Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 66 страниц)

Глава 8. Гигант. Часть 1.

Глава 8 «Гигант»

Вид: гигантская человекообразная обезьяна

Время: около 1,7 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южный Китай, карстовые долины и лесистые низины

1

К двум годам я уже достаточно хорошо понимал две вещи. Во-первых, мне опять досталось тело, которое не имело никакого отношения к линии людей, способных когда-нибудь построить города, написать книги и добраться до того века, из которого я когда-то пришёл. Во-вторых, закончить эту жизнь оказалось намного труднее, чем я рассчитывал.

В прошлых воплощениях подобное случалось не раз. Я рождался в телах, от которых нельзя было ждать ни сложной речи, ни нормальной работы руками, ни возможности передать людям хотя бы часть накопленных знаний. Иногда я оставался и проживал такую жизнь до конца, особенно если вокруг хватало еды, а от меня никто ничего не требовал. После нескольких тяжёлых человеческих жизней даже тупое спокойствие имело свои преимущества. Но чаще я не видел смысла тратить десятки лет на ожидание следующего рождения. В этот раз решение я принял рано. Выполнить его мешала мать.

Она была крупной даже среди взрослых самок нашей группы и относилась ко мне с такой внимательностью, которую я сначала считал обычной заботой о детёныше. После нескольких моих попыток уйти туда, где маленькому обезьяньему телу было особенно опасно, забота стала почти непрерывной. Если я отходил дальше нескольких десятков шагов, она прекращала есть и шла следом. Если исчезал за кустами, через несколько мгновений слышался её раздражённый зов. Когда я начинал спускаться к воде по крутому берегу, мать оказывалась рядом ещё до того, как мне удавалось выбрать действительно неудобное место.

Однажды я специально дождался, пока она займётся корнями возле упавшего дерева, и пошёл к обрыву, который заметил утром. Скала там уходила вниз почти отвесно, а под ней лежали крупные камни. До края оставалось несколько шагов, когда меня дёрнуло назад так резко, что ноги оторвались от земли. Мать прижала меня к боку одной рукой, второй несколько раз ударила по голове, потом унесла метров на сто от обрыва и ещё долго не отпускала. В её поведении не было ничего сложного: детёныш полез туда, где может погибнуть, значит, его надо вытащить и наказать. Объяснить, что именно гибель меня и устраивает, я не мог.

Через несколько дней я попробовал уйти к глубокому участку реки. Мать вытащила меня за шерсть на плече. Ещё позже я остался на открытом месте, когда из зарослей появился крупный кошачий хищник. Тот присел, оценивая расстояние, но до меня не дошёл. Отец заметил его раньше, чем зверь решился на бросок, поднялся на задние ноги, ударил ладонями по земле и пошёл прямо к нему. Хищник отступил, потом развернулся и исчез между деревьями. Отец вернулся, толкнул меня так, что я прокатился по траве, и несколько минут ходил рядом, тяжело дыша и время от времени показывая зубы.

Самой неудачной оказалась попытка спровоцировать чужого взрослого самца. Я видел его у дальних деревьев и вполне разумно рассчитывал, что незнакомый детёныш, который слишком близко подойдёт и начнёт вести себя вызывающе, долго не проживёт. Чужак действительно разозлился почти сразу. Он двинулся ко мне, ударил по стволу и издал низкий звук, от которого остальные дети нашей группы сразу бросились к самкам. Я всё равно остался на месте. Через несколько секунд между нами оказался отец. Ещё через несколько – оба взрослых носились по поляне, ломая кусты и швыряя друг в друга ветви, а мать тащила меня прочь, прижимая к животу так сильно, что стало трудно дышать.

После этого она окончательно решила, что оставлять меня одного нельзя. Я приобрёл свободу только в пределах её взгляда, а все опасные места мать стала замечать раньше меня. Мне пришлось признать очевидное: пока я настолько мал, собственная смерть зависит не только от моего желания.

Это раздражало сильнее, чем сама новая жизнь. Однако со временем появилось ещё одно обстоятельство, которое я сначала не хотел замечать. Мать запоминала мои привычки. Она знала, какие плоды я предпочитаю, и оставляла мне часть, если находила их первой. Ночью подтягивала ближе, когда становилось холодно. После стычки с чужим самцом несколько дней прихрамывала, потому что получила удар, прикрывая меня, и всё равно таскала меня на себе, когда группа шла далеко. Отец тоже перестал быть просто большим телом, которое иногда мешало моим планам. Он приносил ветви с молодыми листьями, отгонял молодых самцов, когда те слишком грубо играли со мной, и однажды полез в воду за мной, хотя сам явно не хотел туда заходить.

Я продолжал считать эту жизнь бесполезной, но уже не мог относиться к двум существам рядом так, будто они были случайной частью местности.

К тому времени я научился достаточно ловко работать пальцами. Они были огромными по сравнению с человеческими, но для простого плетения годились. Из длинных сухих стеблей я сделал широкую шляпу. Первая развалилась ещё до вечера, вторая держалась лучше. Я не собирался защищаться ею от солнца. Мне нужен был знак, который Счастье могла заметить сразу, если когда-нибудь окажется поблизости. Мать увидела шляпу, сняла её с моей головы, понюхала и выбросила. Я снова принёс шляпу обратно. Она снова сняла её с головы.

На третий раз мать разорвала плетение и вернулась к еде. Я сделал новое на следующий день. Молодой самец заинтересовался странной вещью, отобрал её, надел на собственную голову, походил так среди детей, вызвав у них возбуждённые крики, потом растоптал. Через два дня у меня была ещё одна.

Эта борьба продолжалась несколько недель. Постепенно взрослым это просто надоело. Мать ещё иногда поправляла шляпу, если край закрывал мне глаза, но больше не выбрасывала. Остальные тоже привыкли к детёнышу, который зачем-то носит на голове сплетённую сухую траву. Для них это была одна из моих многочисленных странностей. Для меня – возможность однажды быть узнанным человеком, которого я искал слишком долго.

Надежда была почти теоретической. Южные земли были огромны. За прошедшие жизни я несколько раз рождался здесь и хорошо знал многие долины, известняковые хребты, реки и сезонные кормовые места. Где-то под сухими навесами лежали мои старые тайники с металлическими слитками, наконечниками, ножами, топорами и защитой. Иногда я добирался до них в человеческом теле, забирал нужное и пополнял запасы. Сейчас они были бесполезны. Большая часть вещей предназначалась для человеческих рук, а таскать металл ради самой возможности им владеть я не собирался. Гораздо важнее были пирамидки.

После появления нашего общего письменного языка мы со Счастьем оставляли их в местах, где сухой камень мог сохранить знаки надолго. Простая кучка камней ничего не гарантировала. Подобные формы иногда возникали сами, поэтому сверху мы клали подготовленный череп, а рядом выбивали или рисовали последовательность положений рук. Человек со стороны увидел бы непонятные царапины. Мы читали их как жесты.

Однажды наша группа пришла к знакомому скальному навесу. Взрослые направились к деревьям внизу, где созрели плоды, дети разбрелись рядом с самками. Я увидел камни почти сразу. Пирамидка стояла там, где раньше её не было.

На вершине лежал небольшой человеческий череп. Кость была очищена, а возле затылка ещё сохранялся запах дыма. Не старый, впитавшийся в камень, а свежий. Кто-то обрабатывал этот череп совсем недавно. Я приблизился, не обращая внимания на зов матери, и увидел знаки на стене. В начале записи стояло знакомое имя: Счастье.

Дальше шёл короткий рассказ. Она кочевала где-то в этих местах, встречала пятерых таких, как мы, и считала всех ненормальными. Последовательность следующих знаков заставила меня несколько раз проверить, правильно ли я понял. Только я, по её мнению, оставался нормальным. Она любила меня, ждала и скучала. Последний вопрос был простым: где ты, Радость моя?

Я долго сидел перед стеной, пока мать не подошла и не потянула меня за плечо. Впервые за эту жизнь мне совсем не хотелось ни к обрыву, ни в глубокую воду, ни к хищникам. Теперь требовалось прожить достаточно долго, чтобы она успела меня найти.

Ответ пришлось писать быстро. Мать уже раздражалась, а альфа уходил к остальным. Я выбил короткую последовательность: я здесь; огромная обезьяна; маленький; уйти от группы не могу; ищи меня. Ни названия моего вида, ни подходящего отдельного жеста для него у нас всё равно не было. В конце добавил свой личный знак и схематичное изображение шляпы.

Следующие три года превратились в очень медленную погоню, в которой оба преследователя почти не распоряжались собственным маршрутом.

Счастье тоже оказалась слишком молода, чтобы свободно уходить от своей группы. Я понял это по сообщениям. В одном она писала, что двигалась на запад, но старшие повернули к воде. В другом сообщала, что видела мой знак месячной давности и пыталась задержаться, пока её не заставили идти дальше. Иногда она опережала нас. Иногда я находил её след через несколько недель после того, как она прошла тем же местом. Несколько раз расстояние между нами, судя по свежести костров и записей, сокращалось до одного-двух переходов, а потом альфа моей группы выбирал другое кормовое место.

Я начал оставлять знаки при каждой возможности. Под сухими навесами ставил маленькие пирамидки, на камне отмечал направление, иногда указывал знакомые реки или скалы, к которым группа, скорее всего, пойдёт дальше. Шляпа за это время сменилась множество раз. Я рос, старые становились тесными, дождь размягчал плетение, молодые иногда всё ещё пытались её отобрать. Каждый раз я плёл себе новую.

Постепенно поиски изменили и отношение матери к моим странностям. Раньше она следила за мной, потому что я постоянно пытался погибнуть. Теперь я, наоборот, старался не отставать, заранее замечал опасность и иногда первым предупреждал остальных. Мать всё ещё ходила следом, но уже не хватала меня каждый раз, когда я отходил к скалам. Отец несколько раз стоял рядом, пока я царапал камень, и явно не понимал, зачем детёныш портит твёрдую поверхность.

К пяти годам я стал достаточно большим, чтобы ходить отдельно от матери большую часть дня. До взрослого самца мне оставалось далеко, но рядом с человеком моё тело уже казалось огромным. Я мог поднять камень, который взрослый эргастер с трудом сдвинул бы с места, и сломать толстую ветвь, навалившись на неё обеими руками. Именно тогда мы наконец встретились.

То утро выдалось особенно жарким. Группа кормилась в редком лесу возле воды. Я сидел на низком камне и пытался поправить край очередной шляпы, когда со стороны открытого участка послышались короткие человеческие крики.

Первым на шум поднялся отец. Самки начали собирать детей. Через несколько мгновений между деревьями появились люди.

Их было много, намного больше, чем требовалось для случайной встречи. Часть держала длинные копья, несколько человек несли короткие дротики и деревянные приспособления, которые я слишком хорошо знал. Это были хорошо знакомые мне копьёмёталки. Кто-то в этих землях уже научил их тому, до чего я сам когда-то доходил в других жизнях, или знание пришло сюда через цепочку групп.

На размышления времени не осталось. Один из охотников разогнался, рука с копьёмёталкой ушла назад, и дротик пересёк расстояние быстрее, чем мать успела оттолкнуть молодого детёныша. Наконечник вошёл ей сбоку в шею.

Она схватилась за древко и дёрнула. Кровь из раны пошла сразу и обильно. Мать попыталась вдохнуть, вместо обычного звука получилось влажное хрипение. Я оказался рядом раньше, чем понял, что делаю. Она стояла на коленях, одной рукой удерживая меня за плечо, хотя теперь уже я мог поддерживать её. Следующий вдох не получился. Кровь пошла изо рта, пальцы разжались, и тяжёлое тело опустилось на землю. Отец издал такой громкий крик, что ближайшие люди отступили. Потом он бросился к ним.

Но охотники не стали сразу разбегаться. Один отходил, продолжая кричать и размахивать копьём, другой подбегал сбоку, третий метал дротик. Отец менял направление почти после каждого нового раздражителя. Он был быстрее, чем люди ожидали, и один мужчина не успел отскочить: удар отбросил его на несколько шагов. Но остальные сразу разошлись, и новый дротик вошёл отцу в бок.

Среди людей двигалась молодая женщина. Она не бросала оружие. Вместо этого она мешала бросать другим. Сбила руку одному метателю, оттолкнула второго, закрыла собой направление на убегающую самку с ребёнком. Мужчина рядом заорал на неё и попытался оттащить. Счастье вырвалась из его рук. И тут я увидел её сумку. Потом ножны на бедре и каменную рукоять знакомой формы. Шляпа на моей голове вдруг перестала быть главным знаком. Я уже знал, кто передо мной.

Счастье успела помешать ещё одному броску. Тогда высокий охотник развернул копьё и ударил её древком по голове. После удара она сразу упала. Я перестал смотреть на мать.

Отец всё ещё пытался добраться до людей и получал новые раны. Если продолжать так, через несколько минут не останется никого. Я издал сборный крик, которым взрослые созывали группу при большой опасности, и бросил камень в ближайшего охотника. Камень попал ему в плечо. Мужчину развернуло, копьё выпало. Я пошёл именно к нему.

Сбоку закричал другой, пытаясь отвлечь. Но я даже не повернул головы. Первый отступал, затем побежал. Я продолжал преследовать выбранного мужчину. Он был быстрее на ровном месте, но перед ним оказались кусты. Мужчина потерял несколько мгновений, обходя их, и этого хватило. Я поймал его за спину, ударил о землю и больше к нему не возвращался. После него я выбрал следующего охотника.

Два молодых самца нашей группы поняли принцип не так, как понял бы человек, но увидели результат. Один поднял тяжёлую ветвь и пошёл за мной. Четыре взрослые самки перестали только уводить детей и тоже развернулись к людям. Отец всё ещё атаковал каждого, кто кричал ближе, зато вокруг него впервые появились другие крупные тела, которые не разбегались.

Охотники продолжали метать дротики, но порядок начал нарушаться. Добыча, которую они рассчитывали разогнать и добивать по одной, двигалась к ним сразу с нескольких сторон. Я не пытался управлять каждым. Достаточно было самому не отвлекаться. Один человек отходил и размахивал копьём, надеясь, что я поверну за ним. Я выбрал другого, который перезаряжал копьёмёталку. Поднял камень обеими руками и бросил с нескольких шагов. Удар пришёлся в грудь. Мужчина сложился и остался лежать.

Потом кто-то попал мне в бедро. Дротик вошёл неглубоко, но нога на мгновение подвела. Охотник решил, что этого достаточно, и приблизился. Я схватил древко его копья, дёрнул на себя и вместе с оружием притянул человека. После удара ладонью он уже не сопротивлялся.

Весь этот бой происходил очень быстро. Я видел отдельные движения, слышал крики, чувствовал боль в боку и ноге, но почти не воспринимал происходящее как единый бой. Нужно было только выбирать ближайшую реальную угрозу и убирать её, не реагируя на тех, кто пытался заставить меня менять направление.

Через некоторое время люди начали отступать. Сначала пятеро или шестеро, потом больше. Один из молодых самцов погнался за ними и получил два дротика почти одновременно. Он ещё сделал несколько шагов и упал. Самка рядом с ним дошла до охотника, ударила, но сама уже несла в груди длинное древко. Отец опустился на четвереньки, попытался подняться и не смог. Я не заметил момента, когда бой закончился. Просто людей вокруг стало мало. Моя группа тоже исчезла.

Мать лежала там же. Отец – в нескольких десятках шагов от неё. Молодые самцы и взрослые самки были мертвы или уже не двигались. Один маленький детёныш ещё дышал возле тела матери, но ранение в живот было слишком тяжёлым. Когда я подошёл, он попытался ухватиться за мою шерсть. Через несколько мгновений пальцы ослабли. В результате из нашей группы остался только я.

Только тогда заметил, сколько крови на мне. Дротик торчал из бедра, ещё один прошёл через толстую мышцу плеча, бок был рассечён наконечником копья. Каждое движение отзывалось болью, а левая кисть плохо слушалась. Трое охотников не убежали.

Они стояли в стороне и смотрели, как я шатаюсь между телами. Один показал на меня копьём. Второй начал обходить справа. Они правильно оценили состояние: ещё несколько минут, и добить меня будет проще. Я посмотрел туда, где лежала Счастье. Она по-прежнему совсем не двигалась.

Три года сообщений, переходов и опозданий закончились тем, что я нашёл её на несколько минут и, возможно, даже не успел оказаться рядом, пока она в сознании. Первый из охотников начал осторожно приближаться. Счастье поднялась за его спиной на колени.

Она качнулась, опёрлась ладонью о землю, нашла камень и ударила мужчину сзади по голове. Тот рухнул рядом с ней. Второй мужчина сразу развернулся к ней. Я поднял обеими руками ближайший булыжник и бросил. Он не успел уклониться. Третий охотник после этого побежал.

Я догнал его уже почти у деревьев. Нога несколько раз подворачивалась, но человек всё время оглядывался и потерял скорость. Когда он упал, я прижал его к земле и сомкнул зубы на шее. После укуса сопротивление мужчины прекратилось очень быстро.

Возвращаться к Счастью оказалось тяжелее, чем догонять беглеца. Я несколько раз останавливался, опираясь рукой о деревья. Она сидела там, где пришла в себя, и держалась за голову. На виске быстро увеличивалась тёмная припухлость. Я дошёл до неё, выпрямился насколько смог и сложил пальцы в старые знаки. – Наконец мы встретились, Счастье моё. После этого ноги больше не удержали меня.

Она подползла сразу и заговорила. Звуки были человеческими, речь достаточно сложной, но нынешние уши разбирали её плохо. Я слышал интонацию и отдельные знакомые элементы, однако смысл уходил. Я поднял руку и сложил пальцы. – Я совсем не понимаю твоих слов.

После этого Счастье на мгновение замолчала. Несколько секунд смотрела мне в лицо, потом коснулась указательным пальцем собственного лба и моим же пальцем – моего. Смысл был прежним: я здесь, и ты тоже здесь. Самый первый наш общий знак. Я ответил тем же движением.

Только после этого она показала то, что было важнее всего сейчас: люди ушли, но часть обязательно вернётся. Если найдут меня здесь живым, второй бой я уже не выдержу. Уходить отсюда нужно было немедленно.

Глава 8. Гигант. Часть 2.

2

Уходить мне хотелось не меньше, чем ей, но подняться получилось только с третьей попытки. Счастье сначала полезла под мою руку, будто собиралась поддерживать, и сразу отказалась от этой мысли. Даже в пять лет я весил слишком много. Она обошла место боя, выбрала два длинных копья с целыми древками, срезала с одного ремень, потом забрала свою сумку и всё, что можно было унести без лишнего груза. Бронзы у охотников не было. Каменные наконечники, несколько мотков растительного шнура, кусок высушенного мяса и небольшая ёмкость с водой она оставила себе; остальное бросила.

Копья оказались полезнее любой поддержки. Я поставил их по сторонам и переносил часть веса на древки. Счастье шла впереди, выбирая места без крутых подъёмов, и каждые несколько шагов оглядывалась. Её тоже заметно шатало. После удара она несколько раз промахнулась ногой мимо камня и один раз села прямо в воду, не успев удержаться. Я показал, что лучше остановиться, но она ответила коротко и очень ясно: если остановимся здесь, нас добьют.

Ручей уходил между скалами и густыми зарослями. Мы шли по воде там, где глубина позволяла. Кровь с ног действительно смывалась, однако полностью скрыть след это не могло. На мягких берегах оставались отпечатки, сломанные ветви выдавали места, где я выбирался на сушу, а человек, который знал, что мы пошли по руслу, вполне мог проверить оба берега ниже по течению. Нам требовалось не исчезнуть, а получить несколько часов.

Через несколько километров я перестал чувствовать левую ступню. Древко копья выскользнуло из пальцев, я опустился на колено и дальше уже не поднялся. Счастье пыталась что-то показать, но знаки начали путаться перед глазами. Последним я запомнил её лицо совсем близко и пальцы, которыми она проверяла рану на моём плече.

Когда я снова смог нормально воспринимать окружающее, солнце уже стояло высоко. Мы лежали на сухом участке берега под скальным выступом. Дротики из ран исчезли. Кровь была смыта, глубокие повреждения стянуты полосами ткани и мягкой кожи из её сумки, а вокруг нескольких порезов лежала тёмная растёртая масса с резким растительным запахом.

Счастье сидела у входа, положив копьё поперёк колен. На виске и большей части щеки расплылся огромный тёмный кровоподтёк. Время от времени она закрывала глаза, потом заставляла себя снова смотреть на ручей. Рядом на мокром камне лежала большая рыба, ещё недавно живая. Я приподнялся на локте. Счастье немедленно обернулась и показала: лежать. Я ответил, что почти в порядке.

Она посмотрела на мои перевязки, потом на меня, и медленно повторила жест так, чтобы даже полный идиот понял: лежать.

Я указал на её голову. Она махнула рукой, будто удар не стоил внимания, но тут же поморщилась и закрыла рот ладонью. Тошнило её явно сильнее, чем она хотела показывать. На рыбу я указал отдельно. Счастье ответила, что поймала её возле камней, когда стало немного лучше, но есть не собирается. После удара любая еда сейчас полезет обратно. Спорить с этим было трудно. Я показал, что могу сторожить сам, а ей нужно поспать. Счастье сразу отказалась ложиться. Я повторил требование ещё раз. Она указала на мои раны и кровь, которая уже проступала через одну повязку. Я снова показал: почти в порядке; ты хуже; спи.

Несколько минут мы обменивались всё более раздражёнными жестами. Раньше я представлял нашу встречу иначе. В ней точно не было двух израненных существ, которые доказывают друг другу, кто из них меньше похож на человека, способного дежурить. В конце Счастье попыталась подняться, её сразу повело в сторону, и на этом спор закончился без моего участия.

Она легла рядом, положила голову мне на грудь и ещё некоторое время держала руку на древке копья. Через несколько минут пальцы разжались. Я почти боялся лишний раз пошевелиться.

Вокруг нашего укрытия оставалось тихо. Вода шла между камнями, в зарослях перекликались птицы, несколько раз далеко проходили крупные животные. Никто не приблизился к нашему укрытию. Счастье спала почти непрерывно, иногда меняла положение, один раз открыла глаза и сразу снова закрыла. Я гладил её по волосам и пытался привыкнуть к простой мысли, которую три года видел только в царапинах на камне: она действительно рядом.

Я снова думал о том, насколько нелепо всё получилось. Мы наконец нашли друг друга, но Счастье родилась человеческой женщиной, а я – огромной обезьяной. Даже сейчас она лежала у меня на груди почти целиком, а моя ладонь закрывала ей половину спины. Никаких общих детей, обычной человеческой семьи и даже нормального разговора голосом у нас в этой жизни быть не могло.

При этом впервые за огромное количество времени мне было безразлично, насколько полезным окажется нынешнее тело для развития человечества.

К вечеру рыба начала пахнуть. Я сначала отодвинул её дальше, потом понял, что к утру рядом с нами соберётся всё, что ест падаль, и бросил добычу обратно в ручей. Счастье этого не заметила. Ночью температура упала, она придвинулась ближе, а я так и просидел до рассвета, стараясь лишний раз не менять положение.

Утром она проснулась сама. Несколько мгновений смотрела на меня, потом снова коснулась пальцем своего лба и моего. Смысл оставался прежним: я здесь, и ты тоже здесь.

На этот раз я засмеялся. Звук в обезьяньем горле получился низким и совсем не похожим на человеческий смех, но Счастье поняла. Она тоже улыбнулась, потом сразу схватилась за голову и показала, что смеяться пока вредно.

Следующие недели мы почти не уходили далеко. Мне требовалось заживить глубокую рану бедра, ей – избавиться от головокружения. Счастье добывала мелкую пищу, ставила простые ловушки, ловила рыбу и собирала растения. Я постепенно начал ходить без опор и брал на себя всё, где требовалась сила. Через месяц мои раны затянулись настолько, что можно было двигаться дальше.

К своей прежней группе Счастье возвращаться не собиралась. Даже если часть охотников пережила бой, после нескольких смертей и её открытого участия на моей стороне объяснения были бы бесполезны. Моя группа перестала существовать полностью. Впервые ни один из нас не зависел от чужого маршрута. После этого мы впервые пошли дальше вдвоём.

Разговаривать голосом почти не пытались. Я постепенно начал различать некоторые её звуки, особенно предупреждения, зов и простые бытовые слова, но сложная речь оставалась неудобной. Старый язык рук оказался гораздо лучше. За предыдущие жизни мы довели его до состояния, когда могли обсуждать не только пищу, опасность и направление. Положения пальцев, движение кистей, направление взгляда и контекст позволяли передавать довольно сложные мысли. Там, где жеста не хватало, мы придумывали новый. Первые месяцы нам особенно часто не хватало слов для XXI века.

Счастье однажды спросила, помню ли я метро. Само слово в нашем нынешнем языке отсутствовало. Она показала землю, большое количество людей, движение внутри и длинный проход. Я сначала решил, что речь о шахте. Пришлось добавлять город, вагон, электричество и станции. Для электричества отдельного знака тоже не было. Через несколько минут мы уже обсуждали не метро, а то, как именно обозначить ток, провод и двигатель, чтобы не повторять всю цепочку каждый раз.

Потом оказалось, что она почти не помнит марок машин, зато хорошо помнит устройство кухонных приборов. Я помнил автомобили лучше, но не мог восстановить название половины вещей, которыми пользовался каждый день. Иногда память сохраняла совершенно ненужные подробности. Счастье могла описать рисунок на кружке из своей квартиры, но не вспомнить фамилию человека, с которым несколько лет работала. Я помнил пароль от старого компьютера, хотя сам компьютер и всё, что на нём было, давно не имели никакого значения.

Мы проверяли друг друга постоянно. Как именно выглядели обычные городские светофоры? Сколько было педалей в машине с механической коробкой? Что находилось в обычной аптечке? Как в действительности работал обычный холодильник? Какие государства тогда вообще существовали вокруг нас? Какие войны мы застали? Что ели на завтрак? Какие фильмы оба видели?

Часть наших воспоминаний действительно хорошо совпадала. Часть расходилась настолько, что мы начинали спорить. Иногда выяснялось, что один просто жил в другом месте и сталкивался с другими привычками. Иногда объяснения не помогали. Миллионы лет между исходной жизнью и нынешней сделали память ненадёжной, особенно там, где событие никогда не было важным.

Самым странным оказалось ощущение времени. Для обычного человека XX век был огромной частью недавней истории. Для нас сто лет уже давно перестали казаться большим сроком. Жизнь взрослого человека могла занять несколько десятилетий. Значит, весь XX век укладывался в две-три обычные жизни, если повезёт с возрастом смерти. Первая четверть XXI века – ещё меньше.

Счастье однажды долго считала на пальцах, потом показала: вся известная нам развитая человеческая история занимает ничтожную часть того, что мы уже прожили.

Я сначала хотел поправить её: десять или двенадцать тысяч лет всё-таки большой срок. Потом сам сравнил его с миллионами лет, которые остались за спиной, и спорить не стал. – А до нас ещё почти два миллиона лет, – показала она. – Значит, времени что-нибудь придумать хватает. – Ты это говоришь уже очень давно. – И пока мы действительно что-нибудь придумывали. Счастье согласилась не сразу, но спорить долго не стала.

Другой разговор начался с её записки. Я наконец спросил, кого именно она имела в виду под пятью ненормальными. Первым из названных ею оказался Смерть.

Счастье встречала его дважды. В ранних встречах он ещё не построил ту систему, которую я увидел позднее. Уже тогда главным для него было прекращение собственных перерождений. Он не искал удовольствие в массовых убийствах и не мечтал о разрушении ради самого разрушения. Его раздражало то, что после каждой смерти он снова просыпается в новом теле и вынужден проживать очередную жизнь. Сначала он надеялся решить проблему прямым уничтожением других гоминин: если тел для рождения не останется, возможно, прекратится и сама цепочка.

Я рассказал, чем закончился наш спор. При первой встрече мне удалось показать ему простую вещь: каменным оружием невозможно уничтожить всех людей и близкие виды на планете. Пока он добирается до одной группы, в других рождаются дети. Огромные территории он вообще не успеет проверить. Тогда я объяснил ему XXI век, оружие, способное за короткое время убивать огромное количество людей, и возможность глобальной войны. Счастье несколько секунд смотрела на меня, потом медленно показала: – То есть идею ядерной войны Смерти дал ты? – Я пытался убедить его прекратить резню сейчас. – Получилось у тебя, конечно, очень удачно. – В тот момент это действительно остановило его нынешнее уничтожение групп. – И вместо нескольких десятков он когда-нибудь попробует убить миллиарды. – Если доживём до этого времени, попробуем остановить.

Счастье закрыла лицо ладонью, потом всё-таки рассмеялась. Её раздражало не то, что я сделал тогда, а то, насколько результат соответствовал обычному ходу нашего прогрессорства: решаешь одну проблему и создаёшь следующую, намного крупнее.

Я рассказал о второй встрече со Смертью, когда родился внутри его большой группы. К тому времени он уже не тормозил развитие, а наоборот, ускорял его. Металл, организация, отбор сильных и способных, постоянное расширение группы – всё служило одной далёкой цели. Чем быстрее человечество доберётся до оружия, способного уничтожить почти всех, тем раньше он попробует закончить собственное существование.

Счастье слушала молча, а потом показала, что в одном Смерть последователен: он хотя бы не меняет конечную цель каждую жизнь. Следующим был Сын Голоса.

Здесь она сначала не хотела рассказывать подробно. Я уже встречал его сам и знал, насколько серьёзно он относится к Мудрому Голосу, но о жизни Счастья рядом с ним слышал только от самого Сына Голоса.

Она показала, что он действительно считал её младшей сестрой. Не в переносном смысле и не для удобства управления. Все люди для него были детьми, остальные реинкарнаторы – младшими братьями и сестрой, а сам он обязан был выполнять то, что говорил Мудрый Голос. Большая часть его решений была вполне разумной. Он кормил детей, защищал слабых, учил, собирал большие группы, принимал покорившихся чужаков и мог годами заботиться о людях, которых считал своими. Проблема начиналась там, где Голос требовал чего-то другого.