Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
С такими думами Тохтар вернулся к своему семейному очагу. Старуха мать дремала, прислонившись головой к стене. Жена готовила похлебку в бронзовом котле с обломанными краями. Отблеск слабого пламени отражался на лицах сидящих на соломе детей – трехлетней дочки и годовалого сына. Тохтар приласкал их и осторожно сказал матери и жене о том, что завтра с утра ему предстоит выйти за стену и вступить в неравный бой с чинжинами на открытом поле.
– Почему ты? – Спросила мать, забыв обо всем.
– Как почему? Я мерген!
– Разве нет других мергенов? – спрашивала она, уже плача и не отдавая себе отчета в своих словах.
– Есть… И они пойдут со мной!
– И я хочу умереть с вами! – заплакала жена.
– Нет, ни в коем случае! – резко воскликнул Тохтар. – Я же иду сражаться… погибну… чтобы род мой, мои дети были живы… чтобы ты вырастила их!
– На кого ты бросаешь старую мать?
– Я должен биться, чтобы ваши кости, мама, не остались под копытами коней шэнбинов… чтобы их мечи не срезали косы Чолпаной…
– Без тебя мне все равно не жить, сынок!
– А ты, Чолпаной, молода и красива! Ты должна жить! Ты должна жить ради детей, чтоб не иссяк мой род! Но… я это знаю… тебе потом… нужно выйти… замуж… – Тохтар не смог сдержаться – голос его задрожал, на глазах показались слезы. – Но чтобы дети мои не остались за порогом… твоего нового… Что я говорю?! Я верю в твою любовь к нашим детям!
– Другому достанется только мой труп. – Чолпаной, всхлипывавшая до сих пор, разрыдалась, проклиная чинжинов…
На рассвете Тохтар пошел на кладбище. Там он встретил многих из чакиров, побывавших вчера вместе с ним в Арке, у ихшида. Значит, и они пришли проститься с прахом отцов и дедов. Каждый из них спустился в свой семейный астадан. Тохтар подошел к крайней нише.
– Отец мой! – начал он охрипшим голосом. – Ты слышишь меня? Душа моя скоро будет возле твоей души! По кости мои не лягут возле твоих костей! Их растопчут, смешают со священной землей эти нечистые чинжины. Но зато я поломаю хребет десяткам, сотням чинжинов! Я клянусь сделать это!
Тохтар чувствовал себя постаревшим на десять лет. Глаза его стали сухими, сердце словно окаменело. Он выполз на четвереньках из узкого прохода астадана и направился к семье. По пути ему в голову пришла Новая мысль: пожертвовав собой в ожесточенной схватке, он не только спасет свой род, но и приготовит место на небе для матери, жены и детей, когда души их расстанутся с телом. Да, судьба возложила на него тяжкое бремя…
Чолпаной, проливая слезы, приготовила утреннюю скудную трапезу. Дети уже проснулись и жевали черствые ломти лепешки. Тохтар сел между матерью и женой, а детей взял на колени.
– Ешь получше, сынок, тебе нужна будет сила! – сказала мать, сумевшая к утру взять себя в руки. Тохтар изо всех сил старался есть. Дети просили еще, и Тохтар отломил им по куску от своей лепешки. Наступило страшное молчание. Все трое взрослых думали о том, что это последний их завтрак вместе и больше никогда этого не будет, никогда! Никто из них не решался проронить хоть слово, чтобы не вызвать взрыва рыданий.
– Папочка! Ты вечером принесешь мне красные яблочки? – шепелявя, спросила девочка. Чолпаной, обняв мужа за шею, горько зарыдала. Всхлипнула и мать, вконец обессилевшая от слез и бессонницы. Заплакали испуганные дети, и Тохтар, на миг забыв обо всем том, что его одухотворяло и придавало ему смелость, тоже заплакал беззвучным мужским плачем. Пора было идти. По обычаю даваньцев, Тохтар влил свою слюну в рот сына, чтобы тот не скучал по нему. Чолпаной рухнула в ноги мужу и обхватила их руками; девочка бросилась к Чолпаной. Тохтар растерялся, не зная, что делать. Наконец он поднял жену, взяв на руки детей, насильно втолкнул их в ее объятия и поспешно пошел к двери.
– А со мной? – услышал он голос матери. Тохтар остановился, но не решался повернуться: боялся, что не устоит на ногах, упадет. Мать сама подошла, обняла и поцеловала его. Чолпаной сидела на земле, крепко прижимая к сердцу сына, очень похожего на отца, живую частицу мужа…
Тохтар шел в сторону боковых ворот, откуда должен был выйти отряд. Теперь, когда прощание с семьей было позади, в душе его с каждым новым шагом росли гнев и ненависть. Что нужно от нас этим проклятым чинжинам? Что им не хватало у себя дома? Жаль, но другого выхода нет! Если его смерть неминуема, то она будет стоить врагу десятков, сотен жизней!
* * *
Когда солнце наполовину показалось из-за горы, на крыше Арка взревели карнаи. Тут же распахнулись главные ворота внутреннего кента и оттуда выползли два бревенчатых сооружения, похожих на домики. Они двинулись в сторону кольца шэнбинов по улочкам и площадям, очищенным самими чинжинами от завалов кирпичей и обгорелых бревен, чтобы было удобнее приблизиться к осажденному внутреннему кенту. Меткие стрелы даваньцев вылетали из щелей между бревнами и валили шэнбинов, приближавшихся к ползущим домикам.
Далеко за окружением шэнбинов, на крутой террасе горы Улугтаг, раздались ответные звуки карнаев. Это откликались отряды, подъехавшие на подмогу осажденному Эрши из заходных кентов и депар – Кувы, Мугуглана, Канда, Гесая… Со стороны гор в нескольких местах поднялись облака густой пыли. Это, стреляя на скаку из луков, мчались чакиры.
Привычные для даваньцев звуки карнаев никогда, возможно, со времени их изобретения, не вызывали у них такой радости, как сегодня, не поднимали так их дух! Звуки эти словно вырывались из глубины сердец даваньцев и возмещались эхом со стороны исполинских горных вершин. Рев этот пробудил и поднял на ноги всех в осажденном кенте. Не только бойцы-чакиры, но и старики и старухи, даже больные – все почувствовали себя сильнее, бодрее, увереннее. Те же стены и башни сейчас показались людям прочнее, чем вчера и чем когда бы то ни было!
Ползучие деревянные домики то отходили назад под натиском шэнбинов, то вновь приближались к их кольцу, сея ужас и смерть. Стрелы обычных луков и самострелов не могли пробить толстые нетесаные бревна. Кое-кому из шэнбинов удалось подобраться совсем близко к домикам, но что толку? Ни меч, ни кинжал, ни топор не брали их. Чинжины поняли, что, двигаясь то вперед, то назад, эти домики хотят заманить их поближе, но избегают плотного окружения. Почему они боятся близко подходить к кольцу? Пристально наблюдал за поведением этих необычных ползучих сооружений, чинжины обнаружили, что крыш у них, оказывается, нет. Плотные толпы шэнбинов, защищаясь щитами и латами, не обращая внимания на потери, окружили оба домика, стараясь взобраться наверх.
– Тохтар! Бросьте теперь луки! Бейте копьями! – послышался голос десятника среди иноязычных криков.
– Они уже лезут под арбу! – крикнул кто-то из даваньцев.
– Пусть лезут! Бейте их! – охрипшим голосом приказал десятник.
Чинжины кричали все громче и громче. Тохтар распорол живот чинжину, бросившемуся на него через край бревенчатой обшивки, но тут же сам получил удар в грудь. Несколько шэнбинов пиками выломали первое бревно…
– Великий Ахурамазда! Сохрани детей моих, род мой!.. – угасал голос Тохтара.
Когда шэнбины полностью распороли обшивку домиков, в каждом из них лежали трупы десяти даваньцев. «Неужели всего лишь два десятка даваньцев уничтожили две с лишним сотни ханьцев?» – изумленно разводили руками ханьские предводители.
Чакиры, нападавшие с внешней стороны кольца шэнбинов, ограничились летучими боями. На быстрых аргамаках они мчались рассыпной толпой на шэнбинов и, выстрелив из луков, тут же возвращались, а гнавшихся за ними скашивали меткими стрелами, обернувшись назад. Пока вели бой ползучие деревянные домики, отряды всадников дважды повторили нападение. Шэнбины, помня недавний горький опыт, не осмеливались долго преследовать их. Хотя сегодняшняя сеча не могла сильно потревожить врага, но она показала ханьским военачальникам, что даваньцы не считают свое положение безнадежным, более того, они намерены взять шэнбинов в тиски, зажав изнутри и извне! Впервые с начала осады сеча была начата даваньцами, а ведь, по мнению знатоков военного искусства, инициатива в бою – залог победы!
После боя цзянцзюнь Ли Гуан-ли вместе с Чжао Ши-чэном, Ван Коем, Ли Чи и сяовэями осмотрел обломки ползучих домиков. Оказалось, что это обычная даваньская арба на двух больших колесах, обшитая толстыми бревнами. Арба стала настолько тяжелой, что даже конь, ловко запряженный внутри, еле-еле ее тянул, оттого она и двигалась так медленно. Местами были сделаны прорези, которыми, как и образовавшимися при обшивке щелями, пользовались для обозрения и стрельбы из лука. Ханьских предводителей поразило другое – то, что совсем нехитрое приспособление даваньцы использовали очень умело и при его помощи уничтожили более двухсот шэнбинов!
– Вещь простая, но над ней пришлось поломать голову! – выразил общее удивление Чжао Ши-чэн.
– Ни сюнну, ни юечжи, ни усуни не знали о таких передвижных домиках! – сказал Ван Кой.
– И никто другой! – добавил Ли Чи.
Только Ли Гуан-ли молчал. Его мысль намного опережала соображения растерявшихся предводителей. Известно, что у других народов подобные приспособления не встречались. Но почему другие не додумались до такой простой, по дельной вещи? «У кочевников, – рассуждал цзянцзюнь, – эти повозки не могли бы передвигаться быстро, на них невозможно гнаться за конным врагом или ускользнуть от него!»
– Эти обшитые арбы годятся только для тех, кто оказался в осаде, – с еле заметной досадой в голосе сказал Ли Гуан-ли, вернувшись в свой шестнадцатистворчатый высокий шатер, сшитый из желтого с синим отливом шелка.
Отпустив предводителей, цзянцзюнь продолжал размышлять о ползучих домиках даваньцев. Ведь не только кочевники, но и ханьцы не изобрели такого приспособления! Кто-кто, а Ли Гуан-ли хорошо знал историю войн в Поднебесной. Мало, что ли, было осад городов в самом Чжунго? И во времена Чжаньго – воюющих царств – даже сильнейшим из них не удалось додуматься до этого! Значит, даваньцы превосходят ханьцев не только в искусстве конного боя, но отчасти и в изобретательности… Цзянцзюнь начал понимать, что он имеет дело с врагом не столь уж наивным, как ему казалось раньше.
Мысли Ли Гуан-ли обратились к боевым колесницам, когда-то бывшим на вооружении у ханьцев. В уме он перебирал подробности военной реформы, проведенной Шан Яном еще в период царства, а не империи Цинь, когда на троне сидел ван Сяо Гун[136]. Тогда циньское войско было перевооружено и реорганизовано. В его состав были включены конные шэнбины. Бронзовое оружие постепенно стало заменяться железным. Вместо прежних длинных одеяний шэнбины стали носить короткие, как у кочевников, удобные для боя куртки. Войско было разделено по образцу тех же кочевников на пятерки и десятки. Шэнбины, струсившие в бою, стали наказываться. После этой реформы войско циньского царства стало сильнее войск остальных ванов. Вот эта-то военная сила и превратила Цинь из царства в империю. Но все ли в реформе Шан Яна было правильно? Почему Шан Ян исключил из войска боевые колесницы, составлявшие костяк военной силы наследственной аристократии? Да, это была ошибка Шан Яна, недостаток его реформы!.. Но к чему сейчас эти отвлеченные рассуждения? Что надо делать, когда снова выйдут из города эти проклятые ползучие арбы, закрытые толстыми бревнами? Ни железные мечи, изготовленные самыми именитыми оружейниками Чанъани, ни копья не одолевают их! Даже стрела самострела, гроза любых доспехов, не может пробить бревна. Неужели всякий раз за каждого убитого даваньца платить десятью, двадцатью шэнбинами?! И нет другого выхода? Знаток военного искусства, опытный полководец Ли Гуан-ли ломал голову, мучился, не находя действенной меры против простого, но удивительно боеспособного изобретения даваньцев.
В то самое время, когда предводители ханьского войска осматривали обломки ползучих домиков, их видел наблюдавший за боем со стены ихшид Давани Модтай со своей свитой.
– Да, они явно поражены, – сказал Модтай.
– Еще бы! Такое видят впервые, – заметил Чагрибек.
– Позвать в Арк этих кузнецов! – распорядился Модтай и принялся спускаться со стены. Свита последовала за ним.
– Где ты научился мастерить такие арбы? – спросил Модтай вошедшего кузнеца Оробаза.
– Точно таких я не видел нигде, – отвечал Оробаз, поклонившись до земли и снова выпрямившись. – Зато я много раз рассматривал боевые колесницы персидских царей у себя на родине, в Парфиане. Мы с отцом прикрепляли к ним длинные клинки. Но те были двуколки, совершенно открытые.
– Фарсы[137] много раз пускали эти колесницы против юнан, – заметил предводитель Чагрибек.
– Такие колесницы первыми изобрели наши бактрийцы. Они пустили их в бой против фарсов, а те переняли их, – сказал заутар.
Беки удивленно посмотрели на него: святой славился как знаток истории, но никто не предполагал, что он так хорошо разбирается в вооружении разных народов.
– Когда фарсы осаждали города, – продолжал Оробаз, – они строили высокие башни из бревен и камыша. Поставив на колеса, их близко подвозили к стенам и оттуда осыпали стрелами защитников города. Все это я слыхал от бывалых людей.
– Совершенно верно! – одобрил заутар слова раба-кузнеца.
– Почему не обшить бревнами ваши высокие двухколесные арбы, подумал я, – заключил Оробаз. – Туранбалга поддержал меня. Вот мы вместе с уста Джувдаром и сделали те две арбы.
– Нет ничего совершенно нового под солнцем! – с внутренним удовлетворением произнес заутар. – Но из двух имеющихся сотворить третье дано не каждому!
Глава вторая
ЗАБРОШЕННОЕ СЕЛО
– Не надо забывать: три раза в день требуют пищи и все дармоеды, волочащиеся в обозе! Завтра же отослать половину из них домой! Нам нужно избавиться от лишних ртов! По окрестным селам надо посылать людей без завтрака: натощак они будут лучше вынюхивать зарытое зерно! Пусть каждый добывает пропитание себе сам. В Давани арыки полны лягушек и змей! В зарослях гниют дикие фрукты!
Предводителям, сидящим на совете у Ли Гуан-ли, стало ясно, что цзянцзюнь решил продолжать осаду Эрши.
– Наверное, будем зимовать в Давани! – шепнул сяовэй идущему рядом с ним другому сяовэю, удаляясь от узорчатого огромного шатра цзянцзюня.
– Да, он же не может возвратиться в Поднебесную, не взяв Эрши, – сказал тот. – Приходится оправдывать титул Эрши цзянцзюня!
– Ты прав. Сын Неба еле простил неудачу прошлого похода. А если и на этот раз вернемся с позором? Да он повесит всех нас поголовно!
– Ни за что не простит! Тогда нас было всего шесть тысяч, а теперь выехало из Дуньхуана шестьдесят тысяч одних шэнбинов! С обозом около ста тысяч…
– Да, выехало… А сколько осталось? Говорят, не более сорока тысяч! И то считая тех, кто осаждает сейчас проклятый кент Ю. Неужели мы потеряли двадцать тысяч человек?! А что приобрели? Эрши по-прежнему не взят. С заходных кентов подходят все новые и новые сотни, а возможно, и тысячи чакиров! Кто знает, сколько их? Они скрываются в камышах и горных ущельях.
– В том-то и дело. Цзянцзюнь, видимо, решил взять эршийцев измором. А для покорения их заходных кентов тоже нужны шэнбины!
– Когда Чжао Ши-чэн сказал, что надо снимать одежду со всех убитых – и с шэнбинов, и с чакиров, у меня сомнений не осталось: будем зимовать в Давани!
– Верно, дело клонится к этому.
Подойдя к кольцу окружения, каждый из собеседников свернул к своей тысяче. Им нужно было выделить по сотне шэнбинов, чтобы завтра отправить на обыск окрестных сел.
* * *
К полудню отряд шэнбинов вошел в заброшенное село. По всему было видно, что сюда еще не ступала нога ханьца. Селение это стояло островком в камышовых зарослях на берегу Карадарьи.
– Ань-ин, Ань-ши, Жэн Чэ! Давайте зайдем в этот двор, – охрипшим голосом позвал десятник своих.
Шестеро из семи шэнбинов, оставшихся у десятника, держа коней за поводья, прошли через низкие ворота, прикрепленные к дувалу – глинобитному забору. Проходя через них, Жэн Чэ хлестнул своего коня плетью. Рванувшись, конь задел верхнюю перекладину ворот и сбросил ее. Во дворе росло несколько фруктовых деревьев и виноград. Привязав коней к деревьям, шэнбины принялись обыскивать глинобитные домишки, сарай и конюшню. Возле маленького арыка, протекавшего через двор, под сенью громадного карагача, находилась большая супа – земляной помост. Потеряв в конце концов всякую надежду найти зерно, чинжины собрались у супы. Десятник разлегся на ней.
– Не далеко ли забрались мы в камыши? – сказал Аньши Ань-ину.
– Трус ты! – упрекнул его десятник. – Отряды всадников налетают со стороны Кувы. Мы же находимся к восходу от Эрши, с противоположной стороны.
Ань-ши умолк. Жэн Чэ начал ругаться:
– Зачем эти деревья посадили, когда они не дают плодов? Какой горький виноград!
– Это ранние яблони. Плоды их давно созрели. Виноград же еще не поспел, – сказал Ань-ши.
Со злости Жэн Чэ начал бить палкой по зеленым гроздьям. Неспелый виноград рассыпался по земле.
– Ослепнешь, Жэн Чэ! – вырвалось у Ань-ши.
– Не боюсь! Займись своим делом, «негодяй»!
– «Негодяй» ты, а я нунфу!
– Перестаньте, а не то спущу шкуру с вас обоих! – прикрикнул десятник. – А ты, Жэн Чэ, помни, что тебе достанется больше!
– Знаю! Ношу проклятую красную одежду, а у Ань-ши бурая. У меня вокруг глаз зеленая черта, я ту-ну, а он свободный шэнбин. Нас, ту-ну, в твоем десятке трое, и все мы понимаем свое положение!
– Когда мне дали вас, то сказали, что бывшие бродяги – хорошие ищейки. А вы ничего не можете найти!
– У десятников нюх тоже неплохой!
– Отрежут тебе когда-нибудь язык, Жэн Чэ!
– …И бросят собакам на моих же глазах… Хорошо, что это не во власти десятников!
– Лень мне подниматься, а то…
– Десятник у нас добрый, понимает шутки. Вот и забавляю его.
Пререкания между десятником и Жэн Чэ оборвались, и Ань-ши облегченно вздохнул.
– Ты не обижайся, Жэн Чэ, – начал он. – Когда ты безобразничал… извини, когда ты стал сбивать еще зеленый виноград, я не выдержал. Я же тебе говорю: я нунфу. Всю жизнь я выращивал фрукты, сеял рис, пшеницу, сажал капусту. Меня знают в нашем селе как неплохого садовода. Рядом с хижиной есть немного земли. Жена осталась там с тремя детьми. Ох, как я соскучился! Не случилось ли чего-нибудь с ними?!
Ань-ши стал рассказывать о своих детях, об односельчанах, стараясь не упускать ничего, даже скучных, никому не нужных, но дорогих ему мелочей. Он несколько раз повторил, что ему идет двадцать восьмой год, лет восемь назад он впервые был взят в войско и нес службу два года на границе с хуннами, а на этот раз его, как опытного шэнбина, послали сюда, в Давань. Когда он заговорил о своем небольшом хозяйстве, его стали слушать внимательнее. Он утверждал, что налоги уплачивать нунфу выгоднее частью урожая, а не деньгами: «Деньги вещь скользкая. Удержать их трудно. Когда придет сборщик налогов, их у тебя не будет. Получишь по спине несколько плетей, и ноги сами поведут тебя к ростовщику. А хвост у долга растет быстро».
– Точно! – кивнул ему другой свободный шэнбин. – Чтобы ростовщик дал тебе отсрочку, будешь работать на него, а на свой огород не останется времени. Потом кого-нибудь из детей отдашь за разросшиеся долги или сам пойдешь в рабство! Младший мой брат нынче на кого-то гнет спину, если он жив еще.
– Мои дела, оказывается, лучше ваших! – вмешался в разговор Шэн Чэ. – Я давно избавлен от подобных никчемных забот! Дед моего отца еще при Цинь Ши хуанди был осужден. Он, оказывается, когда надоело платить, прикончил заимодавца. Его кости лежат где-то под Чанчэном. За это преступление три поколения его потомков были обращены в рабов. Меня этот приговор уже не коснулся. Но что толку? У меня не было ни земли, ни дома, ни денег! Бродил всюду, клянчил, нищенствовал, воровал… Однажды, очень голодный, отправился на промысел. Если бы ничего не удалось найти, убил бы самого себя, так поклялся. Но все вышло удачно. Под вечер по дороге шла девчонка. У нее в руках был небольшой сверток. Я пустился ей вслед. В ближайшем же кустарнике я быстренько заткнул ей рот и отволок вниз, в овраг. Там я съел сушеный рис, который был в свертке, и изнасиловал ее. В это время по дороге над оврагом проходили люди. Чтобы они не заметили нас, я крепко зажал ей рот, а другой рукой вцепился в горло. Когда люди прошли, я отпустил ее. Но девчонка уже не дышала.
– Ты, оказывается, и в самом деле негодяй! – гневно произнес Ань-ши.
– Сам же признается, что он потомственный преступник, – сказал Ань-ин.
– А ты сам, Ань-ин, тоже в красном отрепье, и вокруг твоих глаз такая же зеленая черта!
– Верно. Но с таким, как ты, и на небо не пойду, даже если там будут рисовые рощи и винные пруды!
– Кто тебе сказал, что рабов туда примут?! Лучше послушай, что было дальше. Я удрал в другие края. Хорошо, что так велика Поднебесная! Но плохо то, что как раз в это время Сын Неба издал закон превращать в ту-ну бездомных бродяг. Труд ту-ну был для меня невыносим, ведь я никогда раньте не работал. Много раз я бежал от надзирателей, где только не был! Даже проник в сад самого Сына Неба!..
– Все знают об этом. Не хвастайся! – прикрикнул десятник.
– Знаю, это тебе не по нраву. Но Сын Неба сам велел послать меня сюда. Я был в Давани и раньше, поэтому я хорошо знаю их дороги и меня часто берут проводником.
– Вот неисправимый хвастун!
– Почему же не похвастаться, если я нашел путь спасения от рабства? Молодых и сильных ту-ну подбирали, чтобы послать в страны захода, и сказали: если будете хорошо воевать, по возвращении получите… свободу… Да я и без этого обещания с удовольствием приехал бы сюда. Это лучше, чем трудиться под плетью надзирателей. А грабить и убивать мне не в новость!
– Ты, Жэн Чэ, говоришь правду, – задумчиво сказал Ань-ин. – У тебя нет другого ремесла. Но удивительно другое: там за грабеж, насилие, убийство превращают в ту-ну, а здесь за эти же «заслуги» освобождают…
– Ты, Ань-ин, вечно говоришь что-то заумное! Незачем думать! Делай, что велят – и все!
– Как это незачем думать? – вдруг вскипел десятник.
Он так возмутился, что поднялся с супы, на которой лежал, и сел, поджав ноги.
– День и ночь не могу отогнать гнетущие мысли, – пожаловался десятник.
– У кого их нет?.. – сочувственно кивнул Ань-ин.
– Таких, как у меня, ни у кого из вас нет!
– А что такое? – спросил Ань-ши.
– После того как начали собирать подушный налог не до пятидесяти шести лет, как прежде, а до восьмидесяти, – с каким-то болезненным облегчением заговорил десятник, – в нашем селе несколько человек тайком убили своих престарелых родителей. Сосед мой средь бела дня прикончил своего семидесятилетнего отца, ударив его сзади булыжником по голове. Я зашел к нему за серпом и нечаянно застал это… Он даже не догадался закрыть дверь… Изо рта и носа старика текла черная кровь. По моему телу пробежали мурашки. В предсмертных судорогах старик, видимо не понимая, что случилось, звал на помощь сына. Мой сосед онемел. Старик наконец затих, и сын сел возле него, заплакал. Когда мы оба были детьми, его отец, тогда еще молодой, ласкал и меня вместе с ним. Мы не могли достать с дерева яблоко, и он сажал нас по очереди себе на плечи. Вспомнив это, я тоже заплакал. Я поклялся никогда не совершать подобного греха. Прошел год. Этот проклятый подушный налог увеличился еще в полтора раза, и меня начало томить смутное желание: скончался бы отец поскорее! Но отец, несмотря на преклонный возраст, копался в огороде, делал мелкую домашнюю работу и не собирался облегчить мне уплату налога. Однажды я прикинул, что, если отец проживет еще года два, мне придется стать рабом за долги. Что тогда будет с двумя моими малолетними детьми, женой, да и с самим отцом? «Не один я поступаю так!» – подумал я после того, как сборщики налогов пригрозили, что отберут хижину или землю – кормилицу всех нас. Все же я не решался ударить отца по голове. Ночью, когда он спал, мы с женой вывели детей во дворик. Я потихонечку связал отцу арканом руки и ноги, принес в хижину мокрую солому и поджег ее. Дым наполнил домик, я закрыл лаз и накрепко запер дверь. Когда на рассвете я зашел в хижину, отец уже не дышал. Лежал он как спящий. «Хорошо, что я не пролил его кровь», – шепотом сказал я жене. «Ну а это? Разве это не одно и то же? Ты – отцеубийца!» – говорил мне внутренний голос. Я вдруг закричал, бросился к трупу отца, рыдал… Никто не спросил меня, отчего он умер. А теперь каждую ночь я вижу его во сне. Он уводит меня с собой куда-то, и иногда я проваливаюсь в бездонную черную пропасть… Толкователи сновидений говорят, что скоро и моя душа должна попасть в подземное царство желтых источников, где обитает душа отца. Жаль, что тело мое будет лежать в чужой земле, а возможно, его съедят собаки даваньцев. Ах, если бы меня похоронили возле отца… Но отцеубийце разве суждено быть удостоенным такой чести?
Десятник еле выговорил последние слова. Из его глаз неудержимо текли слезы. И свободные шэнбины, и воины-рабы в красных выцветших кафтанах, прозванные «негодяями», сидели задумчиво, угрюмо. Даже Жэн Чэ, считавший, что незачем думать, сосредоточенно уставился в землю. Каждый перебирал в памяти подобные же случаи…
– Говорят, Сын Неба приказал увеличить налоги, чтобы шэнбинов стало побольше? Правда ли это? – спросил молчавший до этого свободный шэнбин.
Никто не ответил ему.
Молчал и Ань-ин. Ведь он сам – жертва этого проклятого налога. После того как отправленное в Шеньду посольство, к которому он принадлежал, было вынуждено вернуться из Куньмина, он, уже как ту-ну, был вновь послан туда же. Однако на этот раз Сын Неба решил снарядить не посольство, а войско из нескольких десятков тысяч шэнбинов во главе с полководцами Го Чаном и Вэй Гуаном. Войско должно было покорить племена страны Куньмин, открыть путь в Шеньду и двигаться дальше, присоединить к Поднебесной племена и народы, живущие в дебрях южных лесов[138]. Тогда и те страны, к берегам которых иногда подплывали ханьские торговцы из Фаньюя[139], тоже стали бы данниками Хань. Но исполнению замыслов Сына Неба воспрепятствовали все те же варвары!
Ань-ин прошагал этот путь от начала до конца и воочию увидел, как племена и народы отчаянно отстаивали свою свободу и в конце концов остановили искусное ханьское войско! За это время он понемногу научился обдумывать увиденное и услышанное. Многие свободные шэнбины и преступники, «негодяи», не хотели умирать на чужих землях. Их гнали в бой насильно, иногда под плетью. Как и ожидалось, объявили, что Сын Неба откладывает покорение этих стран на будущее! Здесь, в Давани, шэнбины вроде тоже начали вести себя подобным образом. Не таким ли будет конец и этого похода? Но об этом ни слова никому! За одно такое слово могут отрезать язык, вырвать ребро, живьем закопать в землю…
Ругань, топот коней шэнбинов, проезжавших по дороге за забором, напомнили тем, кто изливал свою душу под старым карагачом, что пора и им сесть на коней и присоединиться к своей сотне. Шэнбины направились дальше, в глубь камышей, где должны были быть такие же брошенные села. Здесь добыча была невелика – лишь два-три мешка зерна, в спешке оставленных хозяевами.
Под вечер, когда они возвращались в лагерь, на них неожиданно напали даваньские всадники. Натиск был так силен, что шэнбины врассыпную пустились бежать в сторону Эрши.
На следующий день возле шатра войскового лекаря в ожидании своей очереди собралось около полусотни раненых шэнбинов. Двое из них, видимо приятели, стояли в стороне от других и разговаривали:
– Вчера, оказывается, кроме нас выехали в разные стороны еще две спаренные сотни. Говорят, из шестисот шэнбинов вернулось не более двухсот пятидесяти. И это вместе с ранеными!
– Хуже всего пришлось нам! На обратном пути, как только выехали из последнего села, на нас напали даваньцы на быстрых небесных конях. После небольшой стычки они отступили. Мы начали их преследовать, и вдруг со всех сторон поднялись пламя и дым. Вокруг было топко. Я понял, что мы попали в ловушку. Видимо, и зерно в селах они оставили как приманку. Второй раз я попадаю здесь в такую ловушку. А впервые – еще когда мы шли в Эрши. Я тогда был в передовой тысяче. Возле той речки… как они называют ее?..
– Акбура, кажется.
– Да, возле Акбуры… Там они загнали нас в болото и подожгли камыши. Оба раза мне лишь чудом удалось спастись.
– Те, кто поумнее, не лезут на рожон, а спасают свою жизнь!
– Потише! Нас могут услышать!
– Нынче все так говорят.
– И все же…
– А что было дальше?
– Вчера?
– Да, расскажи о вчерашнем!
– Я быстро слез с коня и кошкой нырнул в камыши. То на карачках, то ползком пробирался обратно. Хорошо, что так сделал. А то бы меня или изжарили, или изрубили. Даваньцев было немного, около сорока, но я еле ускользнул от них. У дороги пасся конь без всадника. Я вскочил на него и пустился вскачь.
– Сорок человек рассеяли наши две сотни!
– Наверное, спаслось из нас не более тридцати – сорока человек. Вот что еще удивительно: эти всадники не воины, а даваньские «негодяи»! Как же они сами называют их?.. «Преграждающие дороги», кажется…
– Разбойниками, что ли?
– Да, примерно так.
– А как ты узнал, что это разбойники?
– По правде говоря, я узнал атамана. В тот раз возле Акбуры я его видел вблизи. Тогда наш толмач был рядом со мной, мы вместе спасались. Он сказал, что сами даваньцы называли его атаманом. И теперь он проехал в камышах мимо меня, совсем рядом. А я от ужаса онемел. Но он смотрел в сторону, туда, где пылали огни.
– Да, нынче герой тот, кто спасет свою жизнь!..
Глава третья
ЛИ ГУАН-ЛИ ЗАДУМЫВАЕТСЯ
День клонился к вечеру. Угрюмые тучи покрывали небо. Становилось душно. У подножия покатого холма, на бугре, невдалеке от своего шатра, сидел на расстеленном коврике Ли Гуан-ли. Возле него никого не было. Поодаль зевали от скуки буцюи. Полководец смотрел на стены осажденного Эрши, на цепи окружающих его шэнбинов и размышлял о том, чем может кончиться война с Даванью. Вот скоро месяц, как шэнбины вступили на эту землю. Но война началась еще в позапрошлом году. За это время Ли Гуан-ли неоднократно сталкивался с даваньцами, мерился с ними силой и успел узнать их.
В прошлый раз кент Ю был взят приступом. Это спасло шэнбинов от голодной смерти. Но даваньцы и тогда показали безмерную храбрость – каждый сваливал четверых-пятерых шэнбинов. К счастью для шэнбинов, защитники этого пограничного кента, затерявшегося среди гор, оказались немногочисленны. Половина шэнбинов, добравшихся до его степ, вошла в него, но была вынуждена, перезимовав, вернуться в Дуньхуан. На этот раз, учитывая уроки прошлого похода, войско лучше снабжено съестными припасами. Если удастся пресечь расточительные траты, против чего он уже начал принимать жесткие меры, то по крайней мере зерна-то им хватит. На этот счет можно быть спокойным. Но не обманчиво ли это спокойствие? Не превратило ли оно предводителей и его самого в тяжелодумов, теряющих ценное время на осаду? Вот до сих пор нет вестей из кента Ю! Видимо, он еще не взят, иначе оттуда немедленно прислали бы гонцов. Эта крохотная крепость связала руки четырем тысячам отменных шэнбинов! А раз так, что удивительного, если около сорока тысяч шэнбинов заняты осадой главного города Давани?! Вначале удалось взять приступом после недолгой осады кенты Селат, Шихит, Дальварзин, Ассака… Даваньцев застали врасплох, и они вначале растерялись. Но очень скоро собрали войско и теперь ожесточенно сопротивляются, укрывшись за высокой стеной своего кента. А ведь у них еще около шестидесяти средних и малых городишек, куда пока не дошли копыта приземистых коней шэнбинов!
