Текст книги "Тень Желтого дракона"

Автор книги: Монап Эгамбердиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Теперь он вынужден был браться за любую работу, чтобы не умереть с голоду. Каждый день он нанимался к новому хозяину, копал землю, таскал воду, чистил уборные… Не рассчитав быстро убывающие силы, он поднял на плечо тяжелый груз и вывихнул поясницу. Став калекой, заметно постаревший Сиртланбек понял, что настоящая горькая жизнь начинается только теперь.

В лавчонках торговцев всякой всячиной, в мастерских мелких ремесленников на базарах Чанъани кто не знает чужеземца-конюха, выгнанного из конюшен Сына Неба, этого бездомного бродягу, ни на что не годного калеку! К какой бы лавочке он ни подошел, его встречают с презрением и тут же прогоняют, чтобы что-нибудь не украл и не мешал торговле. Если вышвырнут вон, упавшего чужеземного бродягу в лохмотьях никто не поднимет, каждый, брезгуя, обойдет стороной. Однако на базарах Чанъани все же можно найти одного-двух более добрых и жалостливых лавочников. Кто-нибудь сунет калеке ломтик хлеба либо щепотку сваренного риса или проса, выплеснет в его глиняную чашку остатки супа. Сиртланбек торопливо ест, беря пищу прямо грязными, потрескавшимися пальцами, затем жадно облизывает чашку и пальцы. Нашлись и любители позабавиться причудами конюха-чужестранца. Дадут ему что-нибудь поесть, а потом две-три затяжки гашиша, и опьяневший Сиртланбек подберет щепоть высохшего конского навоза, понюхав, задерет голову, заржет и, держась обеими руками за вывихнутую поясницу, запрыгает, изображая коня. «Вот настоящий даваньский аргамак!» – потешаются лавочники и столпившиеся зеваки.

В тот день Сиртланбек, как повелось, опять шел по торговым рядам. Лавочник, сидящий с приятелями, подозвал его, подал небольшую горстку риса и, едва Сиртланбек проглотил крупицы, сунул ему трубочку. Тут и пошла потеха. Но голодный Сиртланбек на этот раз опьянел совсем. Сделав два-три прыжка, он повалился на землю и потерял сознание. Зеваки сперва подумали, что он собирается выкинуть что-то новенькое, по, убедившись, что от «даваньского коня» уже ничего не добьешься, разошлись кто куда. Ушел и лавочник. Лишь к вечеру мусорщики отволокли Сиртланбека на задворки лавки, где он обычно ночевал. Сиртланбек пришел в себя среди ночи – почувствовал, что на него льется что-то теплое. Рассмотрел над собой шатающегося, пьяного чинжина…

– Хватит с меня! – заорал Сиртланбек, вскочил на ноги и одним ударом сбил с ног чинжина. Тот, ничего не соображая, стал пристраиваться поудобнее. Сиртланбек вынул из-за пояса завернутый в лоскут даваньский нож, единственную вещь, которую он так и не продал, несмотря ни на какие трудности и лишения. Он сел на грудь пьяного чинжина, зажал ему рот и с силой вонзил нож прямо в сердце. Вытерев нож об одежду убитого и снова завернув в лоскут, Сиртланбек спрятал его в лохмотьях своей одежды и, оглядываясь по сторонам, пошел в сторону старого маленького дворца, где жил когда-то как подопечный Сына Неба. Шел он неожиданно бодро и решительно, будто и вывих в пояснице прошел.

Знакомые ворота. Сторож-старик, как всегда, храпит. Сиртланбек знает, как открыть засовы, находясь снаружи. Пройдя во дворик, он встретил какого-то человека, спросил:

– Где тут даваньский царевич?

Тот, видимо, еще хуже него знающий язык чинжинов, показал на помещение, где раньше жил Сиртланбек. Бесшумно проскользнул он в небольшую сводчатую комнату. На низкой тахте, занимающей треть комнаты, спал двенадцатилетний сын Нигаана. Рядом горела лучина – очевидно, мальчик заснул недавно, забыв ее погасить.

– Хорошо, что ты спишь, даванец! – шепотом сказал Сиртланбек. Он осторожно вынул нож и, крепко зажав его в правой руке, опустился на колени возле царевича. – Ты ни в чем не виноват. Да простит мне твою кровь великий Ахурамазда! – все так же тихо произнес Сиртланбек. – Во всем виноват твой отец, Нишан. Я отомщу ему!

Мальчик пошевелился, повернулся на левый бок.

– Хорошо, что ты скрыл от меня свое милое лицо, – глухо прошептал Сиртланбек. – Мы оба позорим Давань: ты – не ведая об этом, а я – по малодушию! Тебя держат здесь для того, чтобы ты помог поработить нашу землю. Убив тебя, я лишу Сына Неба будущего ставленника для Давани!

Сиртланбек потушил лучину. В темноте послышался последний хрип мальчика…

– О великий Ахурамазда! – Сиртланбек говорил теперь в полный голос. – Меня учили, что тело и кости человека остаются на земле, а душу ты призываешь обратно к себе. Потом ты опять посылаешь эту душу на землю в теле другого человека, новорожденного. Если это верно, то пошли мою душу в утробу женщины Давани, чтобы я родился там… На этот раз я буду знать, как бороться с ее врагами! Тогда я буду не продажным изменником, а верным сыном Давани! Прими мою душу, создатель всех нас великий Ахурамазда!

Вонзив себе в грудь нож и повернув его, Сиртланбек рухнул на ложе, где лежал труп другого даваньца.

Глава четвертая

НАЧАЛО КОНЦА

Над многостворчатым шелковым шатром, поставленным на небольшом бугре, от легкого степного ветерка колышется флаг с изображением Желтого дракона. Вокруг по зеленому лугу раскинуты шатры шэнбинов. Издали видны очертания невысоких горных цепей. Послы и военачальники Сына Неба, неоднократно побывавшие в этих местах, дали здешним хуннским горам ханьское название – Фушань.

Ли Гуан-ли думал, что основные силы хуннов во главе с самим шаньюем должны находиться сейчас по ту сторону Фушаня. У него же за спиной лишь те, которые отрезали шэнбинам путь назад и преграждают дорогу к бродам реки Чжицзюй. После трехдневной кровопролитной сечи из семидесяти тысяч шэнбинов осталось не более тридцати. Правда, сколько тысяч хуннов осталось на берегах Чжицзюй, Ли Гуан-ли не знает. В его голове обнадеживающе мелькает мысль: возможно, и хунны пострадали не меньше его… Тогда как-то можно будет вырваться из капкана.

Цзянцзюнь Ли Гуан-ли сидит в шатре один, поджав ноги. Перед ним лежат старые свитки, всегдашние спутники в его походах, – сочинения Сунь-цзы. Подбирая нужные из них, он вслух читает:

– «Когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу ли… изнемогают от дороги и не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств… имущество народа уменьшается на семь десятых…»

Хотя Ли Гуан-ли знает наизусть эти слова, в последнее время он не раз перечитывал их. Хорошо знаком ему и другой свиток. Глаза цзянцзюня пробежали по иероглифам. Убедившись, что нашел именно то место, он читал теперь громче, как будто в шатре сидело много людей и нужно было, чтобы слова Сунь-цзы были слышны всем:

– «Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству. Поэтому тот, кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять…»

Дальше Ли Гуан-ли не стал читать. Видимо, для раздумий, беспокоящих его, нужна была только прочитанная часть высказывания Сунь-цзы.

Держа в руках свитки, Ли Гуан-ли уставился в одну точку свода шатра. «Мы отобрали у сюнну не менее половины их земель, углубились далеко, очень далеко на север! Нужно ли еще воевать с ними, выгодно ли это нам? Мы воюем на Севере, на Юге, на Востоке, на Западе вот уже тридцать второй год! Кое-кто во дворце уже поговаривает, что мы совсем разорили народ. Смогут ли земледельцы и ремесленники выдержать, если и дальше с них будут взимать по тридцать монет сверх ежегодной подати? Вельможи двора боятся за себя: а что, если вдруг поднимется чернь? Не разлетится ли в пух и прах ханьское владычество, как было с Цинь? Тогда можно потерять все – и земли, и рабов, и золото, и дворцы, и знатное имя!..»

У входа в шатер показался старший стражник.

– Что?

– Пришли сяовэй и доносчик.

– Сначала доносчика!

– Говори! – сказал цзянцзюнь робко приближающемуся человеку.

– Шэнбины не хотят сражаться.

– Говори все!

– Многие хотят сдаться в плен сюнну.

– Зачем?

– Думают, что сюнну их не убьют и они останутся здесь землепашцами.

– Они правы. Сюнну нужны землепашцы.

Доносчик удивился. Как, цзянцзюнь поддерживает шэнбинов, помышляющих об измене? Или он иронизирует?

– Ступай! Будешь сообщать о малейших изменениях в настроении шэнбинов.

Вошел встревоженный сяовэй.

– Хочешь сказать, что сюнну двигаются сюда? – спросил цзянцзюнь.

– Они уже обхватили издали оба наших крыла!

– Значит, сюнну… – дальше Ли Гуан-ли рассуждал про себя: «Значит, сюнну опять окружат меня! Видимо, мне не избежать этой роковой участи. Наверное, само Небо предусмотрело это еще до моего рождения, а Сын Неба лишь способствует исполнению воли Верховного владыки, вновь и вновь посылая меня на земли сюнну!..»

Опомнившись, Ли Гуан-ли испытующе посмотрел на сяовэя.

– Будут ли приказания? – спросил тот.

– После!

Когда сяовей вышел из шатра цзянцзюня, лицо его выражало еще большее удивление, чем лицо доносчика.

Ли Гуан-ли, оставшись один, вновь погрузился в думы. Всегда перед отправлением войска в императорском дворце Поднебесной гадают. И в этот раз целую неделю гадальщики по черепахе, звездам, воздуху и чужеземные шаманы, перебивая друг друга, предвещали невиданную доселе удачу шэнбинам, отправляемым против сюнну. Но где эта удача? Где те аргамаки, о которых мы мечтали до похода на Давань? Прошло всего двенадцать лет, как вернулись из Давани, и теперь во всей огромной Поднебесной не найти даже тысячи аргамаков! А на них мы вырвались бы отсюда прежде, чем сюнну успели бы окружить нас, и ускользнули бы от их преследования… Ну и что? Что ожидало бы тогда в Чанъани Эрши цзянцзюня, опозорившего Хань еще раз? Казнь, позорная и жестокая казнь! Но и вступить с сюнну еще в одну сечу, здесь, в глубине их земель, когда они окружили нас, – тоже смерть… Умереть – во имя чего?! А во имя чего я живу? Ради бесконечных и бестолковых войн? Может сдаться сюнну? А как поймут меня в Чанъани?! Что скажут другие цзянцзюни, чжухоу, дафу? Ну что ж! Ведь несколько лет тому назад Ли Лан тоже сдался сюнну, когда не оказалось другого выхода. Его клеймили, хулили. Но при дворе нашлись и такие мужи, которые втайне поняли и оправдали его поступок. Тайшигун Сыма Цянь сказал, что Ли Лан был славным цзянцаюнем, он проиграл сражение не по своей вине. Правда, за это Сыма Цянь и получил положенное. Его предали суду, выхолостили и бросили в камеру, где разводят шелковичных червей. Сыма Цянь был наказан и за то, что раньше других понял бессмысленность постоянных войн и заявил об этом откровенно. Потом его простили.

Ли Гуан-ли попытался припомнить слова самого Сыма Цяня о пережитом: «Тело мое не камень и не дерево. Глубоко в темницу я был заточен. Тюремщик был единственным моим редким собеседником».

Ли Гуан-ли велел старшему буцюю собрать проводников и толмачей.

– Немедленно! – сказал он вслед буцюю, направившемуся к выходу.

Разговор с десятком проводников был коротким. Они тут же поскакали в разные стороны от лагеря.

На рассвете следующего дня шэнбины, оставив на месте свое оружие, уже ехали в глубь земель хуннов в сопровождении небольшого числа хуннских всадников.

Шаньюй принял Ли Гуан-ли не как пленного цзянцзюня, он раскрыл ему свои объятия, как другу…

* * *

Ли Гуан-ли не представлял себе всех последствий своего шага. В Чанъани предали жестокой казни его сына Ли Цзюй-ли, братьев Ли Янь-няна и Ли Цзи.

Не вынеся горя, Ли Гуан-ли покончил с собой, Хунны пышно похоронили его.

Глава пятая

СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТИЛЕТИЙ

Кушаны давно брали верх над остальными четырьмя элами Юечжи – Сюми, Шуанми, Сисе и Думи. Ханы кушанов неизменно избирались хаканами на курултаях в Больших Юечжи. Шли годы, десятилетия… Юечжи, прежде называвшие себя туячи (верблюдоводы), теперь стали именоваться кушанами. Но ханьские послы, торговцы и историки упорно продолжали называть их по-прежнему – туячи, а в собственном произношении – юечжи.

Кушаны, чей язык имел общий корень с языками Кангха, Согда и Давани, все сильнее смешивались и сращивались с оседлыми, полуоседлыми и кочевыми племенами и народностями этих стран. Немалую роль в этом, помимо укреплявшихся хозяйственных и торговых связей, сыграли древние предания, рассказываемые аксакалами, предания о том, что туячи и здешние племена происходят от одного и того же отца, только туячи на протяжении жизни десяти-пятнадцати поколений в поисках привольных пастбищ перекочевывали между Черными песками и горами Хинган. Народная память, чувство общности исторической судьбы помогли кангхам, хваразеймийцам, согдакам, даваньцам, бактрийцам объединиться в единое государство под верховенством кушанов. Под давлением обстоятельств тудуны, тархуны, ихшиды, шахи вынуждены были признать кушанских ханов своими хаканами – в одних случаях совсем мирно, в других также без большого кровопролития. Когда на троне восседали Кудзули Кадфиз и его сын, народы, народности и племена, живущие от Аральского моря до Ганга, включая Цзибинь (современный Кабул) и Пуду (Парапамисад) – область на юге Гиндукуша, объединились в единое, мощное оседло-кочевое государство. Такому объединению способствовали ханьцы, они ускорили его, постоянно угрожая нашествием.

При царе кушанов Канишке войска кангхов, даваньцев, согдаков, хваразеймийцев, бактрийцев, воинов Пуду, Цзибинь и многих других народностей и стран начали решительную борьбу с Хань за освобождение государств бассейна реки Тарим и озера Лобнор. Шли беспощадные сечи с шэнбинами, предводительствуемыми Бань Чао. В конце концов были полностью освобождены и очищены от шэнбинов переходившие по нескольку раз из рук в руки Кашгар, Яркент, Хотан, Аксу и многие другие города бассейнов рек Тарим и Черчен. При поддержке родственных пародов гаогюйцы выгнали ханьцев со своих исконных земель. Потомки гаогюйцев – уйгуры жили позже в Восточном Туркестане. Под гнетом Хань оставался лишь один небольшой город-крепость вблизи Дуньхуана.

* * *

Продвижение Желтого дракона на запад было остановлено. Помнит ли он, Желтый дракон, что когда-то был безобидным, мирным, даже добрым существом?!

Воображение древнейших предков китайцев создало Желтого дракона как символ полноводия и плодородия.

В Китае, как и по всему обширному Древнему Востоку, был замечен двенадцатилетний цикл повторения засушливых и обильных влагой, жарких и прохладных, урожайных и неурожайных годов. Каждый из годов этого цикла был особенно благоприятен для какого-то животного. Постепенно именами животных и стали называться разные годы двенадцатилетнего цикла. Так возникли годы мыши, коровы, тигра, зайца, рыбы, дракона, лошади, барана, обезьяны, курицы, собаки и кабана.

Самый полноводный год древние китайцы называли годом дракона, причудливого существа, особенно любящего воду. Они с большими надеждами ждали год дракона и радовались, когда он наступал. В год дракона, как правило, земледельцы собирали обильный, богатый урожай, скотоводы пасли свои стада на привольных пастбищах… Поэтому год дракона считали самым счастливым годом. Отсюда пошло обожествление дракона предками китайцев как доброго, приносящего пользу людям существа. И оттого Желтый дракон превратился во всеобщего любимца байсинов – простолюдинов.

Вершители судеб согбенных до земли тружеников задались целью использовать почитание народом Желтого дракона для расширения своей империи, укрепления власти и славы своих династий. Сыны Неба решили, что, если на знаменах войск будет изображен Желтый дракон, простых ханьцев, облаченных в военные доспехи, легче будет посылать в близлежащие и дальние страны.

Так началось превращение Желтого дракона из безобидного и доброго существа, как себе представляли его древнейшие предки китайцев, в символ агрессии и великохаиской исключительности.

Теперь этот коварный и ненасытный Желтый дракон вынужден был отступить. «Но успокоится ли он? – думали жители Давани. – Не будет ли он и впредь пытаться простереть свою зловещую тень на земли соседей? Это будет зависеть от прочности преград, возводимых на его пути народами соседних, и не только соседних, стран».

Послесловие

АСТАДАН БОГАТЫХ ЛЕГЕНД

Все окраски выцветают, но цвет крови не блекнет. Древняя поговорка

Роман закончен. Друг из Андижана, прочитав рукопись, позвонил мне и предложил проехать вместе по некоторым местам событий, описанных мной.

Можно ли сосчитать, сколько раз за годы работы над книгой, изучая исторические источники и собирая материал, я побывал в тех местах, исходил и изъездил их! И все же я не устоял перед соблазном теперь, когда книга закончена, вновь увидеть дорогие моему сердцу места, еще раз зримо представить полюбившихся и ставших близкими мне героев бесконечно далеких лет.

Мы встретились с товарищем в Андижанском аэропорту и на его машине отправились в центр Мархаматского района. Там находятся сохранившиеся до наших дней развалины внутренних стен Эрши. Отчетливо видны места башен, можно определить их размеры, расстояние между ними. Заметно и место, где стоял Арк… Прошло столько веков, но безошибочно можно узнать, где были большой и малый пруды. Вот здесь наши предки в течение сорока дней не только выстояли, сдержали натиск шэнбинов, но и вынудили их снять осаду, а затем изгнали с родной земли.

Наш путь лежал дальше, в Араван, – центр одноименного района Ошской области Киргизии. Напоминающая по форме лодку, Ферганская долина с окружающими ее снежными горами – земли древней Давани – теперь принадлежит трем союзным республикам: верхняя ее часть – Киргизии, средняя – Узбекистану и нижняя – Таджикистану. События далеких лет происходили на общей территории народов современной Средней Азии и Казахстана, предки их сообща боролись против ханьских захватчиков двадцать один век назад. Мы привыкли считать, что это время слишком далеко от нас, в глубине веков. Ничего не скажешь: лет прошло немало. Но если в среднем за столетие сменяется три поколения (учитывая лишь деятельную жизнь человека), то получается, что за двадцать один век их прошло по земле всего лишь шестьдесят два. Поставьте шестьдесят два человека в ряд! Он получится не таким уж длинным. В самоотверженной борьбе по изгнанию ханьских захватчиков беспримерный героизм и отвагу проявили наши не столь уж далекие предки… За этот отрезок истории туячи (юечжи), впоследствии называвшиеся кушанами, ассимилировались с туркоязычными и согдоязычными даваньцами, согдаками, аланами Каракумов и Прикаспия, пуштунами, индусами… Кангхи (общее название множества племен на обширной территории) стали узбеками правобережья и левобережья Сырдарьи, казахами, каракалпаками, соединились с уйгурами… Оставшаяся в районе Незамерзающего озера (Иссык-Куля) и в Черно-белых горах (Алатау) часть усуней во главе с племенем хирхизов стала именоваться позже киргизами, а другая часть усуней и остальные древние кочевые народы сращивались с оседлыми народами, в том числе и с даваньцами! Судьба больших союзов племен аланов, аргу, аристаев, обов была такой же. При этом выходившие в разные времена на арену истории племена давали свои имена последующим поколениям этих народов. Ведь древние племена, по-разному называвшиеся в разные периоды истории, не исчезали, и новые народы не могли, как говорится, с неба свалиться на пустые места. Новые поколения – шестьдесят второе, шестьдесят третье, шестьдесят четвертое поколения туячей, кушанов, кангхов, хуннов, усуней, согдаков, даваньцев, аргу, аристаев, аланов… – это сегодняшние узбеки, киргизы, таджики, казахи, туркмены, азербайджанцы, татары, каракалпаки, уйгуры, монголы, калмыки!..

Над Араваном возвышается Айирмачташ – отдельно стоящая гора. Дальше – цепь гор Чилустун. Здесь происходила кровопролитная сеча, задержавшая на несколько дней войско ханьцев.

Вот мы пересекаем Акбуру. Мирно течет она, унесшая в те давние времена много крови, облегчившая даваньцам возможность встретить острыми мечами первые тысячи ханьского войска.

Выехав на отрезок дороги Ош – Фрунзе, мы мчимся мимо Джалалабада. Здесь, через этот город, проходит древняя кугартская дорога – свидетельница бесславного бегства остатков ханьского войска.

Примерно через час неторопливой езды мы попадаем в село Маси. Здесь отважные табунщики, не желая отдать своих аргамаков захватчикам, устроили шэнбинам кровавую бойню. Какой же неизгладимый след в истории смогли оставить простые табунщики, горные джигиты, проявившие незаурядную смекалку и воинскую доблесть!

На подступах к Ташкумиру, городку киргизских угольщиков, буйная река Нарын, называвшаяся в древности Йенчу Огоз, вырывается из горных теснин на просторы долины. Здесь, примерно на месте первого моста, описанного в книге, теперь сооружен современный мост. Мы едем по той же самой дороге, но ныне расширенной, улучшенной, с твердым покрытием. Горы, нависающие над дорогой и рекой, – те же. Две с лишним тысячи лет для них – почти то же, что для человека два с лишним дня. Все же много воды протекло в Нарыне за два тысячелетия! А возможно, одни и те же капли десятки и сотни раз протекли под этим же мостом, превращаясь в пар, в тучи, в снег, вновь и вновь проливаясь дождем в реку.

Зато неузнаваемо изменился этот край в последние десятилетия. Изменились люди, потомки тех, кто сбрасывал здесь камни на головы шэнбинам. Но они сохранили гордый, непокорный дух своих предков, твердость и решимость самоотверженно защищать Родину в борьбе против чужеземных захватчиков.

Мы приближаемся к древней Хайломе. Здесь даваньцы уничтожили целое войско Хань! В середине последующего тысячелетия Хайлому назвали Кетмен-тюби, а в последние годы – Токтагулом в честь родившегося в этом крае известного киргизского народного акина.

В долине древней Хайломы я не впервые. На берегу реки на пологом склоне горы находится давнее место паломничества окрестного населения. Называют его Чопан-ата, что означает святой отец-чабан. По преданиям, здесь, в одной гробнице, сложенной из камней и кирпичей, похоронено четыре человека. Значит, захоронение совершено в доисламский период, в глубокой древности. Возможно, это был астадан зороастрийцев. Говорят, что надгробие уже несколько раз переделано за долгие годы.

Об этой могиле и ныне рассказывают легенды. Видимо, их сочиняли и дополняли несколько поколений людей, живших в этом краю. Говорят, что святой отец-чабан был немым. В его далекое время здесь был бой с яджужами-маджужами, прибывшими со стороны восхода солнца. Своими заклинаниями немой превратил рога коз и диких архаров в копья, а самих животных в воинов. Так жители этих гор сумели отразить нашествие бесчисленных яджужей-маджужей. Чопан-ата не заботился о себе. Попав под снежную лавину, он упал в реку и погиб.

Святого Чопан-ату похоронили здесь, а вместе с ним – еще трех отважных воинов. По другой легенде, Чопан-ата не был мужчиной. Заклинала коз и архаров молодая девушка. Она переодевалась мужчиной и, чтобы ее не выдал нежный голос, прикидывалась немой.

Сложены легенды и несколько иного характера.

Говорят, что здесь лежат две пары возлюбленных. При жизни девушки-подруги, пользуясь своим большим сходством, часто выдавали себя друг за друга. Безмерно любящие каждый свою невесту, джигиты мучились ревностью. На войне с яджужами-маджужами трое из них погибли – обе невесты и один жених (в то время женщины воевали наравне с мужчинами). Оставшийся в живых жених не мог различить, которая из мертвых девушек его невеста, и похоронил их рядом, оставив место в гробнице и для себя. А потом подумал: если узнаю на том свете свою невесту, что же будет делать другая? Похоронил и погибшего джигита рядом. Остаток жизни он прожил одиноким пастухом, а когда постарел, каждый вечер заходил ночевать в гробницу и по утрам выходил вновь. Однажды утром камни, которыми был заложен вход в гробницу изнутри, остались неразобранными. Тогда, согласно завещанию старого чабана, молодой табунщик замазал отверстие. Спустя какое-то время, по легенде, гробницу открыли и обнаружили, что один из лежащих был похоронен без головы.

По обе стороны могилы растут четыре йилгина – так местные жители называют кустарник. Два куста – мощные, крупные, а два других – потоньше, нежнее. Их макушки чуть склоняются друг к другу. Стволы их темно-красные, более яркие, чем обычно бывает. Таких йилгинов я нигде не видел. Говорят, что кровь возлюбленных, погибших на войне, не ушла в землю, а перешла в йилгины. В прошлом, когда над краем нависала угроза, жители, сделав копье и рукоятку для кинжала из стволов этих йилгинов, отдавали оружие в руки самым отважным воинам, здесь же благословляли джигитов на битву. Население этого края и поныне почитает могилу Чопан-ата, многие верят в ее волшебную силу.

Это может вызвать улыбку. Как же так: в наше время верить в легенды и чтить древнюю могилу? Да, если задуматься, можно и нужно чтить, ответил я сам себе. Нужно чтить могилы героев, защитников Родины! Современники пли далекие предки, они – народные герои! А жизнь народа исчисляется тысячами, десятками и сотнями тысяч лет!

Каждый из живущих умрет. Но как и кем сам ты уйдешь из жизни? Сделают ли защитники Родины из дерева, выросшего над твоей могилой, копья и рукоятки для оружия?!

В этой древней могиле, о которой сложено так много легенд, не покоится ли прах моих героев Камчи и Ботакуз, Бургута и Айтуккан?! Фиалки, такие красивые и нежные, цветущие вокруг могилы, показались мне раскрытыми глазами юных женщин и девушек, погибших в боях в дни осады Эрши и позже, когда они вместе с мужьями и женихами изгоняли ханьцев из пределов родной земли.

Первый раз в эти места я приезжал более десяти лет назад. Тогда я только собирал материал для книги. Но мои герои уже начали со мной разговаривать. В то время Токтагульская гидроэлектростанция еще строилась. Приехав в этот раз, мы с другом из Андижана увидели, что на месте долины, описанной в книге, плещет о скалистые берега огромное синее море – Токтагульское водохранилище!

Древняя могила осталась глубоко под водой. Но память о героях, как живительная влага из арыков, вливает новые силы в народы древней земли.

Героизм передается из поколения в поколение. Возможно, это – работа генов. Но я твердо знаю одно: любовь к Родине, героизм и самоотверженность передаются и народной памятью! Это она, память народа, на века сохраняет имена и образы народных героев. Потому так дороги и близки нам далекие предки – и те, кто первыми поднялись на борьбу с ханьскими завоевателями, и те, кто изгонял позднейших поработителей, и новые, наши уже, поколения, отстоявшие завоевания Великого Октября от интервентов и гитлеровских захватчиков. Ради этой памяти народной я и написал свою книгу.

О романе М. Эгамбердиева «Тень Желтого дракона»

Роман М. Эгамбердиева «Тень Желтого дракона» посвящен славной странице из истории борьбы против ханьской агрессии пародов Средней и Центральной Азии – предков современных монголоязычных, туркоязычных и других народов – монголов, джунгар, алтайцев, тувинцев, бурят, уйгуров, казахов, киргизов, узбеков, каракалпаков, татар, башкир, чувашей, туркмен, азербайджанцев, карачайцев, кумыков, таджиков, афганцев и других соседних, и не только соседних, со Срединной империей древних народов.

Книга раскрывает исторические истоки формирования политической доктрины великоханьской исключительности, порабощения других народов и захвата чужих земель, а также идеологии китаецентризма, согласно которой Срединное государство считалось центром Поднебесной, то есть всего мира, а Сын Неба – «пастырем народов».

Идея априорного превосходства Срединного государства над окружающим миром «варваров» была выдвинута древнекитайскими идеологами и политиками более двух тысяч лет назад. С ней неразрывно связано учение об императоре как Сыне Неба – богоравном властителе Поднебесной (Тянься). Неподчинение внешних «варваров» Сыну Неба вменялось им в преступление; походы Сына Неба рассматривались как карательные; внешнеполитические и дипломатические акции Срединной империи включались в сферу действия уголовного права. Выражением идеологии правящих кругов древнекитайской империи стала теория естественного неравенства во взаимоотношениях между Срединной империей и остальными народами – ее потенциальными рабами, данниками и вассалами, чей «священный долг» состоял в беспрекословном повиновении Сыну Неба – единственному законному владыке и мироустроителю Вселенной. Древняя конфуцианская доктрина врожденной исключительности людей Срединного государства и этнической неполноценности остальных народов веками служила идейным оправданием внешней экспансии, став официальной концепцией императорского Китая, определяя теорию и практику его взаимоотношений с соседними странами начиная с древности и вплоть до новейшего времени.

Описываемые в романе события относятся к эпохе владычества древнекитайской династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Именно в это время на территории Китая сложилась мощная рабовладельческая империя, хотя возникла она чуть раньше, при династии Цинь (221–209 гг. до н. э.), объединившей разрозненные царства, существовавшие ранее в древнем Китае. По повелению «Первого Высочайшего императора» Цинь – Цинь Ши хуанди была сооружена Великая китайская стена от Ляодуна до Ордоса, обозначившая северную границу империи. Предпринятые Цинь Ши хуанди завоевательные походы на севере и юге и грандиозные строительные работы невыносимо тяжким бременем легли на плечи «черноголовых» – так «Первый Высочайший император» Цинь приказал называть весь народ империи. В пламени народных движений 209–202 гг. до н. э. империя Цинь рухнула. Основателем повой империи и династии – Хань – стал выходец из простонародной среды «черноголовых», повстанческий вождь Лю Бан, Это случилось в 202 г. до н. э.

Политическое объединение древнего Китая в рамках империй Цинь и Хань явилось мощным катализатором процесса формирования древнекитайского этноса. «Цинь» стало этническим самоназванием древних китайцев в последующую четырехвековую эпоху ханьской империи, оно вошло в язык соседних пародов, от него же произошли все современные европейские названия Китая: Чайна, Хина, Шин. Однако основное наименование китайскому народу, которое он носит и по сей день, а именно «ханьцы», дала империя Хань.

Централизация и внутреннее укрепление древнекитайской империи в первые десятилетия правления династии Хань заложили основу для роста хозяйственного благосостояния страны, способствуя тому прогрессу в земледелии, ремесле и торговле, который единодушно отмечают древнекитайские историки. При Лю Чэ (140–87 гг. до н. э.) – шестом императоре династии Хань, известном в истории под посмертным храмовым именем У-ди («воинственный император»), ханьская империя достигла своего наивысшего могущества. Однако успехи в развитии материального производства были принесены в жертву безудержному властолюбию «воинственного императора», его планам мирового господства и неуемной жажде обогащения ханьской рабовладельческой знати. Огромный размах завоеваний при У-ди потребовал колоссальных расходов внутренних ресурсов и неисчислимых человеческих жертв и уже в конце его правления привел к разрушению производительных сил, резкому ухудшению положения основной массы земледельческого населения, открытым выступлениям «озлобленного и измученного люда» в центральных областях империи Хань и восстаниям племен на ее окраинах.