЛИ НАЯВУ?!»

Еще в первый день осады ханьцы отвели в сторону воду арыка, проложенного по горному склону и питающего Эрши через уложенные под землей глиняные трубы. Эта мера была предусмотрена еще в Чанъани, и потому при войске имелись люди, знающие дело водоснабжения.

Вот уже две недели, как осажденный кент оставался без воды. Осаждающие знали, что во внутреннем кенте всего два пруда и воды в них хватит укрывшимся за стеной людям и их скоту самое большее на четыре-пять дней. Никто не в силах долго терпеть муки жажды, да еще в такую жару. Оттого цзянцзюнь и не бросал шэнбинов на приступ: к чему лишние жертвы? Город скоро сдастся и так.

К концу второй недели осады в душу Ли Гуан-ли закрались сомнения в правильности его решения. Он тщательно скрывал их от предводителей: ведь он сам отверг предложение Чжао Ши-чэна и Ли Чи, не теряя времени, штурмовать город. «Нет у меня ни одного лишнего шэнбина, даже «негодяя»!» – сказал он им. Те, кто побывал в кенте вместе с толмачом-перебежчиком, не смогли выведать, кончилась ли вода в прудах: чакиры вели лазутчиков по городу с завязанными глазами. Неужели даваньцы нашли выход из явно безнадежного положения? Это надо во что бы то ни стало узнать! Но даже с самой высокой сопки невозможно увидеть пруды, а с этой стороны даваньцы заслонили их стогами люцерны.

Ли Гуан-ли велел за кольцом шэнбинов соорудить вышку из длинных брусьев и шестов, чтобы, взобравшись на нее, осмотреть пруды через боковую стену кента.

Пристально наблюдавшие за действиями чинжинов даваньцы поняли, что с вышки можно будет не только видеть пруды, но и вообще не упускать из виду осажденных: с сопок был хорошо виден только внешний кент, а многое в глубине внутреннего заслонялось строениями. Пруды можно бы прикрыть чем-нибудь и с этой стороны, но ведь не окутаешь чадрой весь осажденный внутренний кент! По расчетам даваньцев, сооружение вышки закончится к полуночи. Значит, уже утром враг увидит город как на ладони. Что же делать?

Выход нашел толмач. Предложенный им план был крайне опасен, но при удачном осуществлении позволял сорвать замысел ханьцев.

Собиралась гроза. Ночью около двух десятков даваньцев, выбравшись через лахм, поползли к вышке. Чтобы не выдать себя лязгом оружия, они, кроме кинжалов и ножей, ничего не взяли. Пробираясь через спящий стан врага, они бесшумно прикончили нескольких охранников. В этой короткой схватке два даваньца погибли, не испустив ни звука. Находящаяся в тылу вышка никем не охранялась: чинжины не допускали и мысли, что ночью здесь могут появиться даваньцы.

Взобравшись на вышку, даваньцы облили ее брусья прозрачным маслом, принесенным в медных кувшинах. Двое, прикрывшись одеждой от ветра, кремнем высекли огонь. По огромной вышке мгновенно пробежало пламя, расползаясь снизу вверх по перекладинам.

В густой мгле пасмурной ночи пламя, внезапно поднявшееся на высоту самого высокого дерева, испугало шэнбинов, разбуженных криками сотников и десятников. Их тревожные оклики затерялись в первых устрашающих раскатах грома. Молния то и дело сверкала в горах и над долиной. Казалось, что вся Давань восстала против шэнбинов и брала теперь их в огненное кольцо от земли до небес. Начавшийся дождь не мог справиться с пламенем горящей вышки.

Подбежавшие к ней ханьцы никого вокруг не застали и ничего не могли поделать с огнем, освещавшим все вокруг. Шэнбины боялись выходить за пределы освещенного круга. Неизвестно, что ожидает их в темноте! В огромном стане рождались панические причудливые слухи: «Войско, собранное с неосажденных городов, идет сюда», «Мы сами научили даваньцев нападать ночью!», «Несколько тысяч их уже вступили в бой вокруг горящей вышки!».

Босой, с непокрытой головой выбежал из своего шатра цзянцзюнь Ли Гуан-ли. Выслушав первое донесение, он велел немедленно оцепить местность вокруг вышки:

– Те, кто поджег, немногочисленны! Окружайте их!

Опытный воин, Ли Гуан-ли прекрасно понимал, что большая группа даваньцев не смогла бы так бесшумно и незаметно подобраться к вышке. Пока он одевался, ему донесли, что среди даваньцев кто-то говорил по-ханьски. Они обманули охранников, выдав себя за своих, потому и проскользнули. Ли Гуан-ли не сомневался, что это дело рук бывшего толмача. Но как они смогли выбраться из осажденного кента и оказаться за плотным кольцом шэнбинов? Ведь полоса окружения очень широка, а за ней со стороны реки лежит болото… Предводители ханьцев не допускали и мысли, что даваньцы могут выкопать такой длинный подземный ход. Шэнбины многократно обшаривали окрестности и были уверены, что никакого скрытого хода нет.

– Смотрите, чтобы кольцо вокруг стен не распадалось! – сказал Ли Гуан-ли стоящим наготове Ли Чи и Ван Кою.

Те в сопровождении своих буцюев нырнули в темноту. В суматохе, под проливным дождем нелегко было успокоить взбудораженных, поддавшихся панике шэнбинов.

Поодаль от догорающей вышки шэнбины, преследующие отважных даваньцев, начали смыкать вокруг них кольцо. Чинжины за эти дни успели хорошо изучить местность и уверенно двигались даже в темноте. Но вдруг послышались стоны и ругань, кто-то, ахнув, упал, раздались крики, зовущие на помощь. Сверкнула молния, и шэнбины обнаружили, что окружение прорвано и даваньцы, отбиваясь от преследователей, уходят в сторону гор.

– В обход! Преградить им путь! Взять живыми! – раздался голос сяовэя, возглавляющего шэнбинов.

При следующей вспышке молнии даваньцы убедились, что вновь находятся внутри плотного кольца шэнбинов. Только двое из них успели ускользнуть и, видимо, уже скрылись в ущелье. Из осторожности чинжины не торопились сжимать кольцо.

– Рассчитаться по порядку! Сколько нас осталось? – шепотом спросил десятник даваньцев.

Последней была названа цифра двенадцать.

– Достаточно, чтобы прорваться! Бить всем в одно место! – все так же шепотом произнес десятник. – У всех ли есть мечи и копья?

– Запаслись у шэнбинов.

– Бить будем их же мечами!

Даваньцы, пригибаясь, двинулись вниз по пологому склону. При повой вспышке молнии они прижались к земле, и шэнбины удивились, не обнаружив их в сжимающемся кольце. Но даваньцы не рассчитали: когда шэнбины подошли, они не успели вовремя вскочить, чтобы броситься на врага. Завязалась сеча. Смельчаки отчаянно отбивались, но все же пятерых из них, раненых и обессилевших, чинжины схватили живыми.

На рассвете, когда стан ханьцев успокоился, пленных привели на допрос. Возле большого шелкового шатра под открытым небом расположились несколько человек. Поблизости сидел и какой-то даванец. Пленные не поверили своим глазам.

– Это же Сиртланбек! Наш туменага, бек Эрши! – негромко воскликнул один из пленных.

– Что он делает здесь? Я его никогда не видел. Ведь я не бывал в Эрши, – удивился другой пленный. Перед его глазами возникли родное село Вадил, расположенное на берегах быстрой, полноводной реки, и чинара, под сенью которой он со своими односельчанами прохлаждался в жаркие дни, проводил в беседах вечера. Вспомнилось и позапрошлогоднее собрание жителей Вадила под чинарой, когда до их ушей впервые долетела весть о чинжинах. Односельчане высмеяли его, когда он предположил, что напавшие на кент Ю чинжины и есть яджужи-маджужи. А вот теперь он, усатый, чудаковатый, коренастый Джура, житель предгорного захолустного селения, вместе с четырьмя другими даваньцами со связанными руками стоит перед предводителями чинжинов, о которых лишь год назад имел смутное представление. «Почему я вдруг вспомнил мое селение, его людей? Увижусь ли с ними?!» – подумал Джура.

Чжао Ши-чэн посмотрел на Сиртланбека, Тот, кашлянув, начал:

– Гм… Да! Вот как бывает, соплеменники! И я не думал, что окажусь здесь. Раньше я полагал, что чинжины – народ плохой, но и они, оказывается, люди. Я думаю, и вы найдете с ними общий язык. Ведь и вас ждут дети, жены! Договорились?

– Не поняли вас, бек!

– Расскажите обо всем, что сейчас происходит в кенте, – и останетесь в живых. Глупо умирать зря!

– О чем рассказать?

– Спросят сейчас, вот и отвечайте правду на все вопросы.

– Как вышли из чжунчэна… внутреннего кента? – толмач с трудом перевел вопрос Ли Гуан-ли.

Пленные молчали.

– Говорите, иначе вам отрежут языки! – сказал Сиртланбек.

– А как вам удалось сохранить ваш язык, бек?! – зло отозвался пленный.

– Отвечайте! Как вышли из внутреннего кента? – повысил голос толмач.

– Спустились со стены.

– Это ложь! Вы будете казнены! – сказал Чжао Ши-чэн.

– Знаем.

– Но не знаете, как умрете! Где предатель-толмач?

– Не знаем. Наверное, убит.

– И это ложь! Еде подземный ход? Скажете – получите серебро, золото. Отпустим домой. Последний раз спрашиваю! – остервенело закричал Чжао Ши-чэн.

Даваньцы молчали. Чжао Ши-чэн кивнул сяовэю.

– По одному! – сказал сяовэй, возглавляющий буцюев. – Сначала этого, самого упрямого!

Четверо шэнбинов свалили даваньца, отвечавшего ханьскому предводителю. Ему связали арканом ноги, туже затянули веревки на руках и повалили на два связанных бревна. Двое шэнбинов уселись на его грудь и живот, а еще двое с пилой подошли к ногам. Теплая кровь даваньца брызнула струей и залила лица и одежду шэнбинов. Даванец, стиснув зубы, тяжело застонал, но не запросил пощады, а когда захрустели кости, потерял сознание.

Труп унесли в сторону. Остальные пленные стояли, глядя в землю.

– Теперь будете говорить?

Пленные по-прежнему угрюмо молчали.

– Возьмите следующего! – велел сяовэй.

Шэнбины начали было приближаться, но одни из пленных вдруг прыгнул, как барс, и обеими ногами ударил в грудь шэнбина с пилой, тот упал, опрокинув идущего за ним. Зубья выскользнувшей пилы прошлись по лицу и рукам палача, тот закричал. Буцюй с обнаженным мечом бросился вперед и отсек голову смелому даваньцу, тем самым невольно облегчив его участь. Возможно, пленный на это и рассчитывал: лучше умереть сразу, чем после зверских мучений.

Теперь остальным даваньцам связали еще и ноги. Палачи подошли к третьему пленнику:

– Скажешь?

– Нет!

Его оттащили в сторону еще живым. Из ног хлестала кровь, пленный стонал и корчился от боли. «Через несколько мгновений я умру, – думал он, слабея от боли. – Кому останется любимая жена? Что будет с малолетним сыном? Как тяжко покидать их!» Вдруг ему вспомнились слова мудрого старца, как-то говорившего, что, умирая, надо вспоминать о плохих поступках близких людей: так легче расстаться с жизнью! Он лихорадочно принялся перебирать в памяти день за днем. «В тот раз она, видимо, все же изменила мне, но я ей поверил… Да, точно, я оставляю неверную жену и избавляюсь от мук ревности! А сын? Что плохого он сделал? Ведь он не успел еще вообще ничего сделать! Ему всего три года… А, вот! Из него выйдет плохой человек, такой же, как сын соседа, азартный игрок в кости! Тот проиграл даже отцовский дом, теперь вся родня осталась на улице. Мой сын тоже будет таким! Я не увижу этого, не опозорюсь перед людьми из-за него! Да, мне лучше умереть. Душа моя будет чиста и успокоится возле душ предков. Да, прав тот старец, кажется, теперь мне легче. Ну что ж! Смерти ведь никто не избежит!»

Когда был истерзан четвертый пленный, наступил черед усатого Джуры.

– А ты? Тоже будешь молчать?

– Сначала развяжите меня! Потом поговорим.

Толмач перевел слова Джуры. Предводителям шэнбинов нужно было во что бы то ни стало выяснить, как осажденный город сообщается с внешним миром. Ли Гуан-ли дал знак. С Джуры сняли веревки, по шэнбины плотно окружили рослого даваньца.

– Говори! – сказал сяовэй.

– Мы с той стороны, – Джура указал левой рукой в сторону главных ворот, – вышли через… – Правой рукой он внезапно вырвал меч у стоявшего рядом шэнбина, одновременно ударив его ногой.

Джура размахивал мечом с такой быстротой, что шэнбины разбежались в стороны. Пробившись к лежавшим товарищам, он вонзил меч в сердце одному из них.

– И меня, побыстрее! – умолял другой пленный. Джура избавил от мучений и его. Теперь он, спокойный за них, кидался только на шэнбинов. Те были уверены, что одинокий смельчак все равно никуда не уйдет, и поэтому никому не хотелось рисковать жизнью, схватившись с ним в упор. Вокруг огромного шатра Ли Гуан-ли, куда предводители скрылись сразу, как только началась суматоха, бегали чинжины, увертываясь от меча могучего даваньца. Пустить стрелу из лука никто не осмеливался, опасаясь попасть в шатер цзянцзюня. Тем временем Джура прикончил четырех шэнбинов. Наконец стрела, пущенная изнутри шатра, глубоко вонзилась ему в грудь. Он упал. Палачи быстро подтащили полумертвого врага к бревнам и взялись за пилу: цзянцзюнь приказал убивать пленных только так. Придя в себя от невыносимой боли, Джура еле слышно произнес:

– Давань! Прощай!..

Ночной поджог смотровой вышки, невиданная стойкость и ловкость пленных даваньцев так поразили воображение чинжинов, что они с трудом верили в случившееся. Управитель войском Чжао Ши-чэн, почесывая голову, время от времени подавленно бормотал: «Все это случилось во сне или наяву?!»

* * *

Двое чакиров, ускользнувших от преследования шэнбинов, к рассвету, промокнув до нитки, добрались до углубления под отвесной скалой.

– Даже целая сотня шэнбинов не отважится прийти сюда, – сказал широкоплечий чакир своему рослому, стройному товарищу, выжимая свою одежду. – Мы перевалили хребет. Вот Улугтаг. – Чакир указал на остроконечную высокую гору. – По ту сторону ее – Эрши!

– Значит, мы ушли в противоположную сторону от входа в лахм?

– Да, придется обойти Ассаку через Палванташ. Сначала пойдем вниз по этой узкой долине, потом будет перевал, и мы выйдем на прямую дорогу.

– За сутки доберемся?

– Нет. Завтра днем придется скрываться. А в следующую полночь придем к лахму.

Отдохнув под утесом и поев горной малины, чакиры снова пустились в путь.

– Знаешь, почему друзья прикрывали наш отход? – спросил широкоплечий чакир, идущий впереди. – Ты нужный нам человек. Среди нас только ты знаешь язык чинжинов.

– Да. Еще потому, что я перешел к вам от них и кое-что знаю про врага.

– Верно, толмач. Из-за тебя я оставил своих друзей в окружении чинжинов.

– Тебе было поручено проверить, не заманиваю ли я вас в ловушку?

– Ты угадал. Но не обижайся, так нужно было.

– Я понимаю.

– Наверное, их уж нет в живых… – вздохнул даванец.

– А возможно, их до сих пор мучают. Чинжины мастера пытать.

– Думаешь, что кого-то из них схватили живым?

– Чинжины всегда стремятся к этому. Мертвый бесполезен, от него ничего не узнаешь.

– Наши и под пыткой не скажут.

Толмач и даванец долго шли молча. Каждый из них переживал про себя мучения чакиров, оказавшихся в руках шэнбинов.

– Да, так им, видно, было суждено. Что поделаешь… – снова тяжело вздохнул даванец.

– От судьбы никуда не уйдешь, – сказал толмач. – А меня судьба накрепко связала с даваньцами. В позапрошлом году, когда чинжины овладели кентом Ю, взял я в жены одну пленницу. Муж ее был убит в той сече. Она родом из этих краев. А теперь, когда мы снова пришли в Давань, по пути в Эрши, едва переправились через реку Йенчу Огоз, я тайком отпустил ее домой. Там у нее остались дочка да сын. Моя жена ехала за обозом вместе с женами пастухов. За войском следуют большие стада скота. Ночью она должна была укрыться в кустах, так мы с ней условились, а когда войско удалится – пробраться в свое село. Она знает здесь каждую тропинку. А я обещал ей при первом же удобном случае перейти на сторону даваньцев. Потом-то мы найдем друг друга. Я примерно знаю, где ее юрта.

– Ты сказал, муж ее был там убит? – дрогнувшим голосом спросил даванец.

– Да, был убит.

– В то время и я был там.

– Как? За стеной, что ли?

– Нет, в кенте. Нас осадили. Мы сражались. А ночью я с несколькими смелыми джигитами спустился со стены на веревках. Мы бросились в воду и поплыли вниз по течению. Только двоим из нас удалось живыми выйти на берег, остальные захлебнулись. Через горы мы пробрались домой.

– Наверное, дети и жена прыгали от радости, когда ты вернулся?

– Да, дети радовались, по и плакали.

– Почему?

– Мать их, моя жена, пропала там же, в кенте К). Искать ее было негде. Наверняка, она убита. Баба была бойхая. Она, должно быть, взобралась на стену и там билась. Кены наши неплохо стреляют.