Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)
– Послушаем! Послушаем! – раздались голоса.
Кудулу кивнул в знак согласия. Чжан Цянь начал.
Каждую его фразу тут же переводил бойкий, быстрый Таньи-фу.
– Сын Неба, отправляя меня к вам, пообещал, что из черепа шаньюя сделает чашу для хакана Кудулу. Сюнну будут пасти ваш скот! Сюннуски станут домашними служанками – вашими рабынями.
Кто-то из беков воскликнул:
– Вернемся туда, отомстим!
Послышались одобрительные возгласы.
Лет восемьдесят назад хунны находились в зависимости от юечжи. Сыновья хуннских правителей – шаньюев жили в орде хакана в качестве заложников. Один из них, Модэ[38], при смене заложников вернулся к себе и, убив своего отца Туманя, сел на трон. Это случилось как раз в тот год, когда был свергнут с престола последний циньский хуанди и в Поднебесной воцарилась династия Хань. Модэ, став шаньюем, объединил все двадцать четыре аймака хуннов. На основе приобретенного у юечжи опыта он перестроил войско хуннов, представлявшее собой до этого неорганизованную толпу, по образцу юечжи: разделил его на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч – тумены. Десятки и сотни были скреплены родственными узами, а тысячи и тумены – племенными связями, что придавало им необыкновенную крепость. Всадники, как у юечжи, стали носить латы. Искусство конного боя все время совершенствовалось. Тяжеловооруженные всадники налетали со всех сторон, осыпали врага тучами стрел, а затем добивали его копьями и мечами.
Окрепнув, хунны ждали удобного случая, чтобы нанести удар по юечжи. Первое крупное поражение юечжи нанес сам Модэ[39]. Спустя два года его сын Лаошан, став после умершего отца шаньюем, взял в плен хакана юечжи – отца Кудулу и из его черепа сделал чашу для вина. После этого большая часть юечжи ушла на запад и достигла берегов Аранхи[40].
Посол Чжан Цянь, играя на чувствах юечжи и их хакана, старался добиться от курултая решения, выгодного для Дома Хань.
– Я, мы… все эти ханьцы, – указал Чжан на своих людей, – много раз видели облицованный изнутри золотом череп вашего хакана! Мы видели его своими глазами, вот этими самыми глазами, – он коснулся пальцами своих век, – глазами, которые смотрят сейчас на вас! Мы видели, как из этого черепа пьет вино самодовольный Лаошан-шаньюй, бахвалясь на пирах перед чужестранцами!
Среди участников курултая начало расти число сторонников войны с хуннами. Участились выкрики: «Вернемся, покажем им!»
Гневом блеснули глаза старого Кудулу. На миг почувствовал он себя не хаканом большого народа, всегда обязанным взвешивать и обдумывать свои действия, а задорным юношей, готовым немедленно ринуться в бой, чтобы отомстить за убитого отца.
«Опасность угрожает и моему сыну, – думал Кудулу. – Ведь он остался там, недалеко от хуннов, на земле, которую зовут сейчас Малыми Юечжи. Сможет ли он защитить себя со своим небольшим войском? Вдруг и из его черепа хунны сделают чашу? А я в это время буду сидеть здесь, на берегу Аранхи, спасая свою шкуру?!»
Кудулу вспомнил, что даже золотой троп, который он оставил сыну, может принести ему несчастье. Этот трон в свое время в знак покорности, как дань, привезли хунны. Возможно, на нем заклятие какого-то могучего шамана? Не оттого ли его отец, сидевший на этом троне, так бесславно закончил свою жизнь? Не постигнет ли такая же участь и сына Кудулу? Не в троне ли вся беда? Почему он не подумал об этом, когда оставлял этот проклятый трон сыну?!
Занятый своими мыслями, Кудулу не вникал в то, о чем спорили ханы и беки. Слегка кивая, он разрешал им говорить, но сам их не слышал. Еле пересилив себя, хакан повелел объявить полуденную трапезу.
Обед продолжался дольше обычного. Кудулу не зашел в свою юрту, а расположился с двумя древними стариками в небольшом шатре. Это были друзья его отца. Разговаривая с ними, хакан как бы советовался с отцом перед принятием важного решения.
После обеда и беседы со старцами Кудулу вернулся заметно успокоившимся. Курултай продолжался.
Медленно, опираясь на руки двух молодых телохранителей, не столько по необходимости, сколько для того, чтобы подчеркнуть свое величие и важность, поднялся с места начинающий стареть, но еще крепкий, плечистый и жилистый хан гуйшуанов. Все давно удивлялись, почему молчит гуйшуанский хан. Теперь стало ясно, что он, как в бою, ждал удобного момента, чтобы нанести решающий удар.
– Мы пришли сюда вовсе не потому, что побоялись хуннов, этих… этих детей оленя[41], – начал хан. – Мы вернулись на свои земли, на родину. Здесь когда-то жили наши предки!
– Верно! Так и есть! – послышались одобрительные возгласы.
– Мой отец, – продолжал хан гуйшуанов, подчеркнуто поворачиваясь спиной к хакану, – когда участились холодные зимы с обильными снегами, стал посылать сюда людей. Они шли вместе с караванами, чтоб узнать, сурова ли здешняя зима, жарко ли лето, сочны ли травы на выпасах. И отец Кудулу склонялся к тому, чтобы перебраться сюда! – Многие отметили про себя, что хан избегал называть отца Кудулу хаканом. – Хакан Чина вспомнил о дружбе с нами и хочет теперь помочь нам. Пусть посол передаст ему, своему хакану, по-ихнему Сыну Неба, наше мнение: мы сами могли бы уже через пять-шесть лет после того поражения, накопив силы, вновь покорить хуннов. Но что нам отвоевывать у них? Обильные снега, морозы, что ли? Там выпасы стали тесны и для них, и для нас. Женщины по ночам щекочут своих мужей, народы наши разрастаются. Почему мы должны бессмысленно проливать кровь? Тот, кто полагается только на меч, неразумен! Кок Тенгри[42]вложил в наши руки меч для дел нужных и важных! Чем поднимать его на соседей, лучше прибережем его для тех, кто захочет отнять у нас вот эти обильные, сочные пастбища!
Хан гуйшуанов замолчал. Другие ханы и знатные беки сдержанно ждали, что скажет хакан.
– Еще кто? У кого есть еще совет? – спросил Кудулу.
– Достаточно! Теперь послушаем хакана! – не подымаясь с места, произнес один из ханов.
– Мое мнение, – степенно начал Кудулу, – не возвращаться, не воевать с хуннами. Они паши братья, мы понимаем друг друга без толмача. Старые сечи были, да прошли. «Кровь кровью не смоешь» – так говорили наши предки.
Возгласы «Билка каан!», «Великий хакан!» громким эхом раскатились по сторонам. Послышались радостные крики стоящих вокруг простых юечжи.
– Я не могу простить, – продолжал Кудулу, – то, что череп моего отца, вашего мудрого хакана, стал чашей для вина! Но это сделали не хунны. Это… это сделал… один Лаошан! – Крепко сжимая кулаки, Кудулу еле выговорил ненавистное для него имя. – Я знаю, меч не игрушка, он предназначен для того, чтобы убивать. Но поступить так, как поступил Лаошан, – это неслыханно и отвратительно! Это оскорбление Кок Тенгри. Чего же другого ожидать от гнусного Лаошана, зачатого от отцеубийцы Модэ?! Кок Тенгри да сожжет его огнем молнии! Призрак отца самого Модэ и призрак моего отца – вместе – да высушат жилы детям Модэ и Лаошана! Да вымрет все их потомство!
Хотя последние слова Кудулу сильно подействовали на слушателей, в глазах многоопытных ханов и чутких беков Кудулу выглядел уже не как властный хакан, воин, с клинка которого вот-вот закапает горячая кровь, а как отчаявшийся старик, уповающий лишь на возмездие духов предков. Кудулу сам сознавал непрочность своей власти. В последнее время держать в повиновении хана гуйшуанов становилось все труднее и труднее. Он явно претендовал на трон юечжи и подчеркивал свое превосходство при каждом удобном случае. Почувствовалось оно и сегодня.
Как было заведено, после речи хакана все встали с мест и направились на заранее подготовленное поле. Из оживленных разговоров было ясно, что люди остались довольны словами хакана. Но в то же время раздавались и негромкие голоса: «Путь показал гуйшуанский хан, а Кудулу пришлось следовать за ним!»
Голосование прошло по издревле заведенному порядку. В землю вбили два кола и между ними натянули веревку, скрученную из грубой шерсти. Кто хотел пойти войной на хуннов, должен был встать по левую сторону от веревки, а кто не хотел – по правую. Хотя Чжан Цянь предвидел исход голосования, он вместе с Таньи-фу все же подошел поближе к веревке. На левую сторону перешли всего лишь десять – двенадцать беков и один хан.
Тут же взревели трубы – длинные медные карнаи, им вторили барабаны. Поскакали в разные стороны стоявшие наготове гонцы. Они везли радостную весть в элы, огуши, роды юечжи, разбросанные по Черным и Красным пескам, по предгорьям: «Юечжи не пойдут войной на хуннов. Хунны наши братья!»
Чжан Цянь был бледен и еле стоял на ногах. Его поддерживал Таньи-фу. Случайно глянув в лицо своего помощника, Чжан увидел на нем нескрываемую радость. Но сейчас послу Сына Неба было не до настроения какого-то хунна.
На следующий день рано утром в сопровождении проводников хакана посольство Чжан Цяня, ничего не добившись, переправилось на левый берег Аранхи и двинулось в древнюю Бактру, где пересекаются дороги с запада на восток и с севера на юг.
* * *
Теперь, вспоминая об этом, Чжан Цянь всю ночь проворочался с боку на бок и первый раз в жизни заметил, что в Чанъани так много петухов и они, начиная с полуночи, без конца кукарекают. Мысли его вновь и вновь возвращались к тому проклятому курултаю юечжи. Как противен этот самоуверенный хан гуйшуанов!
Последний раз прокричали петухи и замолкли. Чжан Цянь тяжело вздохнул. Пора вставать. Надо идти к Сыну Неба!
По пути во дворец Чанлэгун, где Сын Неба в эти дни принимал сановников, Чжан Цянь продолжал размышлять. Теперь он обдумывал, как построить рассказ, с чего начать. Выгоднее сначала говорить о том, чего достиг, что приобрел, что знаешь, и лишь потом перейти к тому, чего не смог, что упустил, чего не знаешь. Легко рассказывать о том, что удалось, но как убедить господина, поручившего тебе важное дело, в том, что исполнить его было действительно невозможно? Хорошо еще, что никто из юечжи не вспомнил о том, что в свое время дед нынешнего Сына Неба, Вэнь-ди, тоже пытался вызвать войну, только он натравливал сюнну на юечжи.
Но о чем говорить сначала, решать не Чжан Цяню, на то воля государя. Возможно, он скажет: «Доложи только результат!» Тогда разговор будет коротким – на Чжана может обрушиться вся ярость владыки.
Глава четвертая
СЛУШАНИЮ НЕТ КОНЦА
По знаку У-ди первый советник Гун-сунь Хун повелел Чжан Цяню подробно рассказать о военной силе западных государств. Невозмутимые и неторопливые слушатели интересовались высотой и толщиной городских стен, количеством и прочностью крепостных ворот, возрастом и умом правителей, искусством полководцев, качеством оружия, приемами пешего и конного боя.
Чтобы показать свою осведомленность, Чжан Цянь в конце аудиенции повел речь об истоках двух великих рек Поднебесной:
– Сюнну, юечжи, гаоцзюйцы[43] называют Хуанхэ Яшил Огозом, что означает зеленоводная. Там, в высоких горах, вода еще не желтая. Оказывается, Яшил Огоз берет начало из двух озер – Жариннур и Оруннур.
У-ди отвел взгляд чуть в сторону. Это значило, что слова Чжан Цяня императору не понравились. Гун-сунь Хун, привыкший понимать повелителя не только с полуслова, но и по еле заметному движению глаз или пальцев рук, с укором во взгляде и в голосе спросил:
– Как называются эти озера на нашем языке?
– Никак. Там ханьцы не живут.
– Кто же назовет их по-нашему, – резко укорил Чжан Цяня Гун-сунь Хун, – если не первый ханец, увидевший их?!
Чжан Цянь понял, что опять допустил оплошность, и проглотил уже вертевшиеся на кончике языка слова: «Верховье Янцзы гаоцзюйцы называют Улан-Мураном». Он был вынужден признать, что Сын Неба и чэнсян несравненно мудрее его. Как он не додумался назвать по-ханьски все эти озера, реки, горы, ущелья, речки?! Ведь в недалеком будущем они должны войти в Поднебесную! Шэнбинам некогда будет придумывать для них названия, у них найдутся другие, более неотложные дела – хватать непокорных и сбрасывать их со скал, не расходуя лишних стрел и не затупляя о вражеские кости своих мечей.
После полудня Чжан Цяня не вызвали к Сыну Неба. У-ди принимал другого посланника-лазутчика, только что вернувшегося из Чаосяни[44]. Придворные доверительно перешептывались о том, что скоро и Чаосянь станет ханьской.
Третья аудиенция во дворце Чанлэгун началась с разговора о Давани. Чжан Цянь рассказывал долго и подробно. Он особо остановился на том, что Давань желает установить торговые связи с Хань.
– Правитель Давани, – сообщил Чжан Цянь, – убежден, что никто не может вторгнуться с войском в его страну, потому что она окружена со всех сторон Небесными горами. Между Чжунго и Даванью нет дороги, по которой могли бы пройти войска.
– Надо укреплять эту уверенность! – заметил Гун-сунь Хун.
Лицо У-ди оставалось бесстрастным. Значит, на этот раз он доволен рассказом посла и согласен с замечанием чэнсяна.
– Так же, как у сюнну и у юечжи, – продолжал свою речь посол, – у даваньцев есть обычай возводить на престол после смерти правителя кого-нибудь из его сыновей или братьев. У властителя Давани есть единственный сын и также единственный младший брат. Правитель склонен сделать своим наследником брата, думая, что сын еще молод и успеет сесть на трон после брата. Сын этим втайне недоволен.
– Так! – еле заметно улыбнулся У-ди.
– Значит, надо поддерживать связь с обоими претендентами на трон, – сказал чэнсян, будто бы переводя многозначительное «так!» Сына Неба.
Переходя к Кангха, рассказав, что его правитель – тудун уклонился от встречи с послом, Чжан Цянь произнес:
– Канцзюй горд и дерзок!
У-ди снова отвел взгляд в сторону. Теперь и без помощи чэнсяна Чжан понял, что и эти слова не по душе Сыну Неба, и тут же прекратил разговор о Кангха. На мгновение он смешался, не смог сразу найти нужных слов. К горлу подступил комок. Ведь теперь ему нужно говорить об основном поручении – о переговорах с юечжи! Еле выдохнув воздух из сжимаемой спазмой груди, Чжан проговорил:
– Большие Юечжи… их хакан Кудулу…
У-ди отвернул лицо. Чжан замер. Чэнсян тихо сказал:
– Это все известно!
Чжан Цянь был весь в поту, однако вытереть лицо при Сыне Неба не осмеливался.
– Завтра! – сказал Гун-сунь Хун.
Еле волоча ноги, Чжан попятился к двери. Его провожали глаза повелителя, глаза, в которые никто в Поднебесной не может взглянуть прямо. Что выражал этот взгляд – удовлетворение ли тем, что послу удалось выведать столько тайн, или гнев из-за того, что он не мог добиться согласия юечжи на войну, – понять было невозможно. Не только сейчас, но и за все эти дни Чжан ни разу не осмелился взглянуть в глаза Сыну Неба. А если бы и взглянул, то все равно ничего бы не узнал: бесцветные округлившиеся глаза У-ди казались застывшими.
Выйдя за дверь, Чжан Цянь вздохнул как человек, чудом освободивший свое горло от удушающих рук палача. «Откуда получил этот человек магическую власть над людьми?» – подумал Чжан Цянь. Кто-кто, а он, Чжан, в глазах других выглядит солидным, значительным человеком. Но перед Сыном Неба он дрожит и запинается так, что удивительно и ему самому. Да, да, этот страх начался у него со дня курултая у юечжи! «Не только я, но и все вельможи трепещут перед Сыном Неба!» – оправдывался перед самим собой Чжан. Возможно, как говорят поэты, из всевидящих глаз Сына Неба и проливается живительный свет, но страх перед его взглядом не позволяет увидеть это лучезарное сияние. И все же самое страшное позади! Чжан Цянь, добравшись до отведенных ему покоев, рухнул на постель и заснул мертвым сном. В эту ночь он не слышал горластых петухов.
Утром чэнсян Гун-сунь Хун сказал Чжану:
– Сын Неба повелел вам изложить на отдельных свитках сведения о каждой стране и о каждом народе, с которым вы встречались.
Несколько дней при помощи двух писцов Чжан составлял донесения.
Когда свитки были готовы, их представили императору, У Сына Неба сидел вездесущий Гун-сунь Хун. Никто не знал, когда он ложится спать, когда встает: он всегда на ногах, всегда готов по первому зову предстать перед своим повелителем.
Легким кивком головы У-ди разрешил первому советнику огласить свитки.
– «Усунь[45] лежит почти в двух тысячах ли на северо-восток от Давани, – читал Гун-сунь Хун. – Это кочевое владение, жители которого переходят за стадами с места на место. В обычаях они сходствуют с сюнну. Усунь имеет несколько десятков тысяч воинов, отважных в сражениях. В прежние времена усуни были в зависимости от сюнну. Однако когда усилились, то завели собственных данников и отказались от поездок в орду сюнну…» Это неплохо, – от себя добавил Гун-супь Хун. – Значит, Усунь не в ладах с сюнну! – Он продолжал читать: – «Канцзюй лежит почти в двух тысячах ли на северо-запад от Давани. Это также кочевое владение; в обычаях оно совершенно сходствует с юечжи. Имеет до девяноста тысяч воинов. Канцзюй смежен с Даванью и по малосилию своему признает над собой на юге власть юечжи, а на востоке власть сюнну».
– Как это понять? – тихо произнес У-ди.
– Видимо, это ошибка лазутчика. Девяносто тысяч воинов – и малосилие! Этого не может быть! Скорее всего, они в союзе и с юечжи, и с сюнну. Это мы уточним. – Гун-сунь Хун впервые при У-ди назвал Чжан Цяня соответственно его истинной, тайной миссии – лазутчиком. Он никогда не посмел бы этого сделать, если бы перед тем повелитель не высказал сомнения в объективности посла и достоверности его сведений. Иначе его дерзость была бы жестоко наказана. – «В нескольких тысячах ли на запад от Больших Юечжи лежит Аньси, – читал Гун-сунь Хун второй свиток. – Жители этой страны ведут оседлую жизнь и занимаются земледелием; сеют рис и пшеницу, делают вино из винограда. В Аньси есть несколько сот больших и малых городов; они выглядят так же, как и в Давани. Страна занимает несколько тысяч ли пространства и считается величайшим государством… Записи чертят на пергамине[46] поперечными строчками…» Интересно. Оказывается, можно писать и поперек! – удивился чэнсян и раскрыл очередное донесение: – «Тяочжи[47] лежит в нескольких тысячах ли на запад от Аньси, близ Западного моря[48]. Климат жаркий, почва влажная; жители занимаются земледелием, сеют рис… В Тяочжи есть Мертвая вода[49]…» Когда шэнбины достигнут берега Западного моря, мертвая вода станет для нас живой. – Гунсунь Хун, довольный удачно придуманной фразой, разворачивал следующий свиток.
– В другой раз! – сказал У-ди.
– Когда Чжан Цянь закончит эти свитки, в них будут сведения о тридцати шести странах, – доложил чэнсян.
Глава пятая
БЛИЗКОРАСПОЛОЖЕННЫЙ ДАЛЬНИЙ СОСЕД
Ань-ину и нескольким его товарищам-байшаньцам удалось скрыться от озверевших шэнбинов, учинивших расправу над восставшими строителями дороги. Они бежали в горы и там пристали к ватаге таких же обездоленных людей, бывших крестьян-нунфу, которых обстоятельства заставили стать разбойниками. Жестокость правителей рождала ответную жестокость. Разбойники грабили караваны, убивали купцов, наводили страх на окрестные селения. Ань-ину претили грабежи и убийства, и он был рад, что атаман не посылал его в набеги. Целые дни Ань-ин проводил в пещере, служившей атаману убежищем, читал захваченные свитки, готовил пищу.
Трудно предположить, как сложилась бы судьба впечатлительного юноши среди разбойной вольницы, если бы не случай, который перевернул его жизнь. Однажды утром у входа в пещеру остановилась группа всадников, весело переговаривающихся между собой.
– Привели «языка», Ань-ин! Тащи его к атаману! – произнес коренастый мужчина, сняв с седла связанного по рукам и ногам молодого пленника.
Распутав узел на тонкой шелковой веревке, когда-то связывавшей вьюки богатого купца, а теперь руки и ноги пойманных, разбойники втолкнули новую добычу в проход пещеры.
– Где вы его схватили? – раздался из глубины пещеры голос атамана.
– Отстал от каравана, зашел в кусты справить нужду, – со смехом ответил один из пришедших.
Атаман и два его подручных подошли ближе, с интересом посмотрели на пленника.
– Чей караван? – спросил атаман.
– Посланника Сына Неба.
– Куда идет?
– В Дянь-юэ[50].
– Куда, ты сказал?
– В страну дальше Куньмина[51].
Атаман, не слыхавший ни о Дянь-юэ, ни о Куньмине, перешел к более интересующему его вопросу:
– Велика ли охрана?
– Не менее сотни человек.
– Уведите его! – приказал атаман разбойникам.
Когда те вышли, атаман повернулся к одному из подручных:
– Нападать на них неразумно. Потом шэнбины обшарят все наши норы.
– И с ними слишком много охранников! – согласился подручный.
– Пленник умеет читать и писать, – вмешался в разговор Ань-ин.
– Ну и что? Чего ты хочешь?
– Если его помощником… ко мне?
– Что ж, – сказал атаман, зевая, – возьми. Но смотри, чтоб не убежал!
Ань-ин ринулся к выходу и крикнул:
– Не убивайте его! Атаман приказал!
Онемевшего от страха пленника Ань-ин увел в свой шатер, раскинутый у родника возле валуна, где он спал вместе с четырьмя разбойниками. В то утро здесь появился пятый обитатель.
К полудню разбойники разбрелись по ущелью. Только дальние и ближние караулы зорко следили за подходами к лагерю. Ань-ин и узник остались наедине.
– Значит, тебя посол взял писарем?
– Да, я давно мечтал побывать в чужих странах, ответил узник, на вид ровесник Ань-ина, и добавил: – Посланник – мой дальний родственник.
– Я слыхал о Куньмине. Но вчера впервые от тебя узнал о Дянь-юэ.
– И я недавно узнал. Года четыре тому назад вернулся из далеких стран на заходе солнца большой посол. Его зовут Чжан Цянь. От него в Чанъани стало известно, что на юго-западе от Чжунго, за горами Куньмин, есть большая страна. Название ее Шеньду[52]. Жители Шу, оказывается, знали, что в этой стране люди ездят на слонах. Теперь Чжан Цянь рассказал, что и воюют они, сидя на слонах. Он не был там, но слыхал об этом.
– Значит, Сын Неба направил к ним посланников?
– Да, мы ехали туда, в Дянь-юэ и Шеньду.
– Можно было бы тебе позавидовать, если бы ты не попал в наши руки.
– Хорошо, что ты оказался рядом. Не то душа моя уже была бы в подземном царстве желтых источников!
За неделю оба юноши стали хорошо понимать друг друга. В мечтах они часто путешествовали по далеким, неведомым странам.
Через несколько дней в стане разбойников поднялась тревога. Дальние караулы сообщили о каких-то подозрительных людях. Они осматривали подходы к ущелью, где скрывались разбойники, и тут же исчезали. Атаман опасался, что вскоре сюда пришлют отряды шэнбинов, чтобы обезопасить дорогу, по которой едут посольства на юго-запад. Разбойники решили сменить место укрытия. Ночью ватага в суматохе покинула лагерь. Тьма была кромешная, моросил дождь.
Ань-ин не торопил коня. За ним ехал его новый друг. На повороте, у ручейка, они отстали и двинулись другим путем. На рассвете друзья уже мчались галопом в направлении Куньмина по большой дороге, на строительстве которой еще не так давно работал Ань-ин. Через неделю они догнали посольство Сына Неба. Как заранее условились, родственник посла представил Ань-ина как сына старосты села Байшань, спасшего его от разбойников.
* * *
Получивший чип тайчжундафу[53] Чжан Цянь стал важным вельможей. Ему было поручено выработать на основе сведений, собранных им самим и другими послами, предложения, которые будут представлены самому Сыну Неба. Чжан почувствовал, что из лазутчика Сына Неба, его глаз и ушей он превращается в одну из длинных рук повелителя Поднебесной.
Гун-сунь Хун познакомил Чжан Цяня с придворным вельможей, который должен был оказывать ему помощь. Тот принадлежал к числу чиновников-богачей, ведавших поступлением в казну взносов от частных лиц. Сам он имел солеваренные промыслы и железоделательные мастерские. Звали его Дунго Сянь-ян.
– Мы готовим посольство на юг, – объяснил Чжан Цянь вельможе.
– В страну, где растет шерсть на дереве[54]?
– Да, в Шеньду! Сын Неба повелел проложить туда торговые пути.
– Слава Сыну Неба! – воскликнул Дунго. – Торговля укрепляет его могущество и богатство. Цзы, хоу, все чжу-хоу[55] только и делают, что слоняются по своим дворцам и спят до полудня. Хорошо, что Сын Неба поставил чжухоу на колени. Хватит им жить за счет заслуг своих давно сгнивших предков! Теперь в Поднебесной торгуй где хочешь. Но этого мало. Нам нужны рынки и в ближних, и в далеких странах.
– Откроем дорогу в Шеньду – будет рынок.
– Когда эта страна станет нашей, найдется много охотников отправлять туда караваны.
– Ваши пойдут прежде других!
– Мы благодарны Сыну Неба.
– Вам нужно подобрать людей для первого посольства! – завершил разговор Чжан. – Приведите их сюда, мы покажем их Сыну Неба.
Спустя некоторое время четыре посольства одно за другим в сопровождении отрядов шэнбинов отправились по дороге, проложенной в сторону Наньюэ.
Они должны были пройти через земли Шу и Цянь[56], преодолеть крутые, почти неприступные горы. Путь этот был трудным, мучительным, но зато самым коротким и казался им менее опасным. Если посольства отправить через земли цянов, то еще неизвестно, как к этому отнесутся их жители. Если же караваны пойдут севернее, то они могут быть перехвачены хуннами. Свой горький опыт Чжан не забыл! В горах Шу жителей мало, и их легче припугнуть. Не то что хуннов пли цянов!
Посольский караван, в который приняли Ань-ина, должен был проследовать через Куньмин. Но как только он вступил в пределы чужих владений, путь ему преградили всадники с луками.
– Хуанди?! Хуанди?! – закричали они еще издалека.
– Нет! Хуанди там! – ответили ханьцы, показывая на небо.
Предприимчивый посол тут же велел раздать всадникам лоскуты красного шелка. Они отъехали.
Но через день на сидящих за обедом спутников посла откуда-то посыпались стрелы. Трое были убиты. Шэнбины кинулись в разные стороны искать врагов, но посол остановил их, запретив погоню. Ночью на посольство опять напали, зарезали несколько человек. Никого из нападавших шэнбины не смогли схватить. В ту ночь был убит и новый друг Ань-ина. Ань-ину сказали:
– Теперь ты будешь писцом.
Путь посольства становился все труднее и труднее. Когда наконец ханьцы приблизились к Куньмину, их окружили со всех сторон всадники с перьями на головных уборах. Завязалась схватка. Ханьцы, прорвав окружение, отступили назад и прижались к скале. Нападавшие всадники остановились вдали и начали что-то выкрикивать. Посол велел троим своим приближенным выяснить, чего те хотят. Навстречу им выехал один из всадников, видимо вождь племени, и на ломаном языке ханьцев прокричал:
– Говорить будем! Пусть подойдет старший! Куда ты идешь? – спросил он подъехавшего посла.
– В Дянь-юэ!
– Нет!
– В Шеньду!
– В Иньду?
– Да!
– Нет! Нет, назад, хуанди!
– Дадим шелк! Менять будем!
– Нет! Назад!
– Даром отдадим шелк! Золото отдадим!
– Нет! Назад!
Посол понял, что через Куньмин действительно есть дорога в Шеньду. Но эти племена не хотят пропускать через свои земли послов Хань. Значит, эти варвары еще помнят вторжение шэнбинов Цинь Ши хуанди и не хотят признать Сына Неба своим владыкой!
– Ничего не поделаешь! – сказал посол своим спутникам.
Ханьцы вынуждены были пуститься в обратный путь. До земель Шу за ними неотступно следовали горцы.
Остальные посольства тоже были остановлены в пути местными племенами.
Жалкие остатки посольских караванов возвратились в Чанъань. Часть людей растеклась по дороге, потеряв надежду вернуться домой со славой.
Рухнула и надежда Ань-ина – и Шеньду не увидел, и богатым не стал. Теперь ему некуда податься! Где его родители? Он не знает даже названия деревни, где он родился, имен отца и матери. Да хоть бы и знал, какой от этого толк? Ведь родители сами отказались от него! Возможно, теперь они жалеют об этом? Теперь он повзрослел и может приносить пользу. А чем? Если бы у него были деньги, тогда дело другое. Чем он может помочь старикам? Если у них маленький клочок земли, помощь в обработке не нужна, отец и сам, наверное, справляется. И вообще, сохранилась ли эта земля до сих пор? Он будет для них только лишней обузой. Притом за него придется еще платить подушный налог. Откуда взять им деньги на это? Все может повториться: ему придется либо уйти от них, либо продать себя в рабство, чтоб им помочь. Коли родители предпочли спасти себя, избавившись от него, и он добровольно не станет рабом ради них. Кто-кто, а он, Ань-ин, хорошо знает, что такое рабство, страх быть проданным и перепроданным. А возможно, родителей давно уже нет в живых или они тоже попали в рабство из-за накопившихся за годы долгов. А что, если он разыщет Ляо и будет служить ей? Как посмотрит на это ее муж? Разве она сможет поселить Ань-ина у себя дома? Из ревности муж может выдать Ань-ина своему тестю, и тот сдерет с него три шкуры…
Ань-ин уже жалел, что убежал от разбойников, там ему было не так уж плохо. Но теперь нет пути назад, его тут же повесят на ближайшем дереве в назидание другим, замышляющим побег. Если бы Ань-ин точно знал, что его простят, то он, не колеблясь, вернулся бы к атаману. Теперь ему даже казалось, что он сможет жить, как они: убивать и грабить других ради того, чтобы существовать самому. Ведь разбойники делают это потому, что их положение безвыходно. И в Байшань Ань-ину путь закрыт. Старик, обещавший усыновить его, погиб во время восстания. Если он пойдет туда, его схватят – и опять рабство или смерть. А знакомые байшаньцы сами рыщут вместе с ватагой разбойников – не могут вернуться к себе домой.
Тяжелые думы одолевали Ань-ина. А между тем ноги вели его за идущим в Чанъань караваном. Конь его пал от оперенной стрелы горцев Куньмина. Что же делать? Вместе с этими людьми идти в Чанъань? Они возвращаются домой, а куда идет он, Ань-ин? Просить о чем-либо посла он не осмеливался. И тут ему вспомнились слова старика байшаньца: «Беглецу легче укрыться среди большого скопища людей, чем в горах, в одиночку». Надо идти в Чанъань – другого пути нет.
Перед тем как войти в город, посол сказал Ань-ину:
– Пойдешь со мной. Устрою тебя писцом у одного вельможи.
Ань-ин от радости даже прослезился.
Три дня он проспал в клети возле конюшни посла. На четвертый день утром посол забрал его с собой во дворец, где большие чиновники вершили дела Поднебесной. Оставив Ань-ина в прихожей, посол прошел в палату вельможи.
– Он пишет красиво, – отрекомендовал посол Ань-ина, – видимо, отец, деревенский староста, с самого детства нашел ему хорошего наставника. Пусть пока побудет у вас, а когда пошлете меня в другие страны, я заберу его.
– Откуда у деревенского старосты возможность хорошо обучить сына? – удивился вельможа. – Пусть войдет!
Слуга кивнул Ань-ину. Переступив порог, тот онемел от ужаса: в богато убранной шелками палате сидел Дунго Сянь-ян, отец Ляо, его бывший хозяин, от которого он убежал! Остервенев от злости, Дунго вскочил с места, замахнулся, чтобы ударить по лицу своего раба, но тут же опять сел. Сдерживая себя, он силился улыбнуться. Ведь он теперь не просто рабовладелец, который в ярости колотит своих рабов, а важный вельможа Поднебесной. Как и все чиновники, он старательно подражал У-ди. Вельможе полагается быть уравновешенным, он должен уметь скрыть вскипающий гнев и хладнокровно делать то, что надо.
