Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)
Спустя некоторое время в землянку вошли еще несколько человек и тоже повалились на солому.
– Раздают еду! – послышалось снаружи.
Люди, еле волоча ноги, потянулись из землянки.
– Идите и вы, а мне принесет сосед. Он вот здесь, рядом со мной, спит, – сказал больной новичкам.
Им дали по чашке похлебки и по черствой лепешке. Это было даже сверх их ожидания. Они давно не ели горячего и даже не мечтали, что так скоро посчастливится поесть.
Старые обитатели землянки погрузились в мертвый сон. Несмотря на сильную усталость, Камчи и Рахшанак не могли заснуть, оттого что на них, как на свежую добычу, набросились вши и клещи.
– Поскорее убежим отсюда, братец Камчи! Надзирателей здесь не так уж много. И кандалы с вас сняли! – шептал Рахшанак.
– Подожди. День-другой побудем, разузнаем дорогу, А потом обязательно убежим!
– Поскорее бы!
– Потерпи! Возьму тебя в братишки.
– Вижу, вам не спится? – заговорил больной. – Постепенно привыкнете. Мы тоже первые ночи не могли заснуть. Только не вздумайте отсюда бежать, послушайтесь моего совета. Потом поймете почему.
– Почему же? – не унимался Рахшанак.
– Мы же шутим. Просто болтаем, – сказал Камчи и ущипнул Рахшанака.
На рассвете надсмотрщики разбудили всех узников. После утренней еды их ряды потянулись в глубь ущелья, туда, где горы соединялись, образуя крутую теснину. Значит, с той стороны из ущелья нет выхода. Пройдя немного, Камчи и Рахшанак увидели на крутом склоне горы большую дыру. Люди поднимались туда и исчезали в ней. Это был вход в пещеру. Камчи с Рахшанаком последовали за узником, который должен был дать им работу. Он был, по-видимому, старшим в землянке. Сделав несколько шагов в глубь пещеры, они спустились по деревянной висячей лестнице на глубину в три-четыре человеческих роста, потом опять пошли вниз по наклонному проходу, такому низкому, что приходилось пригибать голову. Неожиданно им открылась огромная сводчатая зала. По четырем сторонам ее горели масляные факелы.
– Вон там лежит верблюд. Полюбуйся, сынок! – сказал старший узник Рахшанаку.
В самом деле, в середине залы лежал, согнув колени, каменный верблюд. Глаза его блестели. Рахшанак подошел и провел рукой по его голове. Глаза вдруг погасли. Стало ясно, что они сделаны не из изумруда, а из простого камня, отшлифованного твердым железом. Рахшанак отошел в сторону и еще раз посмотрел на верблюда: глаза его снова блеснули, отразив свет факела.
Должно быть, глаза верблюда шлифовало не одно поколение узников, обреченных на медленную смерть. Удивительно, что люди не теряли интереса, вкуса к жизни, тянулись к прекрасному даже здесь, в вечном мраке пещеры, где не было и проблеска надежды на освобождение! Своему творению – каменному верблюду – они передали зрение слепнувших в темноте глаз, живую душу угасающих жизней. Каменный верблюд представлялся им легендарным существом, делающим людям добро. В этом беспощадном и бессердечном мире обездоленные лелеяли надежду, верили в победу добра над злом. Видимо, на этой вере и зиждется всепобеждающая воля человека!
За сводчатой залой, где лежал каменный верблюд, пещера разветвлялась на несколько проходов. Узники рассеялись по ним. Камчи и Рахшанак следовали за старшим. Остановившись, тот достал из ниши в стене три зубила и три молотка, подал их новичкам и предупредил:
– После работы эти вещи надо оставлять здесь! Если вынесете наружу, вам придется плохо!
Пройдя еще немного, старший узник сказал Рахшанаку:
– Ты, парень, через несколько шагов упрешься в стену. Там кончается проход. Будешь долбить ее зубилом. Так и добывают железо. К вечеру руду унесут. Все эти проходы продолблены зубилами. С незапамятных времен прокладывали их люди.
– Такие же, как мы? – удивленно спросил Камчи.
– Наверное, тоже осужденные, а раньше, возможно, простые работники. Откуда нам знать? Теперь нам с тобой, – обратился он к Камчи, – нужно спуститься вниз.
Старший узник исчез в узкой дыре, находившейся шагах в трех-четырех от поворота, где стоял Камчи. При слабом свете факела дыра показалась Камчи огромным черным пятном.
– Осторожно! Здесь лестницы! Высота их – шесть-семь человеческих ростов. Кто упадет, тот уже не встанет! – послышался, словно с того света, остерегающий голос старшего.
Спустившись вниз, они шли медленно, согнувшись в три погибели. Скоро проход разделился на два.
– Вот и пришли. Ты будешь в том, а я в этом…
– Почему железо добывают по таким узким проходам?
– Сам Ахурамазда так расположил руду! Поэтому так и добывают.
– А ниже нас тоже есть железо?
– Возможно. На той стороне, говорят, есть нижние проходы. Туда посылают тех, кто осужден на пожизненное заточение. Даже самые сильные люди, такие, как ты, не выдержат там и двух лет[107].
– Кого же осуждают на такую участь?
– Убийц и разбойников.
По телу Камчи пробежала дрожь. Ведь и его схватили как разбойника! А почему же тогда его не послали вниз? Видимо, сами знают, что Камчи не разбойник. За что же тогда его заточили? Да за то, что он не отдал своего аргамака циньскому послу, ослушался бека. Отомстили ему, возможно, и за то, что он свалил с седла двух бекских сопляков. Неужели и этот жених – как звали его, Чагрибек, что ли, – заимел на него зуб? Ведь Камчи ничего дурного не сделал! Правда, он почти догнал чужую невесту, по потом все-таки уступил первенство. На что ему балованная дочь бека? В те дни Камчи еще не был женат. А теперь дома осталась жена, наверное, плачет день и ночь…
Табунщик Камчи не знал, что его схватили и выдали за разбойника, напавшего на чужеземных торговцев, по приказу ясаулбеги Кундузбека, который спасал себя от гнева ихшида.
– Вы давно здесь? – спросил старого узника Камчи, словно очнувшись от сна.
– Скоро будет год. Братья мои скоро докажут, что я осужден неправильно. Эта надежда прибавляет мне сил. Иногда берет сомнение: а что, если они перестанут хлопотать, думая, что я уже погиб здесь?
Прошло больше недели. Камчи и Рахшанак старались тайком разведать местность. Рахшанак не был невольником, поэтому он дня через два перестал работать в подземелье и устроился помощником истопника у котла. Так велел ему Камчи.
Как-то в полночь узники проснулись от криков, ругани людей и рычания разъяренных псов. Надзиратели врывались в землянки, грубо поднимали и пересчитывали узников. Потом все успокоилось. «Кто-то убежал», – подумал Камчи.
Утром перед началом работы всех заключенных привели на небольшую площадку среди кустарника, которая служила при руднике дахьмой. Два надзирателя вынесли на плетеных носилках искусанного псами, еле дышащего ночного беглеца. Спустили с цепи собак, они кинулись на несчастного и, грызя друг друга, растерзали его.
– Отправляйтесь работать! – крикнул один из надзирателей.
Узники молча двинулись к пещере. Камчи и Рахшанак вспомнили предупреждение больного в землянке: «Не вздумайте отсюда бежать… Потом поймете почему!»
Глава девятая
ЗАПОЗДАЛЫЙ ПОДВИГ
Спрашивая и переспрашивая путь у встречных табунщиков, Рахшанак наконец добрался до юрты, где жила родня Камчи. На поляне у подножия высокой горы со снежными вершинами стояли три убогие юрты. На оклик Рахшанака из юрты вышла статная молодая женщина, позвякивая мелкими колокольчиками, подвешенными к многочисленным тонким косичкам. Судя по одежде, это невестка. Раз так, она и есть Ботакуз, жена Камчи!
– Сестра-невестушка! Я от братца Камчи. Он прислал меня.
– Он жив?!
– Жив. Он передал вам привет!
Ботакуз кинулась к Рахшанаку, обняла его, плача от радости:
– Что ты говоришь? Слава создателю Ахурамазде!
Ботакуз привела Рахшанака в свою юрту. Угощая его вареным мясом, она без конца расспрашивала о муже: не мучают ли его, как они добрались до места, далеко ли отсюда этот рудник?
– В соседней юрте живет его отец, мой свекор, – сказала Ботакуз, – но он неделю назад уехал, чтоб отыскать сына.
– Как он найдет Камчи? Там поблизости нет селений, даже юрт, – серьезно рассуждал Рахшанак.
– Нам надо успеть уйти, пока не вернулись с пастбища старший брат Камчи с женой. Они не отпустят меня!
– Что вы, сестра Ботакуз! Неужто вы хотите идти туда? Там вши, клещи! Десять – двенадцать мужчин живут в одной тесной сырой землянке!
– Ничего! Я буду вам варить пищу, чинить одежду.
Рахшанак понял, что спорить бесполезно. Он вдруг почувствовал себя повзрослевшим, способным оценить силу супружеской привязанности. Рахшанак помог Ботакуз быстро уложить в переметную суму кое-что из одежды и еды. За короткое время он стал для Ботакуз родным человеком.
– Рахшанак, теперь ты мне как брат!
– Братец Камчи тоже так говорил.
Сказав малолетним племянникам, играющим за юртами, что она поехала к дяде Камчи и чтобы ее не искали, одетая по-мужски Ботакуз села на коня. Рахшанак пристроился за задней лукой седла.
Перед заходом солнца они доскакали до гор и направили коня по горной тропинке вниз по течению реки Тар. Когда переходили брод, уже совсем стемнело. Оказавшись на правом берегу, они поднялись вверх по узкой, извилистой и то и дело разветвлявшейся тропинке. Она вела то вниз, то вверх, а потом совсем пропала, пришлось продираться наугад сквозь колючий кустарник. В полночь взошла луна, и тогда путники поняли, что заблудились. Остановили коня. На обгорелом стволе дерева, видимо сожженного молнией, уныло стонала сова. Издали послышался вой шакалов. Стоять было еще страшнее, чем двигаться, и они медленно поехали дальше по густой роще, пригибаясь к седлу, чтобы не задевать головой низко свисающие ветви. Просачивающийся сквозь деревья свет луны заблестел длинной полоской под копытами коня.
– Ручеек! – сказала Ботакуз, стараясь скрыть свой страх.
Выйдя на поляну, конь фыркнул.
– Там юрты! – радостно произнес Рахшанак.
– Стоять на месте! – раздался мужской голос из тени деревьев, растущих на краю поляны.
Ботакуз натянула поводья. Человек медленно, видимо, с опаской приближался к ним.
– Мы заблудились, – сказал Рахшанак, силясь говорись голосом взрослого мужчины.
– Кто в седле?
– Моя сестра! – ответил Рахшанак.
– Есть ли тут женщины? Нам бы переночевать, – произнесла Ботакуз слегка дрожащим голосом.
– В самом деле баба! Сама приехала! Слезайте, а не то пущу стрелу!
– Слезем. Но сначала уберите лук, – попросила Ботакуз с наигранным смирением.
– Ладно, красавица, хоть я и не вижу, хороша ли ты. – Человек отвел лук в сторону.
Тем временем по знаку Ботакуз Рахшанак успел передать ей в руки лук со стрелой, притороченный к седлу» Она метко пустила стрелу прямо в руку мужчины, и тот, ахнув, выронил свой лук. Воспользовавшись этим, ночные путники бросились было назад, но тут же со всех сторон появились люди. Беглецов стащили с седла и привели в юрту. Там горела промасленная лучинка на подставке. Два человека при их появлении встали с места, и Ботакуз от удивления ахнула. Ей показалось, что напротив нее стоит ее муж Камчи.
– Не бойся, сестра! – сказал высокий молодой мужчина, повернувшись лицом к пленникам. Тут Ботакуз увидела, что это не ее муж, а другой человек, по очень похожий на Камчи. – Что вам нужно здесь, ночью? Откуда идете и куда направляетесь? Если вы просто заблудились, отпустим.
Ботакуз только теперь вспомнила, что среди табунщиков ходили слухи, будто в этих краях появились разбойники. Значит, они ночью забрели в урочище Тунгузтукай, куда люди боятся заезжать даже днем!
– Я еду к… мужу… – сказала Ботакуз, смущаясь. Заметив, что она запнулась, произнося это слово, наверное еще непривычное для нее, и подумав, что она лжет, разбойники захохотали.
Молодой высокий мужчина так посмотрел на товарищей, что смех застыл на их устах. Значит, он атаман. Ботакуз и Рахшанак своими ногами пришли в логово разбойников, У Ботакуз не осталось в этом никакого сомнения.
– Где же твой муж? – спросил атаман спокойно.
– В темнице, в руднике Канда, – ответил вместо Ботакуз Рахшанак. – Добывает железо в подземелье. Там есть каменный верблюд с изумрудными глазами. Я садился на него!
– Какое преступление совершил твой муж?
– Он тоже был разбойником! – с восхищением сказал Рахшанак. – Он один ограбил целый караван! Кто-то запомнил его лицо, и его схватили. Он хочет убежать. Мы тоже будем разбойничать.
– Это ложь, Рахшанак! Ты повторяешь то, что слышал от других людей, – возмутилась Ботакуз.
– Нет, не ложь! Об этом говорил старший ясаул! А братец Камчи, когда я спрашивал, только посмеивался.
– Он не был разбойником! – выкрикнула Ботакуз.
– Развяжите им руки! – велел атаман. – Напал на караван я. Меня зовут Бургут. Вот эти двое из того каравана. Теперь нас много!
– Муж мой еще до свадьбы опасался за себя. Он в Эрши отказался отдать своего аргамака послам какой-то страны…
– Цинь, наверное? – насторожился Бургут.
– Кажется, он говорил так… Да, Цинь. Какой-то бок грозил ему: «И коня отдашь, и умрешь!» Вот и случилась беда!
– Братца Камчи, – скороговоркой добавил Рахшанак, – схватили в ночь свадьбы, как только привели его в юрту невесты. И… и… – Рахшанак стеснялся сказать, что Камчи даже не успел ее поцеловать.
Ботакуз, смутившись, опустила голову. «Опять эти чинжины, – с гневом подумал Бургут. – Что им надо в Давани?» Справившись с собой, он решительно произнес:
– Сейчас же едем! Мы освободим твоего мужа! Умру, но сделаю это! Он пострадал из-за меня!
Оставив ночных путников одних, хозяева покинули юрту. Из их торопливого разговора можно было понять, что они спешат до рассвета покинуть свое убежище. А дальше, на многолюдных дорогах, едва ли кто-нибудь догадается, что это разбойники.
– Братец Камчи зря посмеивался надо мной, когда я говорил, что тоже буду разбойником. Видите, какие они добрые люди!
– Не все хорошие. Это атаман их добрый.
Молодой парень внес в юрту вареное мясо в медной чаше и кумач – испеченный в золе хлеб, поставил и молча вышел. Вернулся атаман. Ботакуз и Рахшанак то ли от испуга, то ли из уважения к нему невольно поднялись с места.
– Сядьте! Перед дорогой надо поесть. Паренек, ты проголодался, наверное? – ласково спросил Бургут и сел возле Рахшанака. – Ты хочешь быть разбойником?
– Еще бы!
– Не так просто стать разбойником. Меня тоже разлучили с невестой. Ее ввали Литуккан. Она была очень похожа на твою сестру.
– И вы очень похожи на братца Камчи!
– Ее убили. Заставили убить себя. И вот тогда я стал разбойником.
Люди Бургута сообщили, что все готово. Ватага тронулась в путь, когда еще не погасло на небе созвездие Семи Разбойников[108].
Теперь, на рассвете, когда вместе с разбойниками они добрались до брода, Ботакуз и Рахшанак убедились в том, что ночью они действительно заблудились и, направившись в противоположную сторону, попали в урочище Тунгузтукай.
На четвертый день пути разбойники достигли отрогов гор, где находился рудник. Под видом чабанов они подъехали к ущелью Тангибаши. Рахшанак объяснил, где расположены землянки заключенных и посты охраны. Сам он смело пошел к руднику, как будто снова хотел вернуться к своим обязанностям помощника истопника. Ему было велено передать узникам, чтобы те, когда разбойники нападут на ясаулов, вскочили на их коней и стремглав скакали прочь, пока не подоспела подмога из Канда.
В полночь разбойники пробрались к землянкам. Но ни ясаулов, ни собак – никого не было. Бургут вынужден был осторожно окликнуть:
– Камчи, Рахшанак, где вы?!
Из дыры, служащей входом в землянку, опираясь на палку, высунулся человек.
– Вы за теми?
– Где Камчи, Рахшанак?
– Камчи вчера уехал. Рахшанака убили. Не задерживайтесь, уходите побыстрее. Вот-вот подъедут ясаулы из Канда. Туда послан гонец.
– Правду говоришь? – угрожающе спросил Бургут.
– Правду. Камчи увел его отец. Рахшанак, не выдержав пытки, сказал о вашем приезде…
– Где остальные узники?
– Их не вывели на ночь из подземелья, вход усиленно охраняется. Идти туда бесполезно. Все равно никого не спасете.
– Кто еще в землянках?
– Кое-где один-два больных, поднять их невозможно, да и незачем. Вот я еле хожу.
– Где вход в ущелье?
– Там, наверху.
Разбойники кинулись туда. В них полетели стрелы. Один из нападающих был ранен. Двоих ясаулов, охранявших подступы к входу в ущелье, разбойники убили. Убедились, что больной старик говорил правду. Посадив его на коня, разбойники рысью умчались в горы.
На следующий день старик, спасенный разбойниками, рассказал, что случилось на руднике. Отец Камчи добрался до Эрши и узнал, куда отправлен его сын. В Канде он сумел договориться со старшим ясаулом рудника, отдал ему серебро и своего аргамака, и старший ясаул тайком отпустил Камчи домой. Тот надеялся застать Рахшанака там, у своих юрт.
– Камчи обещал зайти и ко мне домой, чтоб и мои родные спасли меня, – сказал в конце старик. – Я был старшим в землянке, и Камчи знал, что я осужден без вины.
Старый узник сказал не всю правду. Рахшанака после пыток и избиений отправили в третий, самый глубокий проход подземелья. Оттуда еще никто не выходил живым. Хотя Рахшанак пока еще жив, но он обречен и спасти его невозможно. Потому старик и сказал коротко: «Рахшанак убит!»
Ботакуз без конца оплакивала Рахшанака.
– Сестричка! Перестань! Твой плач разрывает мне сердце! – умоляющим голосом попросил ее Бургут.
«Удивительно, как он стал разбойником с такой чувствительной душой», – подумала Ботакуз, вытирая слезы.
Доехав до брода, откуда надо было сворачивать в урочище Тунгузтукай, Бургут велел одному из разбойников:
– Отвези сестричку к ее юрте. Пусть с тобой поедет и этот узник. Если мужа сестрички там нет, приведешь старика обратно. Он дорого заплатит за свою ложь!
* * *
Ясаулбеги Кундузбек докладывал ихшиду о нападении на рудник:
– Несколько разбойников, которых мы еще не успели поймать, попытались спасти своих друзей из подземелья. Ясаулы прогнали их. Лишь одного больного узника им удалось увезти с собой. Как только тот добрался к себе домой и обнял своих щенят, его изловили, как скорпиона, вернули на рудник и заточили в нижний ярус подземелья. У всех выходов поставили дополнительную охрану.
– Случись такое до отъезда ханьских послов, они усомнились бы в безопасности торговли с нами из-за разбоя на дорогах, – мрачно заметил ихшид.
Глава десятая
ПОСОЛ, ОБРЕЧЕННЫЙ НА СМЕРТЬ
Слишком много воздавать власти – то же, что служить демонам и богам. Чжэн Сюань, китайский мыслитель, II в.
Сын Неба с большими почестями принял доселе никому не известного Чэ Лина, назначенного послом в Давань. Вельможи, затаив обиду, удивлялись, почему безродному выскочке уделяется такое внимание. За столом императора Чэ Лин сидел рядом с Чжан Цянем и свободно разговаривал с чэнсяном Гун-сунь Хэ. У-ди, казалось, не замечал его развязности. «Если бы кто-то другой позволил себе такое, – думали вельможи, – его голова тут же слетела бы с плеч».
После угощения Сын Неба снизошел до того, что сам обратился к Чэ Липу.
– Сможешь ли ты испытать, смел или труслив правитель Давани? – спросил он.
– Для меня это не составит труда! – ответил Чэ Лип, уже всерьез считавший себя одним из приближенных императора.
У-ди многозначительно посмотрел на Чжан Цяня, а тот еле заметно улыбнулся. Чжан увел Чэ Лина к себе и принялся втолковывать ему, как вести себя в Давани.
По прибытии в Эрши посол Чэ Лип стал торопить даваньских беков, требуя немедленной встречи с ихшидом. Мугува находился в эти дни в горах. Он любил пить свежий кумыс на высокогорных пастбищах и устраивать состязания: кто может больше выпить кумысу и съесть целого барашка за один присест. Как правило, победителем выходил сам Мугува. Любил он также объезжать диких жеребцов, несмотря на возраст, легко вскакивал на неоседланного коня и мощной рукой укрощал его. А потом от души смеялся над теми беками из своей свиты, которые один за другим сваливались с делающих резкие скачки, встающих на дыбы аргамаков.
Гонец из Эрши сообщил ему, что из Хань прибыл нетерпеливый посол и настаивает на немедленной встрече с ним. После отъезда Яо Дин-ханя вот уже второй год из Хань не было ни караванов, ни посольств. Поэтому Мугува обрадовался новому послу. «По-видимому, – рассуждал он, – Яо Дин-хань выполнил обещание и доложил своему повелителю о том, что торговля с Даванью выгодна. Возможно, новое посольство приехало договориться о создании постоянного караванного пути».
В сводчатой, как юрта, зале дворца собрались самые важные сановники ихшида. Влево от Мугувы, недалеко от трона, сидел его младший брат, наследник престола Нишан[109]. Он заметно походил на своего брата: такой же ширококостый, плотный, но чуть ниже ростом, и глаза у него не карие, как у Мугувы, а синеватые.
Праворучный бек Модтай, проведя рукой по закрученным черным усам, доложил:
– Послы привезли с собою золотого коня и несколько мешков серебра. Их правитель знает, что мы поклоняемся Митре[110].
– Что желают послы купить у нас за серебро? – спросил Мугува.
– Только небесных коней! Не возьмем ни одного обычного скакуна! – резко сказал Чэ Лин.
Всех удивил тон, каким были произнесены эти слова. Никто из прежних послов Хань не вел себя так. Они обычно улыбались даже тогда, когда необходимости в этом не было.
– Продолжим разговор завтра, – сказал Мугува, вставая.
Вечером ихшид совещался с приближенными.
– Они привезли деньги на сто аргамаков, не меньше, хотя мы и говорили Яо Дин-ханю, что не продаем небесных коней. Должны ли мы отказаться от своих прежних слов? – Ихшид хотел узнать, что думают беки.
– Продать сотню аргамаков можно. Но ведь этим они не насытятся! – покачал головой праворучный бек Модтай.
На следующий день Мугува сказал послу:
– Дары Сына Неба принимаем. Мы дарим ему два десятка небесных коней. Но продавать аргамаков не станем!
Чэ Лин, выслушав толмача, резко встал с места и толкнул золотого коня. Тот опрокинулся. Бросив несколько обрывистых слов, Чэ Лин горделиво удалился.
– Что он сказал? – спросил Модтай толмача.
Тот замялся:
– Бранился…
«Из-за такого поведения посла даваньский правитель может истребить все посольство», – испуганно подумал толмач и добавил:
– Чэ Лии прежде был старшим надзирателем…
Даваньские беки были возмущены грубостью посла. «Немедля отрубить ему голову!» – горячились одни. Другие предлагали заточить невежу-посла в темницу и держать там до тех пор, пока сам повелитель Хань не попросит извинения. Мугува кипел от негодования. Праворучный бек Модтай едва добился согласия отложить решение до завтра. Утром заметно остывший ихшид наедине совещался с Модтаем:
– Кто знает, возможно, сам повелитель Хань поручил послу затеять ссору, чтобы найти повод для нападения на Давань? Лучше отпустим его. Есть же правило: послов не убивают. Это всем известно, и нам не поставят в упрек нашу осторожность.
Мугува надеялся, что правитель Хань пришлет другого посла с извинением и торговые связи двух стран не прервутся.
Ханьцы пустились в обратный путь, почему-то не захватив с собой даже мешки с серебром. Двое из посольства сбежали, заявив, что они возмущены грубостью посла Чэ Лина и намерены остаться в Давани. Одного из них, искусного резчика по дереву, взял на службу Нишан, другого, опытного садовника, принял к себе бек кента Эрши Сиртланбек.
Через несколько дней до Эрши дошел слух, что ханьских послов возле пограничного кента Ю убили какие-то разбойники. Был убит и сам посол Чэ Лин. Лишь троим удалось спастись и бежать на родину. Многие были довольны случившимся, однако праворучный бек Модтай, ясаулбеги Кундузбек и еще несколько беков встревожились неожиданным поворотом событий.
Из Эрши в кент Ю послали сотню чакиров[111]. Не найдя там даже следов разбойников, чакиры на обратном пути проникли в Тунгузтукай. Уцелел и вернулся лишь один из отряда – повар чакиров, остальные были убиты стрелами из засады. Разгневанный ихшид приказал бросить против разбойников пять сотен чакиров. Тремя разными дорогами они проникли в самые темные дебри, обшарили каждую расщелину. И опять никого не нашли. Шла молва, что разбойники покинули Тунгузтукай и через Алайскую долину спустились к нижнему течению Сурхаба, в горную страну Рашт.
По совету нраворучного бека Модтая ихшид Давани через ханьского наместника в Дуньхуане выразил императору У-ди свое сожаление по поводу случившегося и известил его о том, что разбойники, напавшие на посольство Чэ Лина, полностью истреблены. Пути для торговых караванов безопасны.
Падал первый снег на перевалы даваньских гор. «Теперь ханьских послов можно ждать не раньше лета будущего года. За зиму гнев У-ди успеет охладиться», – размышлял Мугува. Он еще не терял надежды.
Глава одиннадцатая
НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА
Ранней весной Мугува вторично направил послание императору У-ди. Он соглашался заплатить за кровь посла Чэ Лина сотнями аргамаков, тысячами других скакунов, виноградным вином. Одновременно ихшид предлагал возвратить оставленное посольством серебро.
«Неужели У-ди не примет извинения? – думал Мутува. – Ведь не в первый раз случается подобное на дорогах между Хань и Даванью. Иногда из-за нехватки припасов люди из ханьских посольств сами грабили малолюдные поселения. В таких случаях обычно выражается недовольство, но если обе стороны стремятся наладить отношения, то повелители всегда могут как-то договориться! Эту простую истину не может не знать У-ди. Значит, летом, а самое позднее к осени, наверняка прибудет в Давань посольство из Чанъани. Опять, как и прежде, а возможно, еще чаще, будет слышен звон колокольчиков на шеях навьюченных верблюдов. Длинную дорогу, начинающую соединять Румо с Хань через Давань, ничто и никто не сможет прервать или повернуть в сторону от страны перевалов и аргамаков!»
Праворучный бек Модтай и ясаулбеги Кундузбек, выяснив обстоятельства убийства посла Чэ Лина и его людей, убедились, что это было сделано не разбойниками. Более того, кое-какие нити тянулись до самого дворца в Эрши. Но прямых улик не было, попытка раскрыть тайну убийства представлялась рискованной, и они были вынуждены прекратить розыск.
Брат ихшида и наследник его престола Нишан при каждом удобном случае яростно ругал беков Шихита и Селата, на землях которых скрывались разбойники, и бека депары Ю, где произошло нападение на послов. Нишан сдержанно журил и Кундузбека, подчеркивая, впрочем, что ясаулбеги не так уж и виноват в случившемся. Он стал особенно учтиво обращаться с ясаулбеги: видимо, хотел держать его под своим влиянием и сделать одним из своих приближенных. «Быть в милости у наследника престола – высокая честь для Кундузбека», – думал Нишан. В своих тайных, далеко идущих замыслах он отводил Кундузбеку важную роль. Когда подойдет время, ясаулбеги узнает, для чего он нужен. Пока же достаточно того, что Кундузбек смиренно служит, не задевая людей Нишана. И сбежавшего от посла ханьца Нишан принял к себе не без умысла: хотел внушить всем, что он уверен в скором прибытии нового посольства из Хань и улучшении отношений с нею. Мастер построил для наследника престола узорчатую беседку – шипан – по ханьскому образцу, открытую со всех сторон. На каждом из четырех столбов шипана ханьский умелец вырезал по дракону. На первом столбе Желтый дракон догонял, на втором – настигал, на третьем – хватал и на четвертом – уволакивал голубого аргамака. Тайный смысл изображений был понятен лишь самому мастеру. Этот ханец очень любил бывать в караван-сарае и прислушиваться к разговорам торговцев из разных стран. Однажды он пропадал там особенно долго. Вернулся поздней ночью и сразу же разбудил своего хозяина Нишана.
– Я получил от отца свиток с письмом, – сообщил он на ломаном языке гаогюйцев.
– Через кого прислали? – насторожился Нишан.
– Передал погонщик верблюдов, надежный сюнну… хунн!
– Что же начертано на свитке?
– Человек без головы.
– Что это означает?
– Это значит, что они не прощают убийства Чэ Лина. Далее сообщается о том, что год ожидается для капусты неурожайным, и еще о рождении в одном из городов Поднебесной близнецов, сросшихся спинами.
– Что можно узнать из этих сообщений?
– Это пустые вести. Они нужны для прикрытия. Если свиток попадет в чужие руки, пусть думают, что писцы зря тратят шелк на такую ерунду.
Ханец нарочно медлил говорить о самом важном. Он хотел испытать, сколь велик интерес Нишана ко всему, что связано с замыслом Сына Неба.
– Еще что сообщается в свитке? – нетерпеливо спросил Нишан.
– Отец мой пишет, что он желает мне всяческих удач. Он заклинает желтые тучи, чтоб они долетели сюда и пролились дождем над моей головой.
– Что это значит? Не значит ли, что…
– Да!.. Ранней весной сюда двинутся шэнбины и к лету доберутся до Эрши!
– Тогда получается, что ваши чакиры, или шэнбины, как вы называете их, уже в пути?
– Да, они скоро прибудут!
Нишан вернулся в опочивальню и погрузился в тяжелые думы. То, что он обдумывал неоднократно, тщательно взвешивая все «за» и «против», теперь требовало немедленного решения. Хотя Нишан знал, что вихрь событий не зависит от его воли, он все же хотел еще раз заново обдумать все сначала, хотя бы для того, чтобы найти какое-то новое оправдание своим замыслам и поступкам. Вот скоро ему, Нишану, перевалит за шестьдесят. Около сорока лет все называют его наследником престола. А когда достанется ему это наследство?! По всему видно, что старший брат Мугува в ближайшие десять – пятнадцать лет не собирается освобождать трон! Нишан моложе брата всего на пять лет. Выходит, он займет трон, когда ему будет семьдесят или семьдесят пять? Возможно, это и совсем ему не удастся, если беки племен, родов и кентов пожелают избрать ихшидом не старика Нишана, а молодого сына Мугувы – Мугуглана. Как быть тогда? Разве Нишан виноват, что родился позже Мугувы? Неужели, происходя от царей Давани, он, Нишан, младший сын, будет всю жизнь обречен пребывать у ног своего старшего брата, а потом его сына?! Кто придумал обычай возводить на трон старшего сына ихшидов? Почему не сделали так, чтобы через столько-то лет младший брат сменял на троне старшего? Видимо, и тогда, когда придумывали эти правила, младших братьев не подпускали близко к совету! Неужели старший брат будет всю жизнь сидеть на троне, а младший постареет, зачахнет в пустом ожидании? А возможно, он, Нишан, умрет раньше Мугувы. Таких случаев немало!
После того как стали чаще приезжать послы из Хань, особенно в последние пять-шесть лет, зыбкие надежды Нишана получили неожиданную поддержку. Послы словно заглянули в душу Нишана и угадали его помыслы. Ханьцы начали с похвалы Нишану. А кому же не приятна похвала? Постепенно они стали внушать ему, что Мугува обманывает его и хочет возвести на трон своего сына Мугуглана и что Сын Неба больше уважает Нишана, чем его старшего брата, хотя тот и сидит на троне. Приехавший в позапрошлом году посол Яо Дин-хань пошел дальше всех – открыто предложил Нишану отравить старшего брата. «Трон ваш, мы за вас!» – сказал он. Нишан тогда вздрогнул, услышав это. Ему захотелось пойти к Мугуве, рассказать обо всем и раскаяться в своем предательстве. Ведь если он убьет своего кровного брата, разве не пошлют молнии на голову Нишана духи деда, прадеда, всех великих его предков, царей Давани?! Неужели он, Нишан, поднимет руку на любящего старшего брата?! Но не лицемерна ли эта любовь? Не правы ли ханьцы, уверяющие в этом Нишана?!
