Текст книги "Тень Желтого дракона"
Автор книги: Монап Эгамбердиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
Подоспевшие братья и друзья Чагрибека с ходу накинулись на неизвестного всадника. Тот разом схватил двоих и, оторвав от седла, бросил их на землю. Тем временем Гулчечак снова посадили на ее копя, а Чагрибек подскакал к месту драки. Драчуны остановились.
– Из-за чего петушитесь? – властно спросил Чагрибек.
– Юношам захотелось поразмяться! – с иронией ответил неизвестный.
Чагрибек взглянул на него. Это был молодой богатырь лет двадцати пяти на рослом аргамаке.
– Да, ты догнал невесту чуть раньше меня, – стараясь скрыть досаду, сказал Чагрибек. – Но снял ее с седла я, а не ты!
– Бек! Я хотел лишь испытать свою клячу.
– Не обижай напрасно копя! Твой аргамак чистокровный! Гуляй на свадьбе!
– Спасибо. Так и сделаю.
Первое условие свадебного состязания хотя не бесспорно, но все же было выполнено Чагрибеком. Началось второе испытание. Невеста на скаку, чуть повернувшись назад, пустила стрелу из лука. Чагрибек на лету расщепил ее своей стрелой, соперников не было.
Победа в третьем состязании была особенно приятной. Жених и невеста в сопровождении любопытствующей толпы под галдеж девушек и парней зашли в землянку. Втиснулись туда и несколько ханьцев. Через отдушину снопом падали на землю лучи солнца. Жених, держа невесту за руки, начал перетягивать ее к себе, а та изо всех сил противилась этому. Так они, по обычаю, испытывали силу друг друга. «Невеста сильнее!» – насмешливо кричали девушки. Чагрибек, дав Гулчечак возможность немного посопротивляться, перетянул ее к себе и осторожно повалил на землю. Когда он поцеловал ее в щеку, молодежь с радостными возгласами начала выходить из землянки, наступая друг другу на пятки.
Около дворца на свободной от застройки земле под открытым небом началось ночное веселье. При свете круглых факелов, привязанных к верхним концам вкопанных в землю жердей, били в бубны, пели и танцевали. Гости расположились на больших тахтах с низкими решетчатыми ограждениями, к которым можно было прислониться спиной. Прямо на вертелах подносили жареную баранину. Виноградное вино подавали кому в золотых, кому в медных, а кому в глиняных, особого обжига, кувшинах.
Посол Яо Дин-хань сидел в кругу знатных беков Давани. Он хвалил то виноградное вино, то даваньских аргамаков, но его болтливость и щедро расточаемые приторные улыбки были лишь притворством. Узкие глаза посла цепко схватывали все происходящее на свадьбе. За послом не менее внимательно наблюдал ясаулбеги – начальник отряда ясаулов Кундузбек, высокий, худощавый, чуть прихрамывающий человек лет пятидесяти.
Общий интерес привлекла быстрая пляска двух молодых людей. Они под веселую музыку резко и ритмично взмахивали руками, продвигаясь по кругу мелкими шагами.
– Молодцы гости! – послышались выкрики из толпы.
– Из какого кента Давани эти танцоры? – учтиво спросил Яо Дин-хань сидящего рядом бека.
– Они из Хотана, – ответил Кундузбек, опередив бека.
– Из Юйтяни? Интересно… – пробормотал посол.
– Они бежали сюда в прошлом году, когда ваши шэнбины заняли Хотан, – глядя прямо в глаза Яо Дин-ханю, продолжал Кундузбек. – Вы хорошо знаете, что в Хотане живет родственный нам народ. Мы говорим на одном языке, у нас общие обычаи…
Зазвучавшая песня, сменившая пляску, позволила послу уклониться от ответа. Пользуясь случаем, он поднимал одну чашу вина за другой и, притворившись пьяным или в самом деле опьянев, больше ни о чем не расспрашивал.
На следующий день на том же поле, где проходила погоня за невестой, всадники состязались в схватке за теленка. Эта игра даваньцев и других соседних с ними народов, называемая улаком, живо интересовала ханьцев. Яо Дин-хань слышал о ней еще в Чжунго. Теперь он внимательно смотрел на то, как снаружи в общую давку старались втиснуться другие всадники. Когда одному из них удавалось с большим трудом выхватить из-под копыт лошадей теленка, тут же десятки других всадников пытались отобрать его. В этой толкотне наиболее ловкие всадники на сильных конях привозили теленка к пакке[91] и удостаивались похвалы собравшихся и награды.
Ханьцы смотрели главным образом на коней, оценивали быстроту их бега, силу и ловкость, с которыми они вырывались из толпы. Гнедой конь с белыми отметинами на лбу и чуть выше копыт чаще других привозил теленка к финишу.
Яо Дин-хань заинтересовался этим конем. Он, как и другие послы, приезжавшие прежде в Давань, имел поручение не упускать ни одного случая приобрести небесных коней. Ведь они должны дать потомство для конницы шэнбинов!
Один из сановников Эрши, пузатый, но подвижный Сиртланбек, велел привести к нему хозяина коня.
– Как тебя зовут? – спросил он всадника.
– Камчи.
– Откуда ты?
– С верховьев Тар, за Селатом.
– Продай коня. Мы подарим его послу Хань!
– Бек! Конь этот – мои крылья! Я приведу другого, такого же.
– Хочешь набить цену?
– Нет, бек.
– Все равно отберем! Зря торгуешься!
– Раз так, умру, но не отдам!
– И умрешь, и отдашь! Ступай!
Чтобы показать даваньским бекам, что ханьцы интересуются не только конями, Яо Дин-хань в конце состязания спросил:
– Почему за невестой скачут не все, а в улаке такая большая давка?
– Получше разъясни послу, – сказал Кундузбек толмачу, – в чем смысл наших обычаев. Погоня за невестой – состязание для женщин, чтобы и они хорошо ездили на конях и на скаку метко стреляли по врагу. А улак – это игра в бой. Ведь и в сече всегда толкотня, давка. Чтобы не разучиться биться с врагами, мы и состязаемся в улаке.
Хотя Яо Дин-хань постарался сделать вид, что он признателен за объяснение, лицо его омрачилось. «Улак – это игра в бой… чтобы не разучиться биться с врагами… чтобы и женщины на скаку метко стреляли по врагу…» – неотступно звучали в его ушах суровые слова Кундузбека.
Глава шестая
КАРАВАН МУЛОВ
Когда-то сползавший с хребта островерхий валун застыл на краю пропасти. Между ним и утесом образовался узкий проход. Там дорога делает крутой поворот. Всадник, проходя сквозь эти каменные ворота, не видит другого, едущего за ним.
В лунную ночь по этой дороге шел караван. Когда передние верблюды и мулы прошли через теснину, какой-то неизвестный бесшумно напал в густой тени скалы на охранника, ехавшего на муле в хвосте вереницы вьючных. Напавший швырнул доспехи караульщика в пропасть, а его самого, связав по рукам и ногам, оставил на обочине дороги, заткнув ему тряпкой рот.
Донесшийся сзади легкий шорох заставил насторожиться другого охранника, дремавшего в седле. Оглянувшись, он заметил, что его напарник отстал. Он уже собирался окликнуть своего товарища, но в этот миг ему в лицо полетела попона. Прежде чем он опомнился и, отбросив попону в сторону, потянулся за мечом, неизвестный свалил его с седла. Охранник попытался резким движением освободиться от нападающего, но, не рассчитав, рухнул вниз. Видимо, в момент смертельной схватки он забыл, что находится на краю бездонной пропасти. Его отрывистый крик, утонувший в звоне колокольчиков, услышали лишь рабы, посаженные по двое на верблюдов, лениво шагавших в конце длинной цепи каравана. Что ж, одним охранником стало меньше!
Неизвестный быстро догнал караван. Угрожая мечом, он знаками приказал рабам, сидевшим на последнем верблюде, слезть на землю. Как быть? Если не сойти с седла, этот разбойник убьет их обоих. Что он хочет сделать с ними? Наверное, продаст на другом рынке! Какая разница, где и кому быть проданным? Но все же рабы колебались. Разбойник угрожающе ткнул им в ребра длинной пикой. Одному из рабов показалось, что он где-то видел этого человека. Но где? Вспомнил – сегодня днем, на базаре кента Селат! Это тот рослый парень, который хотел их купить. Но денег у него не хватило даже на половину платы за одного раба. Работорговец, узнав, что у парня совсем мало денег, высмеял его. Теперь разбойник хочет украсть то, что не смог купить! Значит, он выведал, что караванбаши[92], поторговав сегодня в Селате, завтра утром хочет быть в Шихите, и, зная, что в эти дни луна всходит поздно вечером, понял, что караван отправится ночью по самой близкой дороге.
У рабов не было времени на раздумья.
– Слезем! – сказал один из них на непонятном для напавшего языке. – Если бы он хотел убить нас, то не стал бы медлить.
– А если он утонит нас в очень далекие страны?!
– Если он убьет нас сейчас, мы не вернемся домой никогда. Надежда на возвращение бывает только у живых.
– Ты умнее меня, Заал! Слезем.
Рабы жестами дали понять, что их ноги связаны одной цепью и они не могут слезть с верблюда на ходу. Разбойник подтянул их к себе, разом выхватил из седла и опустил на землю. Последний верблюд каравана, тот, с которого разбойник снял двух узников, прошел через теснину. Разбойник развязал ноги все еще лежавшему на обочине дороги охраннику и жестом велел ему следовать за караваном. Со связанными руками и тряпкой во рту тот, прихрамывая, поспешно удалился.
На двух мулах охранников разбойник и захваченные им рабы быстро поехали назад и у поворота дороги свернули на крутую узкую тропинку, ведущую в горы. Доехав до небольшой площадки, они увидели вороного коня, привязанного к одинокому дереву. Разбойник достал из переметной сумы напильник и быстро распилил цепь, соединявшую ноги рабов.
– Свобода! – с трудом выговорил он на языке парфян. Узники впервые услышали голос своего освободителя.
Неужели действительно этот разбойник – их освободитель?! Рабы сели на мулов. Все трое поспешно направились по горной тропинке вверх. Когда они зигзагами поднялись на большую высоту, то увидели внизу, у поворота дороги, откуда начиналась тропинка, столпившихся людей – десятка два конных и пеших. Это были купцы и охранники, следовавшие с караваном. Они о чем-то спорили и, видимо, но решались подняться наверх, боясь засады. Кто знает, возможно, разбойники хотят заманить торговцев в горы и захватить их в плен? Ведь выкуп за свободного, к тому же богатого человека в несколько раз больше стоимости обездоленного раба.
Покричав и поспорив, люди вернулись к каравану. Лица освобожденных рабов просветлели. Но их по-прежнему беспокоила неизвестность.
Караванбаши вез свои товары из Бактры. Он верил приметам. Раз уж по дороге в Шихит его постигла такая беда, то не будет выгоды и от торговли в этом городе. Он не разрешил даже открыть тюки. На следующий день, на рассвете, караван отправился в Эрши. Через горы торговцы предпочитали двигаться на мулах и лишь в Оше переложили часть своих товаров на верблюдов. Дальше, по пескам, ехали в основном на двугорбых великанах.
Остановившись в караван-сарае, расположенном возле аргуанских[93] ворот внешней стены Эрши, караванбаши готовился пойти в Арк – дворец ихшида, правителя Давани.
На следующий день караванбаши, надев длинный халат, узорчато обшитый золотыми нитями, с достоинством шагал к воротам внутренней стены. За ним шли слуги, неся на руках два ларца. Вели также раба, переодетого в новые одежды.
Ясаулы привели караванбаши к порогу огромного, круглого, как юрта, помещения. Войдя в двери с резными изображениями оленей, архаров и тонконогих скакунов, караванбаши опустился на колени перед сидящим на троне ихшидом. Опытному, видавшему на своем веку многое чужеземцу бросилось в глаза великолепие трона, сделанного из бадахшанского лазурита. По знаку вошедшего вместе с пим Кундузбека караванбаши встал и, не разгибая спины, подошел к ихшиду, провел руками по его коленям. Потом сел на ковер, поджав ноги, левее ихшида, напротив праворучного бека Модтая. Ясаулбеги Кундузбек расположился возле праворучного.
– Покровителю караванных путей кланяюсь дарами из Парфианы и Бактрианы! – сказал торговец, снова встав на колени.
По знаку ихшида Кундузбек трижды стукнул деревянным молотком по дощечке. Вошел охранник-ясаул.
– Пусть внесут дары!
Слуги принесли и поставили у ног ихшида два ларца. Из одного вынули ритон, купленный торговцем в Нисе[94]. Искусная рука мастера вырезала из слоновой кости рог, изобразив на остром конце бокала передние ноги и голову крылатого существа. Из другого ларца достали серебряные бактрийские фалары – круглые блюда с изображением в середине боевого слона с двумя воинами на нем.
Только Кундузбек, ценитель редкостной посуды, любовался дарами чужеземного торговца. Ихшид взглянул на них без особого любопытства. Праворучный бек Модтай для приличия взял в руки лишь одно серебряное блюдо и тут же положил его обратно в ларец.
Такое невнимание озадачило торговца. Его зоркий взгляд скользнул по лицам присутствующих. Ихшид Давани Мугува выглядел свежим и бодрым, несмотря на седину в бороде и волосах. Левой рукой он то и дело проводил по густой бороде. Видимо, это привычка. У него чуть запавшие карие глаза, взгляд уверенный. На голове – корона. Праворучный бек Модтай[95] – небольшого роста, цепкий, быстрый в движениях. Усатый, но без бороды. Нос с горбинкой, как клюв сокола.
– В Парфиане я купил раба по имени Оробаз. Он искусный мастер: обтачивает дерево, кует железо. Примите и его в дар, великий ихшид! – сказал торговец, встав с места и поклонившись в пояс.
– Расскажите о торговых путях к тем странам, где вы были, – сказал ихшид.
Теперь караванбаши понял, почему он так легко получил аудиенцию у повелителя Давани и почему ихшид не проявляет особого интереса к его дарам.
– Начать с тех, где я был раньше, или же…
– Дорога до Бактрианы и Парфианы нам хорошо известна. Расскажите о дальних землях.
– Я родом из Вабила. Через Сузы несколько раз проезжал в Тахтижамшид. Ездил и в другую сторону, в Экбатан, а оттуда – до Эфеса[96]. Дорога от Суз до Эфеса зовется царской дорогой. Когда распалось царство Искандара Двурогого[97], единый путь раздробился. Пошлины на товары увеличились. Я начал ездить по этим дорогам как раз в то неспокойное время. Несколько лет назад, когда царь Парфианы Фраат отобрал Бабил у юнанов[98], старая царская дорога вновь оживилась. В этот раз я приехал сюда через Гекатомпил, Нусай, Маргиану[99], Бактриану…
– Прошлогодний торговец из Нусая тоже говорил, что Парфиана дотянулась до земель Румо[100], – сказал Мугува, обращаясь к Модтаю.
– Да, это так, великий ихшид! От Парфианы караваны могут теперь проходить к землям Румо и следовать далеко, до захода солнца, – уточнил чужеземный торговец.
– Скоро Давань окажется на перекрестке Длинных караванных путей. Караваны будут проходить через наши кенты от Румо до Цинь, от Бабила до Хваразейма[101]! – вслух рассуждал Мугува.
Опершись на подлокотник трона, Мугува уставился в одну точку. Все почтительно ждали, чтобы он продолжил свою речь. Однако он глубоко погрузился в свои думы. Праворучный бек Модтай и ясаулбеги Кундузбек хорошо знали его заботы. В последние годы им всецело овладело желание добиться, чтобы главные торговые пути проходили через Давань – это должно было умножить богатство и величие страны, а значит, и самого ихшида. В эти минуты Мугува заново перебирал в уме все, что успел узнать о Длинном пути от проезжих торговцев, послов, путешественников, бродячих скитальцев. Судя по рассказам разноязычных людей, этот Великий караванный путь временами прерывался, но неизменно восстанавливался вновь. Это можно было заметить и по количеству караванов, приходящих в Эрши.
Ихшиду Давани было известно, что Румо и Парфиана стоят на пороге войны, но пока между ними идет торговля, иногда через третьи страны. Торговый путь удлинялся все дальше и дальше к заходу солнца. Мугува был рад, когда несколько лет назад прибыло посольство Чжан Цяня, первое посольство из далекой Цинь. После этого установилась торговля Давани с Цинь, называвшей себя теперь государством Хань. Через Давань, и только через Давань, караванная дорога Парфианы и Румо может теперь соединиться с торговым путем, налаживающимся между Даванью и Цинь! Итак, именно через города и села Давани будет проходить Великий караванный путь, протянувшийся от моря, где восходит солнце, до моря, где оно заходит. Вряд ли найдется на свете другая столь удачно расположенная и потому столь счастливая страна, как Давань, оказавшаяся на перекрестке двух Великих караванных путей – продольного между Румо и Цинь и поперечного между Хиндом и Хваразеймом. Давань выигрывает при сравнении с другими землями и потому, что со всех сторон ее окружают высокие, поднявшиеся до небес снежные горы. Недаром ханьцы назвали их Тянь-Шань – Небесными горами. Чтобы добраться до Давани по любой дороге, необходимо преодолеть несколько высоких обледенелых перевалов. Само название страны указывает на это[102]. Горы ее – неприступные каменные стены, воздвигнутые по воле самого Ахурамазды! Никто еще не осмеливался прийти в Давань с мечом! Ни Кир, ни Дарий, ни даже Двурогий Искандар не были здесь. Не могут добраться сюда ни Румо, ни Парфиана! Цинь удалена от Давани на расстояние, непреодолимое для войск. Даже посольства ханьцев, состоящие из нескольких десятков человек, часто погибают по дороге из-за нехватки припасов. Если Цинь попробует двинуть сюда войска, измученным шэнбинам преградят путь неприступные горы и перевалы. Завоевать Давань невозможно. Другие страны могут думать только о торговле с ней и через нее. Об этом твердят все послы ханьцев. Но ихшид Давани и без их слов уверен в этом.
Торговец нечаянно кашлянул. Взгляд ихшида пробежал по лицам сидящих напротив вельмож и гостя. «Да, пора отпустить чужестранца!» – решил Мугува.
– Что еще у вас?
– О, сущие пустяки.
Караванбаши много повидал на своем веку. Он преклонял колени перед многими шахами, ханами, ихшидами, целовал одежды разных повелителей, побывал даже в руках разбойников, был не раз ограблен… Он со свойственной ему ловкостью легко и без обиды рассказал о том, что случилось ночью на горной дороге между Селатом и Шихитом.
– Я уверен, – сказал он, заканчивая свою речь, – что это сделали какие-то голодные бездельники, по умолчать об этом не решился. Великий ихшид, как мне говорили, требует, чтобы ему докладывали обо всем.
Караванбаши, пятясь и кланяясь, вышел за дверь.
Лицо Мугувы помрачнело. Он угрюмо посмотрел на ясаулбеги:
– Чужеземные караваны не должны бояться приходить в Давань!
– Разыщем! Больше никто не осмелится разбойничать! – заверил повелителя ясаулбеги Кундузбек.
Глава седьмая
СТУК О НАКОВАЛЬНИ
– Дайте еще раз бросить ашички[103], – умолял проигравший под хохот азартных игроков.
– Нет, Джувдар, сначала рассчитайся за проигрыш, а уж потом можешь снова взять в руки ашички.
– У меня ведь ничего не осталось…
– Неправда! У тебя есть чем расплатиться!
– А что у меня есть, кроме горна да наковальни?
– У тебя жена красавица!
– Ну и что?!
– Приведешь ее сюда, а утром заберешь обратно. Считай, что мы с тобой расквитались…
– Вы не товарищи, а негодяи! Теперь-то я понял, с ком имею дело!
– Как знаешь… Приведи сюда жену, или же мы тебя привяжем к дереву и положим перед тобой люцерну, как скотине. Тебе хорошо известно, как поступают с игроком, если он отказывается платить!
– Известно…
– Ну и веди тогда жену!
Джувдар стремглав выскочил из полуразрушенной хибарки.
– Нас четверо, а он один! – потешались игроки. – Каждый раз сообща будем обыгрывать его, и он привыкнет расплачиваться с нами своей женой. Так и ему будет легче, и нам не в тягость.
– И жена его не будет возражать, чтобы каждый раз проигрывал муж.
Снова поднялся хохот.
– Для начала зайдем по одному.
– Сначала я, а потом ты.
– Никому – ни первым, ни последним – не видать моей жены! – раздался раздраженный голос вернувшегося Джувдара. – Возьмите! Они стоят вдвое больше моего долга! – Джувдар бросил одному из игроков лазуритовые бусы и, круто повернувшись, ушел.
Утром кузнец Джувдар стоял у наковальни хмурый, неразговорчивый. Мастера из соседних лавок удивлялись: что с ним случилось? Обычно он так и сыпал шутками. Джувдар не обратил внимания даже на ханьских послов, приближающихся к его лавке. Он приказывал своему ученику подставлять под кувалду то одну, то другую поковку.
Ханьцы шли не торопясь. Они останавливались то у одного, то у другого мастера, рассматривали молот, горн, клещи, рассказывали, какие кузнечные инструменты есть в их стране. Добрались и до лавки Джувдара. Поздоровавшись, гости принялись смотреть выкованные удила, пряжки для подпруги, шпоры, бронзовые и железные наконечники для пик.
– Удила придумали хунну, – сказал один из них, стараясь произносить это слово по-даваньски. – Наверное, вы переняли это у них?
– Не знаю! Я научился это делать у отца, а он – у деда, – коротко и сухо ответил Джувдар.
Не обращая внимания на его тон, ханец продолжал расспрашивать:
– Бронзовых наконечников, наверное, делаете больше, чем железных?
– Это знает наш уста калон[104] Туранбалга[105]!
– Какие наконечники прочнее: из даваньского железа или из привезенного?
– Я не спрашиваю, откуда железо. Принесут – я кую. Платят мне серебром, я собираю его на черный день. Вот и все! – резко ответил Джувдар. Он хотел еще что-то сказать, но сдержался.
Эти ханьцы не только надоели ему своими назойливыми расспросами, но и задели больное место. Ведь ночью он проиграл все, что собирал целый год! Мало того, чуть не случилось худшее, оскорбительное. Тогда, ночью, он пришел к жене и откровенно все рассказал. Жена плакала, бранилась: «Я ни за что не пойду на такое унижение! Иди сам, срамись на весь кент! Пусть тебя привяжут к дереву на глазах у людей, как скотину!» Кузнец упал к ногам жены и поклялся больше никогда не брать в руки ашички. После этого она вынесла из дому давно спрятанные от мужа лазуритовые бусы, единственную уцелевшую свою драгоценность – подарок родителей. Вопросы послов заставили Джувдара снова вспомнить ночной кошмар.
Ханьцы двинулись дальше, интересуясь в других мастерских, как изготавливают мечи и кинжалы из бронзы и из железа, где и из какого дерева делают рукоятки для них.
Все сердило Джувдара в тот день, даже то, что молот стоит не там, где надо. Не поднимая головы, кузнец вновь принялся за работу. Его ученик, четырнадцатилетний Рахшанак, заглядевшись на низкорослых узкоглазых ханьцев, споткнулся о бадью и выплеснул воду прямо на ноги Джувдару.
– Вот еще олух! – ругнулся тот. – Не спи на работе!
Рахшанак растерялся. Джувдар, держа в одной руке клещи с раскаленным докрасна железом, велел ему подать большой молот, а Рахшанак подал средний. Вспылив, кузнец отвесил ученику сильную оплеуху, а тот, пытаясь уклониться от нее, ударился левой щекой о раскаленное железо и, потеряв сознание, упал навзничь. Собрались соседние мастера. Подошел Туранбалга. Он с таким презрением посмотрел на Джувдара, что тот, не выдержав его взгляда, виновато опустил глаза. Рахшанака еле привели в чувство.
– Эй, Тохтар, поди сюда! – властно подозвал Туранбалга проходящего мимо молодого усатого ясаула, соседского сына. – Ты идешь к себе домой? Берись за носилки. Отнесем парня ко мне.
Джувдар нашел Рахшанака в позапрошлом году возле караван-сарая, у аргуанских ворот. Мальчик рассказал, что отец его умер давно от чумы, а мать скончалась года два назад. Круглый сирота, Рахшанак жил впроголодь то у дальней родственницы, то у соседей. А когда ему исполнилось двенадцать, он пристал к каравану, проходившему через Гесай[106], добрался с ним до Эрши и здесь бродяжничал.
В доме Туранбалги Рахшапак прожил недели две. Почувствовав себя выздоровевшим, он пришел к мастерской Джувдара, но Туранбалга, увидев его, отправил его назад, сказав: «Пока совсем не заживет лицо, не работай!»
Однажды ночью Рахшанак случайно услышал тихий разговор.
– Хватит держать дома этого мальчишку! – говорила жена Туранбалги. – У нас самих едоков немало.
– Подожди еще недельку. Потом пристрою его к кому-нибудь из ковачей, – уговаривал Туранбалга жену.
Рано утром Рахшанак куда-то исчез. Туранбалга послал по кенту нескольких ребят-учеников, велев разыскать его. Но мальчика не нашли. Все решили, что он с каким-нибудь караваном вернулся обратно в Гесай.
Глава восьмая
КАМЕННЫЙ ВЕРБЛЮД С ИЗУМРУДНЫМИ ГЛАЗАМИ
В подземном лабиринте стены сложены из серебряных кирпичей. Там лежит верблюд с глазами из драгоценных камней. Из легенды о Кан-и Гуте
Палящее летнее солнце в зените. По пыльной дороге, разбитой колесами и копытами коней, медленно бредут босые люди в рваной одежде. Шагах в пятнадцати – двадцати позади них вышагивают два молодых ясаула, а третий, пожилой, следует за ними верхом на коне. Это ведут узников. Они связаны по четверо цепями. Рядом со взрослыми идет подросток. Он то бегом догоняет колонну, чтобы передать приказания ясаулов, то приносит узникам воду, черпая ее своей рваной грязной тюбетейкой из встретившихся арыков. Пока он донесет воду, остается лишь два-три глотка. Измученные жаждой колодники берут мокрую тюбетейку и проводят ею по лицу, шее, чтобы стало хоть немного прохладнее.
Третий день они идут из Эрши в сторону захода солнца. Все изнемогают от усталости. Только двое кажутся бодрыми, менее изнуренными. Оба они в первой четверке. Старший ясаул, опытный в таких делах, велел именно здесь поставить их, чтобы легче было подтягивать идущих позади. Эти двое были заточены в темницу Эрши всего за день до отправки конвоя.
Путь пролегал по каменистой равнине. В одном месте дорогу пересекал маленький журчащий арык с прозрачной горной водой. Обессиленные невольники попадали у арыка и жадно припали потрескавшимися губами к воде.
– Эй вы, почему без спроса?! – закричал сердитый ясаул из пеших. – Вот вам за это! – Он начал хлестать несчастных.
Рослый невольник, один из тех двоих, кто еще сохранил силу, вырвал у него из рук кнут и отбросил в сторону. Обозленный такой дерзостью, ясаул вынул из пожен меч, но подоспевший старший охранник остановил его и отвел в сторону:
– Этот высокий – разбойник. Поосторожнее с ним. Велено доставить его живым.
«Ах вон как!» – удивился находившийся рядом подросток, услышав эти слова.
Добравшись до ивы, шатром раскинувшей свою огромную крону, старший ясаул велел остановиться.
Среди даваньцев бытует поверье: если голодные смотрят, как ты ешь, у тебя заболит живот. Видимо, поэтому ясаулы сели отдельно, чуть в стороне, и, повернувшись спиной к узникам, принялись за еду. Невольники вынули из своих грязных узелков и маленьких мешочков черствые куски лепешек, растолченную вареную пшеницу, кукурузу и тоже начали жевать. Лишь высокий смельчак сидел без еды. Один день в темнице и два дня в пути узники делились с ним своими скудными припасами. Но сегодня с утра он ничего еще не ел. К нему подошел подросток и вынул из-за пазухи две ячменные лепешки. Одну из них он разломил на две части, а другую спрятал под полой своей короткой рубахи.
– Берите, братец, – сказал он невольнику.
– Хорошо, давай поедим твою лепешку, – ласково отозвался тот. – Как тебя зовут? И куда ты идешь?
– Рахшанаком зовут. Я люблю странствовать – вот и упросил соседа, Тохтара, взять меня с собой, сказал, что буду помогать в пути.
– Кто он, твой Тохтар?
– Тот, что верхом едет за нами. Он ясаул. Не думайте, что он злой!.. Он нес меня на носилках, когда я упал в обморок.
– Похоже, что домой нам больше не вернуться… – вмешался в их разговор другой узник.
– Бегите, я помогу. Потом будем вместе разбойничать.
Пожилые, ослабевшие колодники через силу улыбнулись. Видимо, они вспомнили собственную молодость.
– Как вас зовут, братец? – спросил Рахшанак смельчака.
– Камчи.
– Камчи?! Это вы… тот, что в день свадьбы сына праворучного бека…
– Да, тот самый.
– Я вас видел там, издали. Про вас говорили, что вы первый наездник Давани! Как хорошо, что вы еще и разбойник!
– Потом я все тебе объясню. Ты еще ничего не знаешь.
– Я буду с вами, братец Камчи!
Весь остаток дня узники шли лицом к солнцу. Раскаленный огненный шар извергал на землю жар – словно фыркал пламенем в лица обессиленных невольников. Пожилой человек, который с утра то и дело просил у Рахшанака воды, к вечеру совсем ослабел. Ни ругань, ни угрозы не могли заставить его подняться с земли. Старший ясаул решил заночевать у родников под густыми карагачами.
Ночью больной скончался. Как поступить с трупом? Зороастрийцы не могли просто закопать мертвое тело – это осквернило бы священную землю. Найдется ли поблизости дахьма, где можно было бы отделить кости от тела? Выручил опыт старшего ясаула. Он знал, что впереди на каменной сопке есть дахьма и рядом астадан – костохранилище. Там имеются и могильщики. Но как дотащить до этого места смердящий труп в такую жару? Кто из узников сможет полдня нести на себе этот груз? Труп привязали к спине шедшего рядом с Камчи молодого невольника. Бедняга умолял избавить его от этого, но под плетью ему пришлось тащить на себе мертвого старика. Когда дошли до сопки, сердитый ясаул погнал его вверх по тропинке. Остальные невольники остались под присмотром двух ясаулов внизу на дороге. С большим трудом поднявшись на вершину сопки, молодой невольник снял с себя труп и положил его на ровную плиту с каменной оградой – в дахьму. Теперь им надо было уйти, чтоб прилетели большие птицы и очистили кости от мяса и сухожилий. Но невольник не отходил от края крутого обрыва.
– Ступай вниз! – закричал ясаул.
Тот по-прежнему стоял неподвижно у дахьмы. Ясаул подошел к нему и ударил рукояткой кнута по голове. Молодой невольник, как волк, кинулся на ясаула и вцепился ему в горло. Завязалась борьба. Ясаул выхватил из ножен кинжал и всадил его в бок невольнику. Но было поздно. В тот же миг оба скатились с обрыва в скалистую пропасть. Налетевшие хищные птицы ринулись вниз, к свежим трупам…
Случившееся на сопке видели и невольники, и ясаулы.
– Вот храбрец! – произнес кто-то из узников.
– У него, видимо, не было ни детей, ни жены, – тихо сказал другой.
– Лучше такой конец, чем неволя! – воскликнул третий.
Ясаулы сделали вид, что ничего не слышали, однако насторожились, присмирели и гораздо меньше орудовали кнутами. К вечеру конвой достиг неприступных стен Канда – кента на крутом берегу реки. Утром к группе из Эрши присоединили еще около десятка невольников и всех погнали по дороге в сторону гор. Узнав о том, что случилось накануне, бек Канда увеличил число ясаулов. Перед заходом солнца, когда вокруг еще было светло, невольники оказались в одном из небольших ущелий между отрогов южных гор Давани, названных Джаманчулом. На склоне горы виднелись землянки, крытые хворостом и щебнем.
Надзиратели пересчитали приведенных и сняли с них цепи. Прибывших распределили по землянкам – по двое-трое в каждой. К тому времени солнце уже скрылось. Стемнело.
Рахшанак остался вместе с Камчи. Когда они вдвоем вошли в указанную надзирателем землянку, в темноте раздался хриплый голос:
– Новенькие пришли? Лезьте туда, на камышовый настил. Там сверху положена солома.
