Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 66 страниц)

Глава 18. Мода. Часть 4 + научная.

Часть IV

Мм-Ток нашёл чёрный камень в двух переходах от своей стоянки, на склоне, где после дождей обнажалась тёмная порода. Сам он принёс кусок потому, что тот блестел. Никакого применения не придумал и на хвастовстве собирался предложить его женщине.

На следующий день мы пошли к месту вдвоём, потом за нами увязались ещё шестеро. Выход оказался небольшим, но материала хватало. Я показал, как выбирать куски без крупных трещин и получать тонкие режущие сколы. Камень был хрупким, зато кромка выходила такой острой, что обычный хороший отщеп рядом казался грубым.

Мм-Ток получил первый нормальный наконечник. На вечернем хвастовстве он рассказывал о находке так долго, что успел трижды повторить, как я порезал палец. Женщины слушали. Мужчины на следующий день пошли искать чёрный камень.

Теперь потеря копья действительно стала неприятной. Обычный наконечник можно было заменить возле любой подходящей россыпи. За чёрным камнем приходилось идти. Его берегли, меняли между группами, дарили. Маленький кусок уже считался хорошим подарком.

Одними наконечниками чёрный камень не ограничился. Через год я увидел чёрную пластинку на шляпе, потом на сумке. Один мужчина привязал её к середине древка, где она ничем не помогала.

Я спросил, зачем ему пластинка там, где от неё нет никакой пользы.

Он с достоинством объяснил: издалека видно, что у него есть чёрный камень. Я больше не спорил.

К тридцати годам я уже узнавал группу издали по тому, как выглядели её мужчины. У людей Тук-Ума носили короткие шляпы с широким рядом раковин. Дальше к востоку предпочитали длинные перья и почти не украшали сумки. В одном месте старое копьё с большой маной ценилось настолько, что потёртое древко привлекало к владельцу больше внимания, чем новый чёрный наконечник у соседа.

Там же мне пришлось разбирать наследственный спор. Умер старый мастер На-Трк – Рука-Древко. Он оставил двух взрослых сыновей, дочь и знаменитое копьё. Оружию было больше двадцати лет. Наконечник меняли как минимум дважды, древко – несколько раз, от первоначальной обмотки ничего не осталось. Но все знали его историю.

После смерти На-Трка каждый из троих детей считал, что знаменитое копьё должно достаться ему. Вдова спокойно выслушала всех и забрала оружие себе.

– Первое перо ему дала я.

С этим аргументом никто не справился. Я тоже не стал.

Меня всё реже звали разбираться в обычных спорах. Люди сами помнили происхождение вещей, мастера защищали свои узоры, женщины обсуждали мужчин, молодые уходили учиться. Иногда я узнавал о новой привычке только после того, как приходил в соседнюю группу и видел её уже у нескольких семей.

Мои собственные женщины тоже менялись. На-Плип состарилась раньше меня. Пальцы оставались длинными и ловкими, но в воду она уже заходила осторожно: правое колено болело после старой травмы. Тик-Кар умерла после короткой болезни с жаром. Новые женщины продолжали появляться. Одна несколько лет пыталась забеременеть именно от Большого и каждый месяц злилась всё сильнее. Потом родила от другого мужчины и успокоилась.

Я давно перестал искать объяснение. Возможно, наши линии уже слишком далеко разошлись. Возможно, мне особенно не повезло с нынешним телом. Проверить было невозможно.

Примерно в тридцать три года я пришёл в группу, где не был несколько сезонов. У воды сидел молодой мужчина, которого я не помнил. Перед ним лежало старое копьё с треснувшим у основания наконечником. Мужчина осторожно снимал обмотку, сохраняя целые куски шнура. Рядом мальчик лет семи наблюдал за работой.

– Почему не сделать новое? – спросил ребёнок.

Мужчина объяснил, что в этом копье уже много удачи. Его сделал мастер из другой группы, отец нынешнего владельца добыл им крупную птицу, потом оружие перешло к сыну. Новый камень будет новым камнем, но копьё останется прежним. Он говорил это ребёнку, которого я никогда не учил.

На соседнем костре женщина разбирала сумку молодого ухажёра и смеялась над бесполезной костью. Дальше мужчина хвастался подарком мастера из группы Тук-Ума, а у воды двое детей спорили, чья шляпа красивее. Никто не ждал моего решения и даже не смотрел, замечаю ли я происходящее. Я сел рядом с На-Плип и больше не искал, что ещё срочно надо исправить.

К этому времени Тик-Клок уже редко сидел без работы. Он чинил сумки и ремни для половины ближайших семей и по-прежнему сердился, если видел узел, который проще было разрезать, чем развязать. Однажды я застал его за новой сумкой для молодой женщины. Она хотела широкие лямки и три отдельных кармана. Тик-Клок отказался от третьего: карман получался настолько маленьким, что туда не помещалось ничего полезного. Женщина возмутилась, потому что у подруги было три. Тик-Клок спокойно распустил уже начатый кусок и сказал, что тогда пусть подруга ей и плетёт. Через час они сошлись на двух карманах и длинной петле для подарков.

Ам-Ти-ти превратился в человека, которого звали на хвастовство даже тогда, когда он сам ничего не собирался показывать. Он помнил, кто где нашёл вещь, кому обещал подарок и кто пытался второй раз рассказать одну и ту же удачную историю как новую. Если человек начинал слишком долго хвалить обычную раковину, Ам-Ти-ти перебивал вопросом, что тот собирается с ней делать. Зато хорошее применение мог расхвалить так, что владелец ещё несколько дней ходил довольный. Я ни разу не назначал его распорядителем хвастовства; однажды просто обнаружил, что все уже ждут, когда он даст следующему говорить.

Кк-Ква остался таким же недоверчивым к чужим словам. Новый наконечник он сначала бил о сухое дерево, потом резал им шкуру, потом давал соседу и смотрел, что тот испортит. Чёрный камень понравился ему сразу, но украшать им шляпу он отказался: если вещь режет лучше обычной, она должна резать. Однажды он обменял три красивых раковины на небольшой кусок, сделал наконечник, сломал его на второй охоте и весь вечер ругался. Утром пошёл менять ещё три раковины. Ни один из троих не стал тем, кем я когда-то собирался его сделать, но рядом с ними мне уже почти не приходилось показывать одно и то же дважды.

Через несколько лет возле одного из тайников появилась новая ток-ток-аа. Я уже медленнее поднимал камни и попросил молодого ученика принести несколько плоских плит, не объясняя зачем. Череп нашёл сам. На записи указал время, направление к ближайшим группам и тайник.

Радость. Живу здесь двадцать лет. Я всё ещё местный Большой. Меня знают далеко. Хорошие маленькие люди. Детей у меня так и нет. Мода работает. Металл так и не сделал. Не нужен. Камней накопил много. Если найдёшь – забирай. Учи их, если меня уже не будет. Они не глупые. Здесь просто можно жить проще. Люблю. Скучаю. Счастье моё.

Я несколько раз перечитал знаки. Потом добавил ещё один ориентир к тайнику и ушёл. Счастье так и не отвечала.

К сорока годам я знал уже столько групп, что перестал считать. Между ними постоянно переходили женщины, молодые мужчины, мастера и отдельные семьи. Никто не называл это одним народом, но почти везде я узнавал знакомые вещи.

В одной группе хвастовство превратилось в настоящее представление. Мужчина выходил к костру, раскладывал перед собой вещи и рассказывал истории так долго, что дети успевали уснуть. Самое почётное применение предмета теперь иногда было неожиданным и действительно полезным. Один человек придумал использовать раковину как маленький сосуд для краски. Другой сделал из кости приспособление для вытаскивания горячих камней. Третий гордо показал палку с отверстием, через которое можно было смотреть на солнце. Для чего – не знал. Его высмеяли.

В другой группе подарки стали настолько важны, что человек, оставивший хорошую вещь себе, начинал оправдываться. Я вмешался только тогда, когда молодой охотник хотел подарить единственное рабочее копьё перед опасным выходом. Объяснил, что мёртвый щедрый мужчина женщинам обычно менее интересен, чем живой.

Шляпы тоже пережили несколько мод. Огромные постепенно исчезли после того, как двое мужчин подряд зацепились ими за ветви, убегая от крупного варана. Никто не погиб, но один потерял половину перьев и неделю терпел насмешки. Через сезон модными стали более низкие шляпы. Потом кто-то придумал длинное перо сзади. Оно почти не мешало. Через год такие перья были повсюду.

Чёрный камень разошёлся дальше, чем я ожидал. В некоторых группах его не хватало на настоящие наконечники, поэтому маленькие кусочки использовали как знаки богатства. Я однажды увидел ребёнка с чёрной пластинкой на шее и спросил, откуда она. Оказалось, дед получил её за сумку, отец унаследовал и подарил сыну. Камень ни разу не использовали по назначению.

Медь и золото такой роли не получили. Их продолжали приносить прежде всего мне. После моего сорокалетия один молодой человек пришёл из дальней группы с тяжёлым зелёным камнем и потребовал, чтобы Большой немедленно его съел. Я повторил старое правило про одиночество. Он расстроился: хотел потом хвастаться, что лично видел кормление.

На-Плип к этому времени почти не ходила далеко. Однажды у костра я рассказал ей, что в другой группе люди уже спорят, какие камни Большой любит после рыбы, а какие после мяса. Она долго смеялась, потом спросила, действительно ли я ем их только в одиночестве.

– Конечно. Поэтому ты ни разу не видела.

Она засмеялась ещё сильнее.

На-Плип заявила, что всегда подозревала обман, но камни всё равно красивые, а мужчинам полезно чем-нибудь заниматься.

Она умерла через два сезона. Просто не проснулась утром. Накануне ела рыбу, ругалась на плохо сплетённую сумку молодой родственницы и заставила меня передвинуть циновку, потому что от костра шёл дым. Утром лежала на боку с рукой под щекой.

Я похоронил её возле воды. Несколько женщин хотели положить рядом подаренные ей вещи. Я разрешил только старую раковину с первой сумки. Остальное На-Плип сама бы раздала живым.

После её смерти я стал чаще уходить в другие группы. Молодые женщины всё ещё иногда предлагали жить вместе, некоторые действительно оставались. Ни одна уже не ждала от меня ребёнка: к этому времени все знали, что у Большого с местными женщинами детей не бывает. Возвращаться после долгого пути к прежнему костру стало тяжелее, и я всё чаще задерживался там, где меня заставала ночь.

Для местных мужчина глубоко за сорок был уже очень старым. Волосы поседели, зубов стало меньше, после длинного перехода болели колени. Молодые шли быстрее и иногда брали мою сумку. Первое время я отказывался. Потом понял, что гордость не делает ноги моложе.

Теперь можно было прийти в группу, где я не появлялся десять лет, и увидеть знакомые вещи у людей, которых я никогда не учил.

В одной группе мне показали копьё, которое называли работой Трк-Иика. Сам Трк-Иик умер несколько лет назад. Древко было новым, наконечник тоже. От его настоящей работы оставалась только знакомая обмотка, которую уже дважды заменяли по старому образцу. Владелец всё равно называл оружие копьём Трк-Иика и перечислил двух прежних хозяев прежде, чем рассказал о собственной добыче.

В другой группе украшенные копья выглядели богато, но на охоту часть мужчин брала обычные заострённые древки. Возле туши они выбивали свежие отщепы и после разделки оставляли их там же. Один молодой мужчина аккуратно снял с парадного копья раковины, чтобы не разбить, а само оружие положил под навес и ушёл проверять ловушки с простой палкой.

Я спросил, почему он не берёт хорошее копьё. Мужчина посмотрел на раковины, потом на кусты впереди и объяснил, что там оно только за всё цепляется. На обратном пути он снова повесил раковины на древко и вечером вышел с ним к женщинам.

Ещё дальше мужчины устроили соревнование сумок наоборот. Теперь особенно ловким считался тот, кто мог уйти на два дня с самой маленькой сумкой и вернуться не голодным. Первые участники повыбрасывали почти всё лишнее и были очень довольны собой. Потом двое молодых вернулись настолько голодными, что съели чужой запас рыбы и получили по голове от хозяина. После этого женщины перестали восхищаться пустыми сумками и начали проверять, есть ли внутри хотя бы еда, трут и шнур.

В одной из восточных групп старый мастер дарил каждому ученику первое копьё и оставлял на древке свою обмотку. У костра я насчитал сразу семь его работ у семи разных мужчин. Женщины, рассматривая нового ухажёра, спрашивали, кто сделал его копьё и сумку. Чуть дальше это никого не интересовало: там весь вечер спорили о возрасте двух старых копий и вспоминали, кто каким из них добыл первую крупную птицу.

В соседних стоянках мне попадались совсем другие предпочтения. Где-то молодой охотник с новым чёрным наконечником проигрывал старшему мужчине с потёртым наследным копьём. Где-то женщина прежде всего заглядывала в сумку и только потом смотрела на оружие. Молодые, встречаясь на общих охотах, спорили, чья одежда и копья выглядят лучше, а потом всё равно обменивались наконечниками, перьями и способами плетения.

Однажды молодой человек из дальней западной группы рассказал, что у них тоже знают Большого. Самого Большого там никто никогда не видел, но мужчины носят сумки, дарят копья и считают старое оружие удачливее нового. До них было несколько дней пути. Мне было уже далеко за сорок, и я решил сходить посмотреть.

Первый день пути я прошёл нормально. На втором начал отставать. Молодые спутники несколько раз предлагали нести мою сумку, и к полудню я отдал её самому настойчивому. Копьё оставил себе. Оно было старым, несколько раз отремонтированным и совершенно обычным. Если бы кто-нибудь спросил, сколько в нём маны, пришлось бы долго считать.

Дорога шла через сухие холмы, потом спускалась к широкой долине. В низинах держалась вода, возле неё попадались следы хоботных и крупных ящериц. Мы не торопились. Мне уже не хотелось доказывать молодым, что Большой способен идти с их скоростью. На четвёртый день увидели дым.

Группа оказалась крупнее ожидаемого. Несколько десятков семей жили возле длинной полосы воды. Укрытия стояли на сухом возвышении, рыбу сушили на жердях, дети таскали небольшие корзины. Ещё издали я увидел на мужчинах знакомые сумки, перья и украшенные древки.

Нас встретили настороженно, но без угроз. Мои спутники знали нескольких женщин, когда-то ушедших сюда, поэтому чужими мы оставались недолго. Меня рассматривали особенно внимательно: высокий седой старик был необычен, но никто не узнал во мне кого-то из старых рассказов.

Первого мужчину звали Клок-Фу – Кость-Свист. Он носил на шее длинную птичью кость с отверстием и умел свистеть через неё так громко, что дети слышали с другого конца стоянки. На голове у него была низкая шляпа с двумя тёмными перьями. Сумка хорошая, плотно сплетённая. На древке копья висели три маленькие раковины. Я уже собирался похвалить оружие, когда заметил второй наконечник. Камень стоял не только сверху. На нижнем конце древка был закреплён ещё один.

Сначала я решил, что Клок-Фу использует копьё как двусторонний колющий шест. Потом увидел второе такое же у другого мужчины. Потом третье.

Нижний наконечник явно мешал. Клок-Фу не мог поставить копьё на землю и постоянно держал его на весу. При ходьбе камень цеплялся за траву. Один мужчина обмотал нижнюю часть шкурой, чтобы не порезать собственную ногу. Я спросил Клок-Фу, зачем второй наконечник. Он удивился вопросу.

– Так правильно.

– Почему?

Клок-Фу показал наверх, потом изобразил большого человека.

– Большой сказал.

Я решил, что неправильно понял.

– Большой сказал делать камень сверху и снизу?

Клок-Фу подтвердил. Несколько мужчин рядом тоже.

– Это неудобно.

Они согласились. Нижний камень иногда мешает.

– Тогда зачем?

Ответ не изменился. Большой сказал.

Я взял копьё, показал, как нижний наконечник цепляется за землю, как мешает поставить оружие рядом с костром и как легко самому порезать ногу. Клок-Фу терпеливо дождался конца демонстрации.

– Большой знает лучше.

Историю рассказала старая женщина Хр-Кар – Старая Ворона. В её детстве копья ещё были с одним наконечником. Потом из другой группы пришла женщина и объяснила, что настоящее удачливое копьё должно иметь два острых конца: передний берёт добычу, нижний не выпускает удачу назад. Та женщина слышала это от матери, мать – от какого-то мастера, а мастер, конечно, получил правило от Большого. Клок-Фу спросил, почему я так уверенно называю их копья неправильными.

– Потому что я Большой. Я такого не говорил. Это же неудобно.

Несколько человек засмеялись, решив, что длинный старик шутит. Я повторил то же самое уже без улыбки.

Клок-Фу перестал смеяться. Он осмотрел меня снизу вверх, задержался на седых волосах, худых руках и старом копье без второго наконечника.

– Нет.

– Почему?

Он показал руками далеко вверх, потом на ближайшую гору.

– Большой – большой как гора. А ты просто длинный.

Я начал смеяться.

И я смеялся, пока в старой груди хватало воздуха. Потом он закончился. А сделать новый вдох уже не было сил.

Научная справка

Время и люди Мата-Менге. Останки гоминин из Мата-Менге в бассейне Соа на центральном Флоресе датируются примерно 700 тысячами лет назад. Находки включают фрагмент нижней челюсти, зубы и исключительно маленькую плечевую кость взрослого человека. Новые материалы подтверждают, что эта линия уже тогда отличалась очень небольшими размерами тела. Морфология одного из зубов особенно близка к ранним яванским Homo erectus, что поддерживает гипотезу происхождения флоресской линии от ранних азиатских Homo erectus с последующим сильным островным уменьшением размеров тела.

Изоляция Флореса. Флорес относится к Уоллесии и в плейстоцене не соединялся сухопутным мостом с материковой Юго-Восточной Азией даже при низком уровне моря. Каменные изделия на острове известны как минимум примерно с 1,02 миллиона лет назад. Следовательно, предковая человеческая популяция должна была преодолеть один или несколько морских проливов. Археология не позволяет установить, было такое переселение намеренным или случайным.

Каменная технология. В Мата-Менге обнаружена технологически простая каменная индустрия: ядрища, отщепы и модифицированные отщепы из местного сырья. Среди использованных пород зафиксированы андезит, базальт, риолит, туф, окремнённый туф, халцедон и опал. Изделия демонстрируют технологическую преемственность с гораздо более поздними комплексами Флореса. Археологические данные не требуют существования развитой ашельской индустрии у людей Мата-Менге.

Среда. Палеоэкологические данные указывают для бассейна Соа этого времени на сравнительно сухой климат и преимущественно открытую, саванноподобную среду с постоянными или сезонными влажными участками и водоёмами. Такая мозаика обеспечивала доступ к рыбе, растениям и наземным животным, но конкретные способы рыболовства, плетения и изготовления органических снастей археологически почти не сохраняются.

Фауна. В ранне– и среднеплейстоценовых комплексах бассейна Соа вместе с каменными изделиями известны островные хоботные, комодские вараны, крупные крысы, птицы и крокодилы. Для более ранних уровней известны также гигантские черепахи. Крупные плацентарные хищники, характерные для материковой Юго-Восточной Азии, в соответствующей островной фауне отсутствуют. Это делает экологическую обстановку Флореса резко отличной от материковой.

Размер мозга. У позднего Homo floresiensis из Лианг-Буа объём мозга составлял около 400 кубических сантиметров. Для гоминин Мата-Менге черепа, позволяющего непосредственно определить объём мозга, пока не найдено. Поэтому небольшой мозг их более поздних потомков позволяет обсуждать раннее уменьшение, но не даёт точного значения для людей, живших около 700 тысяч лет назад.

Обсидиан. Обсидиан известен в археологических комплексах Флореса более позднего времени, что подтверждает наличие этого сырья на острове или доступ к нему в региональных системах обмена. Прямых данных о применении обсидиана именно гомининами Мата-Менге около 700 тысяч лет назад недостаточно; его использование в художественной части является допустимой реконструкцией при наличии природного источника, но не установленным фактом конкретного памятника.

Геология и металлы. Флорес является частью активной островной дуги с гидротермальными рудными системами. На острове известны проявления меди, золота и других металлов. Эти геологические образования значительно древнее времени действия главы, поэтому соответствующие минералы существовали и в плейстоцене. Однако положение доступных на поверхности выходов 700 тысяч лет назад восстановить невозможно. Наличие в художественном тексте отдельных доступных человеку самородков или ярких медных минералов является геологически возможной реконструкцией, а не археологическим свидетельством металлургии.

Органические технологии. Дерево, растительные волокна, шкуры, перья, плетёные сумки, шляпы, древки, сети и другие органические изделия почти не имеют шансов сохраниться в открытых тропических отложениях на протяжении сотен тысяч лет. Поэтому простота сохранившегося каменного инвентаря сама по себе не позволяет восстановить полный набор навыков, социальных традиций и органических технологий древней популяции.