Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)
Заутор, прочитав молитву над трупом Зебо, сказал:
– Зебо и мертвая продолжает сражаться с врагом.
Глава восьмая
НЕОЖИДАННАЯ САМООТВЕРЖЕННОСТЬ
Было полнолуние, и Ли Гуан-ли велел продолжать работы на насыпном арыке по ночам. «Каждый день дорог. Цзянцзюнь даваньцев оказался чертовски ловким, он не даст нам ускорить строительство арыка днем. Пока он не придумал чего-нибудь похуже, надо дотянуть насыпь до стены кента», – рассуждал про себя глава ханьского войска.
Шэнбины, работая днем и ночью, при лунном свете, быстро наращивали насыпь. Даваньцы молчали. «Они растерялись, так и не справившись с нами!» – радовались ханьские военачальники.
С того времени, как был отведен в сторону арык, текущий по склонам сопок в город, мимо лагеря чинжинов, беспрерывно журча, стремительно неслась прозрачная вода. По ночам это журчание достигало ушей измученных жаждой эршийцев. Но в полночь вода вдруг перестала течь…
– Чакиры Марданбека сделали свое дело, – сказал Чагрибек собравшимся под стеной внутри кента сотникам. – Теперь наша очередь…
Сотни чакиров спустились по арканам со стен, подняли неимоверный переполох в стане чинжинов. Спавшие шэнбины не сразу поняли, в чем дело. Работавшие, бросая носилки и медные чаны, в которых таскали глину и щебень, кинулись за мечами и пиками. Там, где лежало их оружие, началась давка. Те, кто уже взял оружие в руки, не могли вырваться из толпы, а другие не могли дотянуться до него. То там, то здесь завязывались драки. И долго после того, как чакиры, еще затемно, поднялись по арканам на стены и вернулись в кент, шэнбины метались из стороны в сторону, впустую пуская стрелы и ругаясь. Суматоха продолжалась до самого рассвета.
Так и не заснувшему Ли Гуан-ли рано утром доложили:
– Наверху в пяти местах они сровняли арык с землей. Берега арыка разрушены там, где он проходит над оврагами и крутыми склонами. На месте водозабора все опоры вырублены. Вода не течет по арыку.
– Сколько дней нужно, чтоб восстановить разрушения? – спросил цзянцзюнь знатоков водного дела.
– Не меньше недели! Потребуется тысяч шесть шэнбинов.
Еле подавив разбушевавшуюся ярость, Ли Гуан-ли попытался хладнокровно оценить обстановку. Тысячи четыре шэнбинов охраняют обозы, снять их нельзя. Тысяч пять будут строить насыпь, чтобы дотянуть арык до стены кента. Им хватит работы надолго. Значит, лишь десять тысяч будут окружать кент. Если чакиры ударят одновременно изнутри и снаружи, осада может быть прорвана. Так оно и будет, это очевидно…
Третий раз в жизни Ли Гуан-ли впадал в такое отчаяние. Впервые это произошло, когда его войско было окружено и разгромлено хуннами в отрогах Хингана. Второй раз – в позапрошлом году, когда он вынужден был с позором вернуться из приграничного кента Ю в Поднебесную. И вот теперь, под стенами далекого от Чанъани Эрши, он снова чует неминуемое поражение… Чтобы успокоиться, он припомнил мудрое изречение: «Каждому воину предназначена одна стрела!»
За последние дни в обычай шэнбинов вошло не начинать сечу самим, а ждать, пока ее начнут чакиры. Даваньцы не показывались до полудня. Предводители ханьцев догадывались, что чакиры отдыхают после ночных вылазок.
Карнаи заревели во второй половине дня. С криками и воем прискакали чакиры извне, открылись ворота кента, и оттуда появились ползучие домики, а за ними толпы всадников… Завязалась длительная, но не упорная сеча.
– Какой толк от того, что знаешь, как все случится! – огорчился управитель войском Чжао Ши-чэн, наблюдая за ходом боя с насыпного помоста.
– Рано, рано впадать в уныние, цзюньчжэн!.. – процедил сквозь зубы Ли Гуан-ли.
– Их цзянцзюнь очень предприимчив, но чувствуется его неопытность. Эти сечи уже излишни. Мы и так вынуждены будем снять осаду! – не слушая Ли Гуан-ли, пробормотал несдержанный Чжао Ши-чэн.
Ли Гуан-ли уже приоткрыл рот, чтобы сделать выговор своему первому помощнику, но вдруг отказался от этого намерения. «Счастье, что и остальные это понимают», – молниеносно промелькнуло в его голове.
– Воин должен биться до конца, преждевременно выходит из игры лишь безвольный трус, – машинально произнес Ли Гуан-ли.
Оставалось недолго до заката. Солнце побагровело гуще обычного, словно было залито кровью. Бой приближался к концу. Приоткрылись ворота кента. Чакиры, наступавшие извне, усилили натиск. Пользуясь этим, эршийцы начали без давки входить в ворота, открытые уже настежь. Из бойниц даваньцы осыпали стрелами преследующих отряд шэибинов. Через главные ворота проезжали, пуская стрелы назад, последние даваньцы. Чакиры, уже закрывавшие ворота, от удивления подались назад: перед ними стоял коренастый человек с гордой осанкой, без головного убора я доспехов, но с обнаженным мечом в руке.
– Откройте, дети мои! – сказал тот повелительно. – Разве вы не узнаете своего ихшида?!
– Откройте! – сказали одновременно два молодых чакира с пиками в руках, сопровождавшие низвергнутого с престола Мугуву. Чакиры, охранявшие ворота, приоткрыли одну створку, и Мугува быстрым шагом вышел из кента. За ним последовали два чакира. Ворота поспешно закрыли.
– Значит, ихшид упросил этих ясаулов? – сказал охранник-чакир другому.
– Не упросил, а убедил! Видишь, как он идет – пеший, без доспехов. Один в сечу! А те, вместо того чтобы стеречь его в темнице, пошли с ним на верную смерть! Вот это джигиты! – восхищался другой чакир.
Слух об удивительном побеге Мугувы из заточения и его неожиданной самоотверженности молниеносно облетел весь кент. Пока охранники у ворот судачили о случившемся, сюда уже подоспело около сотни даваньцев на конях. Не спрашивая охранников, они сами открыли ворота и поскакали к середине поля, где в уже наступающих сумерках трое отважных вкруговую бились с несколькими шэнбинами. Ханьцы вначале не обратили внимания на приближавшихся пеших людей, принимая их за своих. Но когда те свалили двух встречных шэнбинов, стало ясно, что это враги.
К тому времени, когда сотня даваньцев подскакала к месту, где сражался Мугува, туда уже приближались и несколько сот конных и пеших шэнбинов. Даваньцы и ханьцы с ходу бросились друг на друга. Увертываясь от кидавшихся на него шэнбинов, пользуясь заслоном с тыла, в середине схватки бился Мугува. Узнав по крикам чакиров, что вышедший из кента пеший – бывший ихшид Давани, сотник велел шэнбинам взять его живым. Только поэтому Мугува еще не был убит и продолжал сваливать шэнбинов. Чакиры отвлеклись, отражая конный натиск, и в промежуток между Мугувой и чакирами вклинились пешие шэнбины. Двое из них сзади схватили Мугуву за левую руку и за пояс. Мугува споткнулся и упал на одно колено. От удара пикой в спину шэнбин, держащий за пояс падающего Мугуву, испустил дух. Сеча передвинулась в сторону. В сумерках показалось, что кто-то змеей ползет к месту, где лежал Мугува. Спустя некоторое время сеча вновь разгорелась на прежнем месте.
– Камчи! Ихшид тут! – закричал чакир.
– Прикройте меня! – велел десятник.
Вложив окровавленный меч в ножны, Камчи нагнулся к земле. Сноровка отличного всадника не подвела его. Схватив Мугуву за полы одежды, он поднял его с земли. Тут же подхватили его и другие чакиры. Унося с места сечи бесчувственное тело старого ихшида, чакиры поскакали к воротам. Отбиваясь в сгустившейся темноте, за ними отступили уцелевшие даваньцы.
В кенте, как только взяли Мугуву из рук конных чакиров, увидели, что те принесли обезглавленный труп. По разрезу на шее было видно, что голова бывшего ихшида Давани была отрезана рукой умелого палача. Никто из собравшихся вокруг тела не сомневался, что ханьские предводители уже рассматривают голову Мугувы.
Луна с бурыми пятнами неторопливо поднялась над сопками и бледно освещала осажденный кент. Жители Эрши прощались с телом старого ихшида. На рассвете его очищенные кости поместили в астадан рядом с Домом Огня. Несмотря на осадное положение, Мугуву похоронили со всеми возможными почестями. После молитвы заутар сказал собравшимся в Аташкаде бекам:
– За один вечер простой люд стер из своей памяти все грехи Мугувы. В глазах даваньцев он вновь превратился в первого чакира, искусного бойца, самоотверженного защитника Давани, патриота, умеющего забывать обиды, в гордого ихшида! Но вы, беки, не имеете права забывать ни о чем! Для ихшида ноле подвига находится не за стеной кента, а в зале совета! Он должен был поступать обдуманно, советуясь с вами. Тогда мы достойно встретили бы врага не здесь, а где-то далеко, на крутом перевале или на берегу Йенчу Огоз. У ихшида ум должен соответствовать мужеству. Если у него ум окажется сильнее мужества, то он может правильно наметить меры, но не добьется осуществления их. Если же его мужество велико, а ум скуден, то такой ихшид не сможет своевременно заметить надвигающуюся опасность. Его мужество не найдет применения и превратится в надменность! Мугува не смог связать воедино нити разрозненных событий и сделать правильные выводы. Он был надменен, таким и ушел.
Кое-кого из беков удивили слова заутара. На похоронах по принято так говорить об усопшем. Но они не поняли, что заутар обращался прежде всего к новому ихшиду, желая предостеречь его от возможных ошибок.
После того как заутар умолк, престарелый бек Неката сказал:
– Тигренок не рождается в год зайца. Мугува был бесстрашен, но умом не блистал. Так, видимо, было угодно великому Ахурамазде.
Глава девятая
КТО СРЫВАЕТ ФЛАГИ?
Реют на ветерке флаги с изображением Желтого дракона. Более месяца они колышутся на длинных древках вокруг Эрши по кольцу окружения и поодаль. Открытые пасти чудовищ обращены в сторону кента; они словно ползут, извиваясь всем телом. Но даваньцы не подпускают их к своей столице.
В темноте облачной ночи то смутно высовывались, то вновь исчезали силуэты людей, осторожными шагами пробиравшихся между спящими шэнбинами…
Утром цзянцзюню Ли Гуан-ли сообщили, что ночью в пяти местах флаги были сняты, разорваны и растоптаны.
– Опять лихой десяток даваньцев проник в наш стан! – сказал сяовэй, доложивший о случившемся.
– Пока не уберем толмача-перебежчика, он будет досаждать нам! – рассуждал Чжао Ши-чэн.
– Толмач хорошо знает, что шэнбины Ли Чи спят крепко, ведь он служил у него! – поспешил Ван Кой свести давние счеты.
Ли Чи молчал. Оправдаться было нечем. Да, сняты и растоптаны флаги его тысяч. Этот шакал Ван Кой не забыл обиды, причиненной ему, когда лихие даваньцы во главе с продажным толмачом подожгли едва законченную наблюдательную вышку. Тогда Ли Чи постарался свалить ответственность на Ван Коя, сказав, что даваньцев пропустили его шэнбины. Теперь деваться некуда, вся вина лежала на нем самом.
Ли Гуан-ли, не обратив внимания на ставшие привычными препирательства хаохоу, хладнокровно сказал:
– Поставить под каждым флагом охранников!
На следующее утро цзянцзюню опять доложили:
– Сорваны за ночь десять флагов на участках обоих хаохоу. Древки перепилены.
– Где же были охранники? – опередив цзянцзюня, спросил Чжао Ши-чэн у доложившего сяовэя.
– Их по рукам и ногам связали. Завязали им глаза и заткнули рты. Один даже задохся.
Ли Гуан-ли невозмутимо молчал. Он будто ничего не слышал. Хаохоу Ли Чи и Ван Кой нашли случай куда более серьезным, чем их взаимные счеты, и не стали упрекать друг друга. Да ведь флаги сорваны у обоих предводителей…
– Вместо сорванных флагов поднять новые! Найдите умеющих рисовать Желтого дракона! Поставьте под каждым флагом по десять – двенадцать охранников! Пусть схватят этих проклятых даваньцев, а не то будут казнены! – задыхаясь от ярости, приказал Чжао Ши-чэн.
На третье утро Ли Гуан-ли не принял сяовэя, пришедшего доложить ему о ночных происшествиях. Он и без того знал все, что тот скажет: случилось то же, что и в две предшествующие ночи!
Управитель войском Чжао Ши-чэн, слушая сяовэя, обрушил весь свой гнев на него:
– Охранники твои сами лезут под этих лихих даваньцев, как вдова под насильника!
Зайдя в шатер цзянцзюня, Чжао Ши-чэн сказал:
– Никого из них не могли задержать охранники. Наверное, опять заснули, когда те подкрались.
– Ши-чэн, я тебе завидую! Почему я не родился таким простаком, как ты? Не даваньцы срывают флаги, а свои же мерзавцы! Это скрытый бунт! Делают это, возможно, немногие, по остальные закрывают глаза. Шэнбины по желают больше осаждать этот проклятый кент. Они хотят домой!
– Неужели?! – От удивления Чжао Ши-чэн прислонился к стойке шатра. – Ах, так вот почему невозможно было никого задержать! Какой же я остолоп!
* * *
Шэнбины, подгоняемые плетьми, старались поскорее дотянуть насыпной арык до стены кента. Возможно, и сегодня даваньцы начнут сечу после полудня.
Таща на плече чан с глиной, молодой шэнбин сказал идущему рядом:
– Ань-ши! Сегодня ночью нас постараются схватить.
– Что тогда? Ань-ин, лучше прекратим это дело!
– Сегодня не тронем ни одного флага в кольце. Все будут ждать нас здесь. А мы сорвем дракона над шатром одного из хаохоу или самого цзянцзюня!
– Но ведь там буцюи!
– Буцюи тоже курят гашиш! Мы будем потягивать с ними дымок, а наши сделают нужное дело.
– Ты, Ань-ин, и вправду умен! Но, боюсь, слетят твоя умная голова с плеч…
– От судьбы не уйдешь. Но пока моя голова на месте.
– Учти, Ань-ин, ты давно попал под подозрение. Ведь тебя перестали использовать как толмача.
* * *
Вечером, при свете хмурой луны, шэнбины, таща на плечах землю для насыпи, вполголоса тянули песню воинов времен Гао-ди:
Горы Ушань высоки, так высоки и огромны,
Воды Хуай глубоки, трудно их нам перейти.
Как бы желали к себе на Восток мы вернуться,
Но сломан наш мост, и не чинят его.
То, что собрали мы, высоты не составит,
А перейти через воды, какой нужен мост?
А воды бурлят и кружат перед нами,
С берега смотрим упорно в заветную даль.
Слезы бегут, увлажняя нашу одежду,
Люди ж, пришедшие из дальнего далека,
Только мечтают вернуться к себе обратно,
Что же им можно сейчас сказать?[143]
Сяовэи, издали следившие за работой шэнбинов, делали вид, что не слышат этой песни. Видимо, она и им пришлась по душе.
Глава десятая
ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ
Во все стороны до самого горизонта распростерлась бескрайняя степь. Шестеро всадников горячат коней. Далеко позади остался многолюдный Семиркан с оживленными базарами. На рассвете выехали они из Несефа, последней крепости Согдианы.
– Куда подевались эти туячи? Недалеко отсюда должна находиться орда их хакана! Почему никого из них не видать? Где пасут они свои несметные отары и стада двугорбых верблюдов?
Не обращая внимания на ворчание старшего проводника-семирканца, важно едет посланник Марданбека, ставшего главой заходных кентов Давани. Марданбек перед отправлением сказал ему, что он посланник нового ихшида Модтая и должен вести себя везде и всюду достойно, не вступать по пути в споры и ссоры с разными людишками. Он должен был поговорить с тархуном Согдианы и с хаканом Больших Туячей и убедить их в том, что необходимо оказать быструю помощь осажденному Эрши. Тархун обещал послать подмогу и тут же при нем велел собирать воинов для отправки в Давань. Теперь посланник должен при помощи проводника-тархуна разыскать орду хакана. Основная надежда на него. У него каждый мужчина – всадник и воин.
Посланник ихшида Давани – молодой бек Канда в сопровождении двух воинов-чавушей следовал по тому же самому пути, по которому ровно двадцать пять лет назад проехал первый ханьский посол Чжан Цянь, в те самые Большие Туячи, к их хакану. Посланник коротал путь разными думами: «Говорят, что хакан больших туячей очень неразговорчив. Он отказался тогда воевать с хуннами. Ни с чем вернулся домой даже такой хитрый и коварный посол, как Чжан Цянь. Не скажет ли хакан и теперь: «Мы пасем свой скот в большой пустыне по обоим берегам Аранхи, далеко от вас! Давань отделена от нас высокими неприступными горами. Не за что нам воевать с чинжинами!» Не придется ли и ему вернуться ни с чем? Сколько уж раз он спрашивал проводника-семирканца, нет ли другой дороги, кроме этой? А тот все одно твердит: кратчайший путь к орде хакана – этот! Проводник не понимает его опасений! Не верят, что ли, семирканцы в вещие приметы? Ведь не к добру ехать по тому же пути, что и посол-неудачник.
К вечеру всадники достигли места, где среди травы виднелись груды старой золы, конского навоза и множество вытоптанных кругов.
– Я вел вас правильно! Вот здесь были раскинуты юрты. Здесь прошлым летом была орда хакана, – уверял даваньцев проводник.
– В какие места могли они перекочевать? – озабоченно спросил посланник Давани.
– Нам нужно переехать Аранху, там встретим их отары. Вот и узнаем, где находится нынче орда хакана.
– Далеко ли отсюда до Аранхи?
– Полдня пути.
– Ну что ж! Не будем терять время!
К вечеру всадники добрались до берега реки. Копыта коней увязали в сыпучих песках. По совету проводника, всадники отыскали возвышенность и, поднявшись на нее, увидели мелькающие вдали огни.
– Там пасутся отары туячей! – сказал проводник. – На рассвете найдем плот или лодку, и вы переберетесь на тот берег. Разыщите орду хакана.
На рассвете, посадив даваньцев на плот, проводник тархуна попрощался с ними и вернулся назад, чтобы до темноты добраться до Несефа. Паромщик оказался очень разговорчивым. Он рассказал даваньцам о том, что весной этого года на курултае в Больших Туячах разгорелась серьезная ссора между ханами элов, состоявших каждый из нескольких племен. Ночью хакан, севший в свое время на трон после престарелого Кудулу, был таинственным образом убит в своем шатре. Ханы и беки разошлись по своим элам и племенам, так и не избрав нового хакана.
– С кем нам теперь говорить? – с огорчением пробормотал посланник.
– Обратитесь к аксакалам какого-нибудь их рода. Они лучше знают, кто из ханов имеет наибольшую власть. К нему и поедете, – дал совет бывалый плотовод.
Даваньцы побывали в гостях не в одной юрте простых туячей. В конце концов решили, что им следует поехать вверх по течению Аранхи к орде хана кушанов, в Бактру. Пустились в путь.
Через неделю после перехода Аранхи даваньцы добрались до места, где стояло множество юрт. В обвешанной и устланной дорогими коврами огромной юрте посланника ихшида принял молодой, лет тридцати двух, хан кушанов. Слуги и вельможи трепетали перед ним. Он внушал почтение и страх окружающим своим невозмутимым видом и испытующим взглядом.
Молодой хан выразил сочувствие даваньцам, называл их родственниками и обещал послать воинов. Он велел важному беку проводить гостей в отдельную юрту и досыта угостить бараниной и кумысом. А сам немедленно принялся за дело. Молодой хан кушанов, одного из пяти элов, всего год назад пришедший к власти вместо отца, рвался к тропу. Он и был зачинщиком ссоры на весеннем курултае. А ныне искал повода созвать новый курултай с тем, чтобы еще раз попытаться сесть на трон до наступления зимы. Приезд посланника ихшида Давани с просьбой оказать помощь осажденному Эрши был очень кстати. Молодой хан кушанов послал гонцов во все элы, огуши, роды.
Но на созванный им курултай явились лишь хан одного эла со своими беками и по нескольку беков из других элов. Недавний скандал был слишком свеж в памяти ханов и беков. Судьба еще не поставила их перед лицом какого-либо важного события, заставившего бы их вновь объединиться под властью одного из сильных ханов. Словом, молодой хан кушанов поторопился.
Курултай не состоялся. Вместо него был собран кенгаш беков кушанов. Они решили направить своего посланника в сопровождении тысячи воинов к предводителю чинжинов и предупредить, что если он не снимет осаду, то на помощь Эрши подъедет многотысячное войско. Посланник должен был передать это самому ханьскому предводителю.
Тысяча кушанов вместе с даваньцами отправились через горы в Давань. Они добрались до Эрши как раз в тот момент, когда чакиры уносили обезглавленное тело бывшего ихшида Мугувы в ворота осажденного кента.
– Прибыло посольство какого-то надменного племени, – сообщил старший буцюй усталому Ли Гуан-ли.
– Какого племени?
– Говорят, каких-то Больших Юечжи.
– Привести!
Старший буцюй растворился в сгущавшейся темноте. Ли Гуан-ли погрузился в думы. «Да откуда этому молодому шэнбину знать историю наших переговоров с Большими Юечжи? Сын Неба хотел склонить этот многочисленный народ на нашу сторону в войне против хуннов. Но ничего не получилось. А теперь они направили ко мне посланника. Тогда они отказались из-за того, что они народ, родственный хуннам. Но они родственны и даваньцам. Значит, приехали, чтобы встать на сторону даваньцев!»
В шатре цзянцвюня каждый из ханьских предводителей занял свое место. Привели посланника кушанов. Вошел, здороваясь на ломаном ханьском языке, человек лет шестидесяти пяти. Отсвет свечи, прикрепленной к остову шатра, блеснул на лысой, гладкой голове. При нем не было охранников. Значит, он уверен в силе своего племени.
– Хакан, – начал он, явно рассчитывая обойтись без толмача, – меня к тебе. От Эрши вы – в Цинь. Понял? Скажешь нет, скоро тумены, много туменов сюда! Понял? – Посланник кушанов, как ему было приказано молодым ханом, говорил от имени хакана.
– Мы подумаем и ответим, – сказал Ли Гуан-ли.
– Один день, два дня? – Посланник показал на пальцах.
– Пять шесть. – Ли Гуан-ли тоже выставил пальцы.
– Нет, три!
Ли Гуан-ли не ответил. Посланник понял это как знак согласия.
– Ихшид нужен!
– Туда нет пути!
– Дай путь!
– Нет!
Ли Гуан-ли поспешил восстановить равновесие сторон в переговорах: вначале он уступил, согласившись обдумать ответ на требование посланника, теперь же отверг требование пропустить его через кольцо окружения в кент.
Посланник, улыбаясь на ханьский манер, встал и направился к двери.
* * *
На пологом берегу полноводной реки, протекающей от ледниковых гор Пскем и Чаткал, прозрачной до самого устья, где она сливается с Яксартом, возвышаются неприступные крепостные стены кента, называемого иноземцами Чачем, а местным населением – Тарканом[144].
Все ворота кента (их было трое, со стороны реки стена была глухая) уже третий день открыты настежь. Из соседних мелких кентов и ближайших пастбищ стекаются сюда чавуши – воины в островерхих войлочных шапках. В кенте стало тесно от людей и резвых степных коней, никогда не видавших таких узких, кривых улочек с частыми поворотами. За стенами кента раскинуты многочисленные юрты для собирающихся чавушей. Но там останавливались лишь бывалые люди. Молодежь из любопытства теснилась внутри кента.
Именитый бек Таркана усатый Бурибек важно сидел на покрытом войлоком помосте в огромной юрте, раскинутой на небольшой площадке перед двухэтажным деревянным домом, принимая старшин родов и сотников, приезжавших во главе чавушей. День и ночь для них готовилось угощение. Гости ели вареную баранину и хлебали навар, пили кумыс и виноградное вино. Опустевшие деревянные и глиняные кувшины, на ручках которых были вырезаны пли слеплены головы баранов, немедленно заменялись полными. По убеждению кангхов, божество Фары, один из сподвижников великого Ахурамазды, появляющийся в обличье барана, наряду с Кок Тенгри придавал силу и отвагу тем, кто почитал его, кто пил кумыс и вино из сосудов с его изображением. Поэтому, перед тем как отправиться помочь своим соседям – даваньцам, надо было всячески почтить Фарна, хранителя и покровителя тех, кто стоит во главе родов и племен, а также отдельных семей и домов! Фарн придаст силу и удачу туменбаши[145], сотникам и десятникам, и они во главе чавушей выгонят чинжинов из-под стен Эрши, главного кента Давани!
Три тысячи чавушей, разбитые на тридцать сотен и объединенные в шесть полутысяч под тугом[146] бека Таркана, пустились в путь через горы, отделяющие Давань от земель Кангха. Бурибек ехал во главе отменных чавушей и недоумевал по поводу загадочного приказа повелителя. Тудун Кангха, предпочитавший раздолье степных пастбищ высоким стенам укрепленных кентов, прислал недавно из далекого кочевья гонца и велел Бурибеку собрать чавушей. Тудун хорошо знал, что тарканцы особенно близки даваньцам. Но через несколько дней от него прискакали еще гонцы и передали Бурибеку новый приказ: «Пуститься в путь, приблизиться к Эрши, но в сечу не вступать!» «Странно, – думал Бурибек, сидя в седле, то почесывая начисто выбритую голову, то проводя рукой по усам, – приблизиться и не биться! Как же это?! Если нападут на нас чинжины, пуститься в бегство, что ли? Как понять безбородого, хитрого, как степной волк, повелителя?!»
Но Бурибек не знал того, что было известно тудуну: вдоль земель хуннов растянуто стовосьмидесятитысячное войско Хань, а среди сыновей и внуков хуньмо нет единства. Один из них женат на ханьской царевне. Усуни лавируют между хуннами и ханьцами. Большие Юечжи хоть и не стали воевать против хуннов, по лед между ними еще не растаял. Тудун считал, что в этой обстановке не следует затевать большую войну с Хань. Но отогнать уставших шэнбинов от Эрши необходимо. Это не трудно: Ли Гуан-ли должен прекрасно знать, что тудун может собрать до девяносто тысяч чавушей. На долгом пути в Хань остатки войска Ли Гуан-ли доклюют горные орлы!
Когда Ли Гуан-ли сообщили о приближении конных воинов в островерхих войлочных шапках, у него не осталось сомнения, что они из Кангха. Он сразу вспомнил письменное донесение посла, где говорилось: «Канцзюй горд, дерзок и никак не соглашается поклониться посольству Сына Неба».
– Много ли их? – спросил Ли Гуан-ли, с трудом переведя дыхание.
– Три-четыре тысячи!
– Значит, это передовые тысячи! – проговорился цзянцзюнь, забыв про сяовэя, сообщившего о приближающихся воинах. – Это Канцзюй!
К вечеру стало известно, что посланник кушанов со своей тысячен встретил вновь прибывших за Ассакой. Там был устроен пир.
– Через день мы должны ответить послу Больших Юечжи, снимем ли мы осаду. – Ли Гуан-ли по привычке разговаривал сам с собой. – Что будет, если мы скажем нет?..
Им овладели тяжелые, угнетающие думы. «Вся беда в том, что Эрши не был взят с ходу, приступом. Прав, тысячу раз прав великий Сунь-цзы: худшее из всего – осаждать крепости!.. Добавим: долго осаждать! Люди из Канцзюй, эти варвары, никогда не читали и не могли читать Сунь-цзы, по они не хуже ханьцев разбираются в делах войны. Они хотят напугать нас, хотят, не сражаясь, выгнать наше войско из Давани! А если не испугаемся?
Неужели Канцзюй… как там называют его правителя?.. Да, тудун… всерьез будет воевать с ханьцами? Не может же ом не знать, что на границе с сюнну растянуты сто восемьдесят тысяч шэнбинов, а Усунь состоит в родственной связи с Домом Хань! Нет, Канцзюй не захочет войны с ханьцами! Как тогда понять этот их жест? Наверное, бек Таркана своевольно собрал эти три-четыре тысячи воинов и пришел на помощь своим соседям. Ведь наши послы говорили, что оседлые кенты не всегда слушаются кочевого правителя! Если бы точно знать, что тарканцы приехали своевольно, можно было бы их отогнать. Тогда и даваньцы пали бы духом».
Ли Гуан-ли представил себе столкновение с чавушами Кангха. Чтобы сразить одного воина, сидящего на высоком, длинноногом коне, придется пожертвовать тремя-четырьмя шэнбинами. Допустим, удастся отогнать половину из них. Тогда они поедут прямо в соседние кенты Кангха, в Семиркан, Бахор, и попросят помощи. Если там до сих пор колеблются, помогать ли Давани, то уж после такого непременно помогут!
– Войско мое будет зажато и разбито! – вслух рассуждал Ли Гуан-ли. – Надо снять осаду Эрши! Но как сделать, чтобы это не унизило нас и не обошлось им слишком дешево?!
Глава одиннадцатая
МОДТАЙ ДУМАЕТ, ПЛАЧА
В кромешной тьме десяток даваньцев, осторожно приближавшийся к осажденному кенту, случайно наткнулся на скрытый в камышах караул шэнбинов.
– Ни звука! – приказал кто-то из даваньцев, видимо, старший.
В темноте только так можно было одолеть караул шэнбинов, в несколько раз превосходящий по численности. Завязалась кинжальная рукопашная. Мечи и луки были бесполезны в густых камышах. Шэнбины приметили, откуда раздался голос, и полагали, что старший из даваньцев там. Несколько солдат устремились туда. Кто-то из них вскрикнул, кто-то застонал…
– Их много. Отходите назад! – крикнул десятник шэнбинов.
Чинжины, которых было в два раза больше, чем даваньцев, отступили. Даваньцы не гнались за ними. Оставив в камышах двоих убитых и по очереди неся на спинах тяжело раненного старшего, они устремились к входу в лахм.
В узком подземном проходе чакирам пришлось тащить раненого за полы одежды. Перед выходом из лахма в кент он проговорил:
– Камчи! Скажи отцу, все… все обговорено!..
Камчи при помощи двоих чакиров осторожно вытащил раненого туменагу Карчигайбека, второго сына Модтая, из лахма. Когда его на плетеных носилках принесли к ихшиду, Карчигайбек уже не дышал…
У айвана – открытой веранды перед Арком сразу собралось много народа. Люди расступились, дав пройти заутару и его свите, и низко поклонились им вслед. При свете лучин над телом погибшего встала беловолосая старуха – мать Карчигайбека. Все замерли, ожидая, что она сейчас бросится к трупу сына и начнет причитания. Но она постояла немного, как окаменелая, потом наклонилась над головой сына, провела ладонью по его лбу и затем поцеловала ее.
– Люди! – выпрямившись, сказала она дрожащим голосом. – И я люблю сыновей своих безмерно. Но запомните: матери Давани рожают сыновей, чтобы они охраняли нашу землю от врагов. Мои сыновья уничтожили сотни чинжинов. Враги убили моего Карчигайбека! За его кровь и кровь моей невестки Зебо отомстят остальные сыновья и невестки мои, муж мой! Душа Карчигайбека… – Она остановилась. Голос ее сорвался. Еле сдержав подступившие рыдания, она закончила: – Только тогда душа его успокоится!
Мать принялась шепотом читать какой-то отрывок из яштов[147], славя великого Ахурамазду, прося его принять душу Карчигайбека на небо, поближе к себе.
– О славные матери Давани! – сказал заутар, не поднимаясь со своего места. – Великий Ахурамазда передает нам, даваньцам, смелость и отвагу через ваше молоко и кровь. Пока на священной земле Давани остается хоть одно дитя, вскормленное вами, эта земля не будет принадлежать никому, кроме даваньцев!
Люди передавали из уст в уста слова матери Карчигайбека и заутара. Модтай, стараясь скрыть свое горе, величаво подошел к жене и, обращаясь к ней и к заутару, сказал:
– Кости Карчигайбека перенесем в астадан дня через два. Пусть их очистят орлы!
Чтобы люди не увидели слез на его глазах, он отвернулся к стене. Слова ихшида были поняты по-разному. Одни думали, что Модтай не хочет отдавать тело сына пресытившимся собакам здешней дахьмы. Другие решили, что раз ихшид говорит об орлах загородной дахьмы, значит, он надеется, что через два-три дня осада будет снята! Люди, пришедшие на прощание с телом Карчигайбека грустными, разошлись в приподнятом настроении.
