Текст книги "Тень Желтого дракона"

Автор книги: Монап Эгамбердиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

В отсутствие ихшида наследник Нишан почти все время проводил во дворце Арк наедине с беком Эрши Сиртланбеком. Они подолгу о чем-то совещались, никуда не выходя и никого не впуская. Однажды их тайную беседу прервал ворвавшийся без позволения придворный.

– Гонец! Их два… Из Ю… Там чинжины! – еле вымолвил он, задыхаясь от волнения.

Нишан вздрогнул, но тут же справился с собой.

– Где гонцы? – спокойно спросил он.

– Здесь, за дверью.

– Пусть войдут.

Переступив порог, оба гонца поклонились и опустились на колени. От долгого пути без сна и отдыха глаза их покраснели, сузились, а лица осунулись и потемнели.

– Говорите! – важно произнес Нишан.

– Великий ихшид! Нас послал десятник. Велел сказать: Ю окружили чинжины!

– Вы сами видели чинжинов?

– Нет, не видели. Мы находились в половине дня пути до кента Ю. К нам прискакал раненый гонец из кента.

– Может, это опять разбойники?

– Не знаем.

Нишан перевел взгляд на Сиртланбека и увидел на его лице удовлетворенную улыбку. Наследник нахмурился. Неужели Сиртланбек не умеет даже хорошенько притвориться? Ведь могут заметить… Видно, недаром люди прозвали его клячей…

Опомнившись, Сиртланбек поспешил согнать с лица неуместную улыбку, и оно стало таким же озабоченным, как и у наследника.

– Пока не уточним все это, не выходите из Арка! – распорядился Нишан.

Придворный направился к двери, кивнув гонцам. Те последовали за ним.

Оставшись наедине с Сиртланбеком, Нишан выпрямился, опираясь на подлокотники золотого трона, и принял величественную позу.

– Гонец подумал, что вы ихшид! Это хорошая примета. Скоро она сбудется! – польстил ему Сиртланбек.

– Тише! Успеешь нарадоваться! Нам надо подумать о дальнейших шагах. Оступиться нельзя! – задумчиво, но повелительно произнес Нишан.

Посоветовавшись с Сиртланбеком, Нишан решил утром послать гонцов в кент Ю, чтоб проверить сообщение десятника. Посылаемые Нишаном гонцы должны были все увидеть своими глазами, а не возвращаться с полпути, нахватавшись слухов. Вернутся они оттуда не раньше чем через пять-шесть дней. Только после этого, располагая точными сведениями, Нишан пошлет гонца к брату. Мугува не успеет вернуться, как Нишан уже будет сидеть на троне!

Несмотря на все меры предосторожности, принятые Нишаном, весть о захвате шэнбинами кента Ю разнеслась по всей Давани с быстротой пущенной стрелы.

Дошла эта весть и до жителей селения Вадил, где три дня назад останавливался сам ихшид. Он отдыхал под сенью огромной чинары, любовался быстрыми струями бурной горной речки, протекавшей посередине этого большого древнего села. Все было тихо, спокойно, и вдруг такое неожиданное и тревожное сообщение…

До этого никто из жителей Вадила ни разу не видел ни одного ханьца. До них, как и до обитателей других селений, доходили о ханьцах разные, самые причудливые слухи: они низкорослые, все время улыбаются, едят лягушек и змей; у них не два глаза, а один большой – во лбу… И вдруг этот никому не известный загадочный народ, не имевший к даваньцам никакого отношения, идет на них войной!

Встревоженные вадилцы собрались под чинарой, где обычно решались все важные дела.

На камышовых настилах расселись, скрестив ноги, старики и пожилые люди. Каждый начал рассказывать, что слыхал и что знает о ханьцах.

– Говорят, что на нас идут яджужи-маджужи^[117], – начал усатый мужчина лет сорока.

– Нет, Джура, это не так, – возразил другой. – Яджужи-маджужи – это не люди. Они что-то вроде саранчи, А чинжины, как говорят, все же люди!

– Яджужи-маджужи могут ходить, как люди, и могут летать, как саранча, – сказал сидящий в середине помоста старик. – Они истребляют на своем пути все, что им попадается. Там, где они прошли, не остается ничего. Они съедают даже кости. Те из них, которые оказываются позади своей толпы, облизывают камни…

– Вот эти чинжины и есть яджужи-маджужи! – не уступал Джура.

– Тогда ты, Джура, ступай к ним, а мы посмотрим, съедят они твои кости или нет. Потом скажем тебе, кто они! – пошутил кто-то в толпе. Послышался невеселый смех.

– Сейчас не до шуток, – подал голос другой старик. – Вот скоро, наверное, ихшид проедет назад в Эрши. Раз чинжины взяли Ю, – значит, будет война! Побыстрее надо убрать пшеницу, а не то…

Каждый из жителей Вадила прикидывал, сколько дней потребуется, чтобы убрать урожай, запастись на зиму хотя бы самым необходимым, починить крышу, чтобы поздней осенью и ранней весной не текло с потолка. А может, скоро призовут их взять в руки меч и лук…

– Чинжины дальше Ю не пойдут. Ведь подходили близко к Давани и шахи персов, и Двурогий Искандар, а потом вернулись назад. Не осмелились углубиться в долину, – сказал пожилой человек, сидевший с самого начала разговора молча.

– Чинжинов очень много, их больше, чем персов, и больше, чем народа Двурогого, – возразил ему старик, напоминавший своим односельчанам об уборке урожая. – Я недавно был в Мугуглане и разговаривал С одним купцом, побывавшим везде, даже в Кашгаре. Он говорит, их настолько много, что, если каждый бросит по одной иголке, колодец наполнится!

Дальше разговор пошел о несметности ханьцев.

– Я слыхал, что из их главного кента по утрам вытекает река, такая же, как наша, а к полудню она высыхает. Эта река из их утренней мочи.

– Говорят, они очень упрямы. В сече идут прямо, никуда не сворачивают, наполняют своими трупами и арыки, и речки, и овраги и проходят по ним.

– Что же, у нас много оврагов, рек…

– Я же сказал, что они хуже яджужей-маджужей, – настаивал на своем Джура.

– Ты раньше говорил, что идут не люди, а яджужи-маджужи! По упрямству ты хуже чинжина, Джура!

Опять раздался негромкий смех. Но вдруг все смолкли. По дороге пронеслась свита ихшида. Беки следовали за Мугувой, скакавшим на своем рыжем аргамаке с большой белой отметиной на лбу. Жители Вадила поклонились ихшиду, но тот и не заметил их, глубоко погрузившись в свои думы.

* * *

Мугува, сидевший в седле так же уверенно и прочно, как и на троне, перебирал в уме события, связанные с Хань. В памяти у него еще сохранилось воспоминание о появлении первого человека из Хань – посла Чжан Цяня. Он попал, по его словам, в Давань, ища юечжи, и отсюда отправился в орду хакана. Чжан Цянь утверждал, что Хань хочет только торговать с Даванью. Послы, которые приезжали после него, тоже все время твердили об этом. И верно, мало-помалу начала налаживаться торговля с Хань. За эти годы Мугува многое сделал, чтоб караванный путь в Хань стал удобным: строил на каждом переходе охраняемые постоялые дворы для ночевок, прокладывал мосты через многочисленные горные речки и ручейки, наладил между кентами, прилегающими к дороге, постоянную связь через гонцов. За все эти дела послы Хань превозносили его до небес. Они уверяли, что то же делает и будет делать их повелитель, что он уговаривает владетелей других мелких стран поступать так же. Но прошлогодний случай с грубым послом все испортил, омрачил ясное небо над караванной дорогой в Хань! Неужели невозможно предотвратить нелепое кровопролитие? А если все это неправда? Возможно, на кент Ю напала просто ватага разбойников? Мугува все еще сомневался в том, что Хань могла напасть на Давань, вернее, он не желал верить этому. Уверенность в том, что Давань недосягаема и неприступна, прочно укоренилась в его сознании. Именно из-за этой уверенности он не догадался вовремя отправить своих послов в Хань, чтобы получить собственное, непредвзятое представление об этой стране, о ее войске. Мугува, как и многие другие владетели западных земель, знал о Хань только то, что рассказывали сами послы этой страны. Только сейчас он спохватился, что понятия не имеет, как вооружены ее воины, как они привыкли сражаться. Единственное, что ему известно, – это то, что они плохо сидят на копе, а многие даже не умеют управлять лошадью в бою; их хуннские кони в беге отстают от даваньских аргамаков. Вот и все, что он знает о войске уже напавшего врага! Да, ихшиду оставалось только мечтать, чтобы весть о нападении шэнбинов оказалась ложной.

Он все более углублялся в свои невеселые думы. Почему брат Нишан не прислал к нему гонца? Может, он уже выяснил, что никаких шэнбинов не было? Разумеется, на кент Ю напали свои же разбойники, переодетые в одежды убитых ими ханьцев из посольства Чэ Лина. А растерявшийся бек кента Ю принял их за войско Хань! Вместо того чтобы разогнать их, как крыс, бек закрылся в кенте и прислал гонца. Трусу и кошка кажется тигром…

Мугува приехал в Эрши, в свой дворец Арк, без предупреждения, не выслав вперед гонца. Нишан увидел и встретил его лишь перед входом в сводчатую залу.

– Правда это? – даже не поздоровавшись, спросил ихшид.

– Кажется, да…

– Почему же ты не прислал гонца?

– Я знаю обо всем лишь понаслышке, – потупившись, ответил Нишан. – Мои гонцы еще не вернулись оттуда.

Как раз в это время прискакали гонцы и, соскочив с коней, подтвердили:

– Ю в руках ханьцев!

Ни Мугува, ни Нишан больше ничего не спросили у гонцов. Все было и без того ясно. Мугува несколько раз провел рукой по лицу и бороде. Им овладела слабость, неуверенность в себе. Входя в залу, он пошатнулся и ухватился за створку двери.

Праворучный бек Модтай, приехавший вместе с ихшидом, отстав от него, спросил гонцов:

– Еще что знаете?

– Их всадники рыщут в окрестностях города. Беглецы оттуда говорят, что шэнбины хватают всех встречных даваньцев, допрашивают, пытаются узнать, где можно найти зерно и сено для лошадей. Отбирают теплую одежду и другие вещи.

С этими вестями Модтай зашел к ихшиду.

– Я тоже думал, – говорил в этот момент Мугува, обращаясь к брату, – что это всего лишь нападение каких-то разбойников… – Он в упор посмотрел на Модтая. – Что предлагает праворучный бек?

– Надо немедленно направить во все кенты и депары гонцов – пусть беки шлют сюда чакиров, ясаулов. А сами завтра приезжают на кенгаш^[118].

– Нишан ждал возвращения своих гонцов, потому он и не созвал кенгаш, – еще раз оправдал Мугува поведение брата.

На следующий день собрались беки всех кентов и денар. Кенгаш продолжался недолго. С каждого очага, дым которого уходит в небо Давани, решили послать по одному чакиру. Каждый третий из них выступит немедленно и через три дня прибудет к перевалу Кугарт, куда уже накануне, сразу по возвращении ихшида, был отправлен передовой отряд – илгар, чтобы задержать противника у перевала. Отправляемые чакиры должны иметь на каждые десять человек одну юрту и месячный запас пищи. Бек Селата пошлет свою тысячу на три перехода от своего кента по кашгарской дороге. Десятников и сотников поставят сами беки денар и кентов. Тысячников назовет предводитель войска из числа беков депар, их сыновей и братьев. А туменаг^[119] предстояло назначить прямо на кенгаше. Но сначала надо было избрать предводителя войска.

Обычно во время войны предводителем становился сам ихшид либо один из его сыновей или братьев. Если среди ближайших родственников ихшида не находилось подходящего человека, тогда избирали предводителем кого-нибудь из беков другого рода этого же племени и только в крайних случаях – из другого племени, ибо предводитель из другого племени стремился обычно занять и трон. А допустить это никак нельзя! Это не менее важное дело, чем дать отпор стучащему в ворота врагу. Но нынешнему ихшиду нечего опасаться. И сам Мугува может стать предводителем, и брат его Нишан, и сын Мугуглан. Род Мугув никому не уступит трона.

По всему было видно, что Мугува не хотел брать на себя бремя предводителя войска. Видимо, он хотел переложить эту ответственность на брата либо на сына. А на кого именно? Беки не могли заранее проникнуть в его помыслы. Мугува, как всегда, рассуждал по-своему. Когда все складывалось удачно, беки превозносили его до небес. Удастся ли ему и на этот раз принять правильное решение? Помыслы и устремления всех троих – теперешнего и двух будущих обладателей трона – Мугува хотел объединить и направить к одной цели. Поэтому лучше, пожалуй, будет, если предводителем станет Нишан. Он наследник престола и займет после брата трон, следовательно, он будет изо всех сил стараться уничтожать врага! Мугуглан и без того, как сын ихшида и как следующий после Нишана наследник, будет храбро биться за спасение трона – заветного наследия их предков. А он сам, Мутува, всю силу власти направит на подготовку войска. Ему надо также зорко следить за каждым беком, особенно за беками западных кентов, чтобы они не посягнули на трон или не сделали попытку отделиться и образовать самостоятельное владение. Ведь Давань совсем недавно стала единой страной – при его деде, главе огуша аристаев, благодаря его мудрости… Кто знает, не помышляет ли сейчас глава огуша аргу Модтай стать ихшидом? А согдаки^[120]? Они все время норовят отделиться, избрать своего ихшида и сделать главным кентом западной Давани Канд или Гесай. Юечжи, всего полсотни лет назад поселившиеся в Давани, гаогюйцы, прибывшие совсем недавно, и другие племена могут поддержать и аристаев, и аргу. Для них оба этих огуша одинаково близки. Да, если бы не распри из-за трона, аристаи и аргу могли бы жить как один народ. И согдаки тоже наши братья, они давно смешались с нами. Поэтому главная задача ихшида – сильной рукой держать в узде подвластных ему беков. Тогда, и только тогда, можно будет и изгнать врага, и не потерять трон, и сохранить страну целой, не давая беспокойным бекам искромсать ее в клочки! Мугуве нужно позаботиться и о том, чтобы его род, его дети и внуки как можно дольше сидели на троне Давани!

Мутува, ограниченный в своем мышлении племенными традициями, и не предполагал, что брат может пойти против брата. Он не представлял всего коварства врага, умеющего вбить клин не только между беками разных племен, по и между кровными братьями, между отцом и сыном. Разве мог он подумать, что Нишан, которого он так любил и сделал наследником престола, изменил ему, не устрашившись даже неминуемой кары от духов предков.

Кенгаш без особых словопрений избрал наследника престола Нишана предводителем войска на период войны. Его заместителем при всеобщем одобрении был назначен Чагрибек, старший сын Модтая, праворучного бека, главы племени аргу. Люди этого племени были отличными воинами. В этом они превосходили других даваньцев. Модтай сам усердно обучал сыновей ведению боя, и Чагрибек хорошо знал правила и приемы сечи. Самые быстрые даваньские скакуны также водились у них, на их землях. В древности люди племени аргу впервые случили своих кобылиц с дикими горными лошадьми и получили породу небесных коней – быстрых тонконогих скакунов. Оттого эти кони и называются аргамаки – лошади аргу.

Кенгаш согласился назначить Кундузбека, Сиртланбека, второго сына Модтая Карчигайбека и четырех беков денар туменагами еще не собранного войска. Его предводитель Нишан, а также Чагрибек, Кундузбек и Карчигайбек сразу же после кенгаша отправились во главе собранных за день немногочисленных чакиров к перевалу Кугарт и на селатскую дорогу. Остальные туменаги должны были прибыть туда, собрав хоть по две тысячи чакиров. Вся Давань лихорадочно готовилась остановить шэнбинов в кенте Ю либо за перевалом Кугарт, на реке Йенчу Огоз, сделать все, чтобы не допустить врага к Эрши.

* * *

Предводитель войска Нишан двинулся по главной кугартской дороге, откуда могли прибыть ханьцы, захватившие кент Ю. Вместе с ним ехал Кундузбек. Чагрибек со своим братом Карчигайбеком во главе двух тысяч чакиров направились через Селат в сторону Айтал-Алайкуля. К ним присоединилась тысяча чакиров бека Селата. Чагрибек должен был добраться до самого Алайкуля, что на границе владения Кашгар. Однако он считал, что враг пойдет только по кугартской дороге, наиболее близкой и удобной. Поэтому он на всякий случай послал одну тысячу на границу, а сам с двумя тысячами чакиров остановился около Селата. Это позволяло в случае необходимости быстро перейти по горным тропам на кугартскую дорогу выше кента Шихит и вступить в бой с врагом. Получая указания от Питана, Чагрибек не возражал, считая, что тот просто не знает тонкостей военного дела. А с предводителем войска препираться не положено. Чагрибеку и в голову не приходила мысль о том, что Нишан сознательно отсылает его подальше от себя, чтобы обречь чакиров его отряда на бездействие.

Нишану не нужен был перевес в войске над ханьцами. Если чакиры разгонят шэнбинов, думал он, то все даваньцы будут прославлять его имя, но судьба его от этого не изменится: Мугува по-прежнему будет сидеть на троне, гордясь своим младшим братом, а Нишану останется только ждать смерти ихшида… Но нельзя допустить и полной победы шэнбинов над войском Нишана. Тогда они вообще не станут считаться с ним, возведут на трон кого-нибудь из беков. Значит, надо вести бой так, чтобы шэнбины с трудом одержали верх и сами пожелали заключить мир. Только тогда он сможет сесть на трон! После этого он отдаст им сколько угодно аргамаков и все, чего они захотят. Он признает верховную власть Сына Неба и по-хорошему распрощается с шэнбинами! Пусть ханьский повелитель считает его своим сыном, что в этом плохого? Но почему от ханьских доброжелателей нет ни какой тайной вести для него? И этот чинжин-перебежчик, которого он взял к себе в услужение, молчит. А ведь Нишан давно знает, что он связной и тайный лазутчик чинжинов. Надо действовать самому, разузнать их намерения…

Нишан вызвал своего «верного слугу» и повелительным тоном произнес:

– Пойдешь к своим и узнаешь обо всем!

Ночью ханец в сопровождении двух доверенных чакиров тайком направился в сторону кента Ю. Через неделю он один, уже без чакиров, так же тайно вернулся в юрту Нишана.

– Говори! – нетерпеливо потребовал Нишан.

– Шэнбины будут зимовать там. Сюда они прибудут весной. Во главе войска стоит цзянцзюнь Ли Гуан-ли.

– Еще что?

– Шэнбинам не хватает пищи. – Хитрый ханец решил, что можно не скрывать правды. Все равно об этом и без него скоро все узнают. А Нишан может потерять доверие к его словам.

– Много ли шэнбинов?

– Очень много. Оттого и недостает продовольствия. – Лазутчик не стал говорить, что после сечи уцелела лишь половина шэнбинов.

Такая весть устраивала Нишана. Шэнбинов много, но им не хватает пищи! Значит, с ними можно договориться…

– Где те чакиры, что шли с тобой?

– Они отравились. Съели что-то…

– Ты поступил умно. Иди отдохни.

– Это еще не все.

– Что еще?

– Вот, это вам!

Лазутчик держал в руке маленький свиток. Развернув лоскут шелка с иероглифами, он передал его Нишану.

– Что это?

– Это ярлык. Трон Давани передается вам. Ярлык начертан Цзянцзюнем Ли Гуан-ли от имени Сына Неба!

Нишан жадно посмотрел на иероглифы, еще и еще раз пробежал главами по кривым, причудливым знакам и поспешно, как будто опасаясь кого-то, спрятал ярлык за пазуху. Предводитель войска не сознавал, что в этот миг он окончательно стал предателем, заклятым врагом своего народа. Свой гнусный поступок он оценивал как ловкий шаг, благодаря которому он, будущий законный ихшид, заручился расположением самого Сына Неба.

Если бы во главе войска Давани стоял не продажный изменник, Нишан, а честный, преданный родине человек, он мог бы выведать у лазутчика, в каком состоянии находилось вражеское войско. Со свежими, хорошо вооруженными чакирами не так уж трудно было бы разгромить поредевшее войско усталых, полуголодных, мерзнущих шэнбинов и поумерить аппетит Сына Неба на чужие земли…

Через посланного в Эрши гонца Нишан убеждал Мугуву в том, что именно присутствие его войска вынуждает шэнбинов зимовать в Ю. Немедленное сражение невыгодно даваньцам. К чему лишние жертвы? Ранней весной изголодавшихся за зиму шэнбинов можно будет встретить на берегах реки Йенчу Огоз и потопить в ней.

Глава пятнадцатая

И СМЕХ – ПРИЗНАК ГНЕВА

Проходили дни. Юлбарсбилка просил, умолял Ботакуз стать его женой, убеждал, что другого выхода у нее нет, настаивал, чтобы она дала согласие, но не пытался применить силу. Даже не прикоснулся к ней! Ботакуз была довольна, что этот гаогюец оказался, в общем-то, хорошим человеком, по в то же время она удивлялась его нерешительности. Почему он до сих пор не овладел ею силой? А может, он неполноценный мужчина и хочет лишь показать другим, что живет с женщиной? Этой неожиданной догадке Ботакуз так обрадовалась, что даже улыбнулась, и вдруг поняла, что улыбается впервые за все эти долгие, как вечность, дни, с тех пор как въехала в ворота кента Ю месяц тому назад. Ботакуз вспомнила, что тогда дорогой она много смеялась. Муж Камчи развлекал ее разными шутками. Долгий смех ничего хорошего не сулит – не случайно в народе бытует такое поверье! Где он теперь, Камчи? Неужели погиб?

Она сохранит ему верность. Этот гаогюец по воле Ахурамазды оказался ни на что не годный… Ботакуз надо радоваться такому «супружеству». Что было бы с ней, если бы не заступничество Юлбарсбилки!

Ботакуз не раз слышала по ночам плач и мольбы женщин, над которыми измывались шэнбины. Да, Юлбарсбилка говорил ей правду! Без него она давно была бы осквернена и убита и никогда больше не увидела бы ни своих детей, ни родного аула, ни родственников! «А если он все же не такой?» – промелькнуло в голове теперь почему-то совсем не испугавшее ее сомнение.

Начались зимние холода. Отдушина над очагом быстро высасывала все тепло, как только котел снимали с топки. Просидеть ночь напролет в углу или пролежать на краю кошмы стало трудно. В комнате было всего два стеганых одеяла да верхняя одежда – чапан толмача. Кошма уже затвердела, стала холодной.

Однажды вечером завыла сильная вьюга. Порывистый ветер, прорвавшись в хижину через боковой лаз, погасил догоравшую лучинку. В темноте Юлбарсбилка молча протянул руки к плечам Ботакуз, и она не отпрянула от него… С тех пор долгие зимние ночи Ботакуз укорачивала, слушая Юлбарсбилку. Уйгур оказался отличным рассказчиком и много видавшим и знающим человеком. Из его рассказов Ботакуз впервые узнала о ханьцах, хуннах, кянах, народах других земель на восходе солнца, об их обычаях и нравах – о том, например, что ханьцы не пьют молока, у кянов женщины имеют нескольких мужей, а за горой Каракурум живет народ, где царствуют только женщины. От него ей стало известно, что хунны раньше жили на землях, где ныне расселились ханьцы, и многое, многое другое. «Да, недаром дали этому человеку прозвище «билка», – думала Ботакуз.

Толмач же стал считать себя достойным этого прозвища и по другой причине. Ведь он, не торопясь, действуя мудро и осторожно, все же покорил сердце этой своенравной, прыткой, как необъезженный аргамак, даваньской женщины. Молодой, статной, с глазами, как у верблюжонка… Ничего, что она вдова. После войны он заберет к себе ее детей, и от него самого у нее тоже родятся дети. Все уладится, как будто ничего и не было. Ботакуз будет вспоминать о своей жизни с погибшим мужем, как о далеком сне. Со временем его образ потускнеет. А Юлбарсбилка не будет больше одиноким в этом многолюдном, но бессердечном, жестоком мире!

При первых признаках весны, поздно наступающей в горах, шэнбины начали готовиться к походу. Лицо Ботакуз просветлело от мысли, что скоро она сможет увидеть своих детей. И вдруг, вспомнив, что шэнбины пойдут войной на ее родную землю, на ее аул, на родных, она снова помрачнела. Тревога за детей болью отозвалась в сердце.

Юлбарсбилка обычно пропадал целыми днями и, вернувшись к вечеру, говорил: «Кругом все обшарили – не нашли ни зерна, ни лошадей!»

Но однажды он пришел в полдень и радостно выложил:

– Шэнбины возвращаются назад, в Хань! Так решил большой совет у цзянцзюня.

– А я? – вырвалось у Ботакуз.

– Куда муж – туда и жена, – самоуверенно ответил главный толмач.

– Нет, нет, я умру, но не пойду! – Губы и руки у Ботакуз дрожали.

– Успокойся. Это же хорошо, что шэнбины уйдут. В Давани будет спокойно, дети твои останутся живы. И ты народишь еще новых детей!

– Ты обманул меня!

– Чтоб обманом взять тебя в жены, я привел целое войско из Хань, так, что ли?! У шэнбинов иссякли силы, они не могут двигаться вперед. Пойдет ли войско в Эрши или вернется назад, осенью не знал даже сам цзянцзюнь! Ты разве хочешь, чтобы шэнбины вошли в Эрши?

– Нет, ничего я не хочу! Я вернусь домой! – Ботакуз, зарыдав, закрыла лицо ладонями.

– Сейчас это невозможно. Тебя не отпустят. Побоятся, что жена главного толмача может выдать их тайны…

Юлбарсбилка ушел по делам в соседний дом, а когда вернулся, дверь была закрыта изнутри.

– Открой! Почему заперлась?

Ответа не последовало. Юлбарсбилка подошел к боковому лазу и, поднявшись на носках, заглянул в полутемную комнату. Ботакуз взбиралась по лесенке на стену. «Что она хочет сделать? Почему не отвечает?» Он вернулся к двери, отступил назад, разбежался и сильным ударом ноги вышиб дверь. Отшвырнув в сторону обломки досок, Юлбарсбилка бросился к Ботакуз. Она уже успела накинуть на шею петлю аркана, перекинутого через балку. Быстро подхватив женщину, Юлбарсбилка освободил ее от петли и осторожно отнес на кошму.

– Зачем ты спас меня?! Не хочу оставаться пленницей!

– Это счастье, что я вовремя подошел! Посидел бы там еще чуточку – потерял бы тебя навсегда! И тут же, на том же аркане, повесился бы!

Юлбарсбилка жадно целовал ее лицо, шею, губы. Ботакуз почувствовала капавшие ей на лицо теплые слезы. То ли оттого, что Ботакуз впервые видела плачущего из-за нее мужчину, то ли от тайной благодарности, в которой она не призналась бы и самой себе, – благодарности за еще раз спасенную жизнь, она тоже заплакала и обняла Юлбарсбилку.

– Не делай больше так! – убеждал ее Юлбарсбилка. – Пока неспокойно на дорогах, пока не ходят караваны, поедем с чинжинами назад. Клянусь, я не обману тебя! Я найду выход, мы с тобой обязательно вернемся в Давань! Посмотри на меня ласково, Ботакуз моя! А глаза твои в самом деле похожи на глаза верблюжонка^[121].

Остатки войска шэнбинов медленно возвращались в Чжунго. Посаженная на еле перебирающего копытами старого осла, Ботакуз, жена главного толмача, следовала за навьюченным на таких же ослов скарбом толмачей. Она теперь во всем полагалась на Юлбарсбилку и беспрекословно подчинялась его воле. Ум ее подсказывал, что надо поступать так, как говорит этот всезнающий, верный, любящий ее, возможно, не меньше, чем Камчи, человек. Но с Камчи она была вольной, гордой, своенравной, как большинство даваньских женщин. А здесь она не узнавала себя. Подавленная, беспомощная, понурая, в постоянном страхе, она заметно увяла и стала казаться старше своих лет.

Из каждых десяти шэнбинов, отправленных в Давань весной прошлого года под реющим флагом Желтого дракона, вернулись обратно только двое. Сильно поредевшее, оборванное воинство остановилось в пограничном городе Дуньхуане. Двигаться дальше, в глубь Чжунго, Ли Гуан-ли, не оправдавший своего титула Эрши цзянцзюня, не осмелился. Отсюда он направил в Чанъань пространное донесение. По всему было видно, что остановка затянется.

Вскоре прошел слух, что цзянцзюнь просит Сына Неба отправить новое войско в Давань. Почти потухший в сердце Ботакуз огонек надежды на возвращение вспыхнул с новой силой. В эти дни она была всецело поглощена думами о себе, о своих детях. Новый поход ханьского войска на Давань означал для нее лишь возможность встретиться со своими детьми. О том, что несет это нашествие ее народу, она вначале как-то не думала. Ботакуз снова начала следить за собой: как и прежде, заплетала мелкими косичками свои черные волосы; лицо посыпала серебряной пудрой – киршаном, который где-то достал проворный Юлбарсбилка. Да, Юлбарсбилка опять оказался прав, он и в самом деле умный человек! Незаметно для себя Ботакуз так привыкла к нему, что начинала тосковать, если он долго не возвращался домой. Любовь ее к Камчи стала тускнеть, образ его стирался в памяти. Но никогда ни на мгновение не ослабевала ее горячая любовь к детям – четырехлетней дочке и трехлетнему сыну!

Однажды Юлбарсбилка повел Ботакуз в гости к своему старому знакомому – кяну. Тот тоже служил у ханьцев толмачом и жил со своими соотечественниками в Дуньхуане. Ботакуз своими глазами увидела женщину, такую же молодую, как она, имеющую трех мужей. С этого вечера Ботакуз считала, что она не такая уж грешница, даже если Камчи жив. Обычай кянов, вначале показавшийся ей отвратительным, заинтересовал Ботакуз. Когда она услышала о нем впервые из уст Юлбарсбилки еще в кенте Ю, то пропустила это мимо ушей, как обычную сказку. Но оказывается, он и тут говорил ей правду! Ботакуз начала искать в нем черты сходства с Камчи; ей казалось, что он так же строен, так же силен, как Камчи… Она вспомнила, как поразило ее сходство мужа с Бургутом, они были как близнецы. Юлбарсбилка говорит все время правду, никогда не обманывает – и в этом он похож на Камчи! А Бургут разве говорил неправду? Юлбарсбилка постарше, но зато знает он куда больше, чем Камчи, возможно, и больше Бургута! Если был бы жив Камчи и у них тоже был бы такой обычай, она жила бы и с Камчи, и с Юлбарсбилкой, и с Бургутом! Ой! О чем она думает? До чего она дошла? Видимо, мужчины правы, когда говорят, что неверность у женщины в крови. Она просто бесстыжая! Если бы Камчи был жив, она вернулась бы к нему! А Юлбарсбилка? Куда денется тогда этот одинокий, уже ставший ей близким человек? Ведь у него, кроме нее, нет никого на свете! Мысли Ботакуз запутались, затуманились. Бросившись на кошму, она зарыдала.

* * *

«Значит, – негромко читал чэнсян Гун-сунь Хэ последние слова послания Ли Гуан-ли, – шэнбииы больше гибнут от голода, чем в бою. Немногочисленное войско не может покорить Давань!»

У-ди, сидевший до сих пор неподвижно, даже не мигая, вдруг издал не то хрип, не то стон. Удивленный Гун-сунь Хэ лишь на миг взглянул на него и тут же снова опустил глаза. У-ди приподнимал подбородок, силясь подавить ком, подступающий к горлу, и стараясь сохранить на лице улыбку. Он хотел, чтобы его чэнсян Гун-сунь Хэ подумал, что Сын Неба смеется над незадачливостью Ли Гуан-ли. Но У-ди не удалось скрыть от зорких глаз и проницательного ума Гун-сунь Хэ свое душевное состояние. Чэнсян впервые видел Сына Неба в таком смятении. Куда девалась покоряющая всех невозмутимость… Гун-сунь Хэ не знал, что это уже третий приступ нервного потрясения у повелителя. Первый раз нечто подобное произошло, когда тот же неудачник Ли Гуан-ли попал в окружение в отрогах Хингана и был наголову разбит хуннами. Второй раз такое случилось летом этого года при известии о пленении двадцатитысячной конницы под предводительством Чжао По-ну. Этот легкомысленный полководец, не разведав сил противника, слишком далеко углубился в земли хуннов и тоже попал в окружение. Из его войска не вернулся ни один человек. Вот к чему привела излишняя самоуверенность! Стоило похвалить Чжао По-ну, происвоить ему звание сюньцзянцзюня за покорение Лоулани и Гуши, как он сразу же потерял голову. А теперь этот шалопай Ли Гуан-ли, вместо того чтобы пригнать из покоренной Давани косяки аргамаков, шлет из Дуньхуана длинные послания…