Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 66 страниц)

Глава 14. Сколько можно? Часть 1-2

Глава 41. Сколько можно?

Вид Радости: ранний Homo, Homo aff. erectus

Время: около 1,15 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: север Иберийского полуострова, район известнякового хребта и долин к востоку от современной Бургосской котловины

Часть I

Первое, что я запомнил из этой жизни, – чужое колено перед лицом. Женщина сидела на земле, прижав меня к животу одной рукой, а второй перебирала сухую траву в поисках семян. Каждый раз, когда я пытался отползти дальше вытянутой руки, она хватала меня за бедро, возвращала обратно и сразу снова принималась за траву. В конце концов я перестал тратить силы и занялся тем, что уже умел лучше большинства двухлетних детей: смотрел.

Женщину я для себя назвал Зябкой. Не потому, что она была слабой. Наоборот, плечи у неё были широкими, предплечья короткими и сильными, а когда другая самка однажды полезла к найденному ею корню, Зябка без предупреждения ударила соперницу лбом в лицо. Но стоило ветру стать холоднее, как она первой начинала собирать сухую траву под себя, обхватывала плечи ладонями и старалась посадить меня между коленями. Шерсть на её руках и спине была такой густой, что первое время я замечал кожу только на ладонях, ступнях и лице.

Остальные выглядели примерно так же: низкие по сравнению с эргастерами, которых я помнил лучше всего, широкие в груди и тазу, с короткими голенями и предплечьями. Мужчины были тяжелее женщин, но длинноногих бегунов среди них я не видел. Волосы на теле росли гуще, чем у африканских людей моих прежних жизней, а зимой становились особенно заметными на плечах, бёдрах и животе. Лица оставались человеческими, кисти работали точно, ходили они на двух ногах и могли часами собирать мелкую пищу или оббивать камень. По сравнению с прежними эргастерами эти тела лучше сохраняли тепло. Куда труднее было объяснить то, что происходило между ними.

Когда Зябка хотела есть, она издавала один короткий звук и показывала рукой на рот. Когда звала меня, использовала другой. Опасность обозначалась резким криком, направление – вытянутой рукой, недовольство – оскалом и движением плеч. За первые месяцы, в которые я начал понимать происходящее вокруг, я насчитал меньше двух десятков устойчивых звуковых сигналов. Часть относилась к воде, еде, хищникам и детям, остальные различались скорее интонацией, чем смыслом.

Сначала я решил, что просто оказался в особенно отсталой группе. На одной территории могли жить группы с совершенно разными привычками и навыками. Одни хранили огонь, другие боялись его. Одни умели делать хорошие орудия, другие поколениями били камень первым попавшимся булыжником и были довольны результатом. Я не собирался делать выводы по нескольким десяткам существ, среди которых родился случайно.

В нескольких предыдущих жизнях мне вообще мало чего хотелось делать. Я всё чаще ловил себя на том, что откладываю даже простые вещи. Раньше, обнаружив подходящий камень, я почти автоматически проверял его на скол. Увидев незнакомую реку, запоминал изгибы и искал удобные переходы. В новом теле обычно начинал думать, что можно улучшить, ещё до того, как нормально учился ходить. Теперь я мог несколько дней смотреть на хороший кусок сырья возле стоянки и не трогать его. Не потому, что забыл, что с ним делать. Просто никакой необходимости не было, а делать что-то только ради самого процесса давно перестало нравиться.

Счастье я тоже не находил. В прошлой жизни я оставил ей несколько меток на другом конце мира и умер, так и не встретив её. До этого мы тоже много раз расходились на тысячи километров. Здесь я мог только продолжать оставлять знаки и проверять старые ориентиры. Вокруг были Зябка, Космач, Щербатая, Тонкая и ещё несколько десятков людей, не способных сказать мне ничего сложнее предупреждения о хищнике.

Космач был главным мужчиной группы, хотя слово «главный» подходило плохо. Он был самым крупным из шести взрослых самцов и чаще остальных спал рядом с женщинами, первым подходил к большой туше и без колебаний отбирал еду у молодых. Густые тёмные волосы на плечах соединялись с волосами на затылке, из-за чего шея казалась ещё короче. При этом Космач вовсе не был постоянным победителем. Однажды он повёл группу к знакомой низине, где вода обычно держалась даже после сухих недель, а нашёл только грязь. На следующий день женщины уже меньше уступали ему возле еды. Через несколько дней он промахнулся камнем по молодой лошади, та ушла, и две старшие самки демонстративно легли ночью возле другого самца. Космач рычал, толкал его и утром снова шёл впереди, но прежнего места вернул только после удачной находки туши оленя.

После нескольких смен главного самца я перестал считать происходящее случайностью. Женщины не собирались вместе и ничего не решали заранее. Они просто начинали держаться возле того мужчины, при котором последние дни складывались удачно. Если рядом с ним находили воду и мясо, он получал доступ к лучшим кускам и самкам. После потерь женщины одна за другой отходили к другому. Иногда хватало двух неудачных охот, иногда мужчина удерживал место несколько сезонов. Сила помогала, но не решала всё: самец мог избить соперника и всё равно остаться на краю стоянки, если женщины за ним не шли.

Щербатая была одной из тех, кто менял мужчин раньше остальных. У неё не хватало двух передних зубов, но кусалась она охотно и при любой драке старалась попасть пальцами сопернице в глаза. Зато с детьми она вела себя иначе. Когда Зябка уходила далеко за корнями, Щербатая позволяла мне сидеть рядом, отдавала мягкие части плодов и однажды почти час вытаскивала из моей стопы тонкую колючку, хотя я дёргал ногой и мешал ей. Тонкая, самая молодая взрослая самка, наоборот, держалась от чужих детей подальше. Своего малыша она носила постоянно, даже когда тот уже уверенно ходил, и мгновенно бросалась на любого, кто подходил к нему слишком близко.

Полноценной речи между ними не было, но друг друга они знали хорошо. Узнавали десятки людей, помнили старые столкновения и могли неделями обходить место, где однажды появился хищник. Щербатая делилась едой с одними детьми и била других, Космач запоминал самцов, которые когда-либо отнимали у него добычу, а Тонкая бросалась на любого, кто слишком близко подходил к её малышу. Но объяснить, что за холмом лежит туша, к которой нельзя подходить со стороны ветра, уже не могли. Для этого приходилось вести остальных к месту и показывать всё заново.

К трём годам я начал отходить от женщин дальше и увидел, как они работают с камнем. На берегу небольшого ручья лежали гальки, из которых легко получались острые отщепы. Космач поднимал одну, несколько раз бил другим камнем, выбирал лучший скол и пользовался им, пока кромка оставалась удобной. После разделки мелкой туши отщеп остался лежать рядом с костями. На следующий день Космач сделал новый в двадцати шагах от старого.

Я сел возле выброшенного камня и долго держал его в руке. Ничего удивительного в нём не было. Такие орудия я делал ещё в телах, которые едва можно было назвать людьми. Только в этих краях я помнил другое.

Сначала возник знакомый изгиб холма на западе, затем широкая долина, по которой мы когда-то двигались несколькими семьями. Я был взрослым эргастером, гораздо выше нынешних мужчин, с длинными ногами и почти голой грудью. Рядом шли другие мужчины, женщины несли детей, а на поясе из шкуры у меня висело крупное двусторонне обработанное рубило. Тогда здесь было теплее, хотя ночи всё равно заставляли искать защиту от ветра.

Прошло, по моей грубой оценке, от тысячи до полутора тысяч жизней. Точнее оценить я уже не мог. Между тем телом и нынешним были младенцы, прожившие несколько дней, старики, дожившие до седины, мужчины, люди других линий и несколько рождений, которые я почти не помнил. Но тот приход сюда сохранился хорошо, потому что я участвовал в одном из первых расселений людей по этим долинам.

Тогда группа состояла не из одного самца с женщинами. В ней было девять взрослых мужчин, у каждого – две или три женщины и дети. Семьи кормились вместе, иногда расходились на день или два, потом снова собирались. Если людей становилось слишком много, часть семей уходила. Не из-за решения старейшин и не по какому-то правилу. Просто добычи на знакомых участках начинало не хватать, мужчины чаще ругались, а однажды несколько семей уходили вслед за стадом и больше не возвращались.

Мы говорили – не так, как люди XXI века и не так, как я думал внутри себя. Эргастерский язык всё ещё требовал рук, лица и положения тела, но на нём можно было объяснить, где ждать стадо, кому обойти склон, почему нельзя трогать больного ребёнка и куда мы пойдём завтра. У людей были настоящие имена. Они спорили о маршрутах, менялись женщинами с соседями, помнили родню в других группах. Когда я показывал новый способ держать отбойник или подкладывал сухую траву под угли, рядом всегда находился кто-то, кто хотел повторить.

Ашелем мы пользовались уверенно: не каждый носил рубило всё время, но никто не удивлялся человеку, который полчаса доводил хороший камень до нужной формы. Огонь тогда уже не был для людей чужим: часть групп умела долго сохранять его после природных пожаров, часть пыталась получать самостоятельно, и мои способы вызывали интерес, а не панику.

Именно в той жизни я впервые хорошо обследовал каменистые возвышенности дальше к юго-востоку. Там, среди старых пород, попадались медные минералы, серебросодержащие жилы и тяжёлые тёмные руды с сурьмой. Я плавил их для себя, подбирал состав, делал ножи и наконечники. Несколько тайников оставил в сухих трещинах и небольших пещерах, потому что даже тогда не собирался таскать весь металл на себе.

Я вернулся к камню Космача и посмотрел на людей вокруг. Они были потомками той популяции или очень близкой ей линии. За такое время могли измениться размеры, пропорции, зубы и лица; это меня не удивляло. Но исчезновение речи, ашеля и интереса к огню анатомией не объяснялось. Я поднял выброшенный отщеп, проверил кромку большим пальцем и положил обратно возле костей. В тот день исправлять ничего не хотелось.

Часть II

К пяти годам я успел увидеть ещё две соседние группы и перестал надеяться, что мне просто не повезло с роднёй. Одну мы встретили у широкой речной отмели, где после спада воды осталось много рыбы в мелких заводях. Женщины обеих групп начали собирать её с разных концов, мужчины долго кричали друг на друга через воду, потом один бросил камень. Вскоре уже никто не ловил рыбу. Самцы носились по отмели, женщины тащили детей в разные стороны, а два неплохих места с застрявшей рыбой так и остались между ними. Никто не попытался договориться, обменяться добычей или хотя бы разойтись по разным берегам после первых криков.

Я внимательно смотрел на чужих. Они пользовались такими же простыми отщепами, так же объяснялись жестами и короткими сигналами, так же держались вокруг одного крупного самца. Среди них была молодая женщина с заметно отличавшимся лицом и более светлыми волосами. По реакции остальных было видно, что она своя, но я не увидел ничего похожего на нормальный переход женщин между группами. Когда она приблизилась к нашей стороне вместе с другими, Космач бросил камень именно в неё. Позже, уже уходя, чужой самец сделал то же самое в сторону Тонкой.

Вторая встреча закончилась ещё быстрее. Мы обнаружили небольшую группу возле свежей туши лошади. У них было четыре взрослых женщины, трое мужчин и несколько детей. Наши самцы увидели мясо, чужие увидели наших самцов, и обе стороны сразу начали готовиться к драке. Никто даже не пытался оценить, хватит ли туши всем. Очень скоро один молодой мужчина лежал с разбитой головой, а обе группы ушли, потому что на запах крови появились крупные хищники.

Мне хотелось объяснить Космачу, что мы потеряли мясо и едва не потеряли человека из-за ничего. Для этого потребовалась бы фраза из нескольких связанных частей: туши хватало, чужих было мало, можно было есть с разных сторон и не приближаться друг к другу. Я попробовал передать смысл жестами. Космач некоторое время следил за моими руками, потом заметил кусок мяса у Щербатой, отвернулся и пошёл его отбирать.

До семи лет я почти не вмешивался. Ел то, что находили остальные, учился управляться с коротким тяжёлым телом и наблюдал. Зябка продолжала следить за мной даже тогда, когда я уже бегал вместе с подростками. Если я уходил слишком далеко, она находила меня по следам и встречала сильным ударом ладони по затылку. Через минуту могла отдать половину собственного корня, словно наказание и забота никак не противоречили друг другу. Щербатая всё чаще держалась рядом с Космачом, пока ему везло, а после двух неудачных недель первой перешла к широколицему молодому самцу, которого я называл Боком за привычку становиться к сопернику почти боком и бить плечом. Космач попытался вернуть её силой, получил камнем по переносице и на несколько месяцев оказался обычным самцом на краю группы.

Смена Космача на Бока почти ничего не изменила в жизни остальных. Новый самец шёл первым, ел раньше других и чаще спаривался с женщинами, а через несколько недель мог снова уступить место прежнему. Дети по-прежнему росли возле матерей, мужчины дрались за крупные куски.

В семь лет я всё-таки сделал первое рубило. Выбрал плотную гальку, принёс её к стоянке и начал обрабатывать там, где меня могли видеть. Бок подошёл почти сразу. Он любил любые действия, из которых мог получиться предмет для удара, и несколько минут следил за моими руками, наклонив голову. Когда форма стала узнаваемой, я дал ему заготовку и показал, куда бить.

Первые три удара он нанёс правильно. На четвёртом появился хороший длинный скол. Бок ощупал свежую кромку, посмотрел на меня и ударил ещё раз уже в другое место. Я поправил его руку, и Бок повторил движение. Через минуту мимо пробежал подросток с пойманной ящерицей. Бок бросил заготовку и погнался следом. К камню он больше не вернулся.

С Космачом получилось почти то же самое. Щербатая досмотрела до конца, взяла готовое рубило, долго резала им сухожилие на старой кости и даже унесла с собой. На следующий день я нашёл его в траве возле места разделки. Щербатая сидела в двадцати шагах и выбивала новый отщеп из первой попавшейся гальки.

Я повторял это ещё несколько раз, но готовые рубила долго ни у кого не задерживались. Пока рядом лежала подходящая галька, местный человек предпочитал несколькими ударами получить новую острую кромку, разделать тушу и бросить камень там же. Носить тяжёлое орудие до следующей добычи никто не хотел.

В семь лет я впервые развёл перед ними огонь. Дождался сухого дня, ушёл от стоянки на несколько сотен шагов и собрал всё сам: сухую траву, тонкую кору, ветки, подходящее дерево для трения. Получить устойчивое пламя оказалось сложнее, чем в тёплых сухих местах Африки. Влажность мешала, руки у детского тела быстро уставали, первый тлеющий комок погас. Со второй попытки сухая кора задымилась, затем между волокнами появился небольшой огонёк.

Когда огонь разгорелся, я подложил тонкие ветки и позвал остальных. Зябка подошла первой, увидела пламя, замерла, издала тревожный крик и бросилась назад так быстро, что едва не сбила Щербатую. Почти сразу вся группа уже уходила от меня. Женщины хватали детей, мужчины оборачивались и кричали, Космач поднял камень. Когда сухая ветка треснула и вверх вылетело несколько искр, Бок метнул свой камень в костёр с такого расстояния, что не попал даже близко.

Я остался сидеть возле огня один. Через некоторое время люди остановились. Потом несколько самых любопытных вернулись на расстояние, с которого едва чувствовалось тепло. Зябка долго звала меня к себе, хлопала ладонью по бедру и показывала прочь. Я остался возле костра, и в конце концов она села на землю шагах в тридцати и просидела там до темноты, не приближаясь, но и не оставляя меня одного.

На следующий день от костра осталась зола. Бок первым решился подойти к ней, ткнул палкой, понюхал и быстро отступил. Щербатая потрогала холодный уголь и растёрла его между пальцами. Космач вообще сделал вид, что места не существует. Никто не попытался повторить мои действия.

Спустя несколько недель я попробовал ещё раз. Реакция была слабее, потому что они уже видели огонь и знали, что он не бросается за человеком сам. Но стоило ветке треснуть, как ближайшие снова отскочили. Через час, когда я положил на горячий камень кусок мяса, запах привёл их ближе. Зябка первой схватила прожаренный край, отдёрнула руку, подождала, пока кусок остынет, и съела. После этого к еде потянулись остальные. К самому костру никто не полез.

Жареное мясо они ели охотно, но приближаться к огню и тем более подкладывать дрова не хотели. В другой жизни я бы ещё неделями подводил взрослых к костру и снова показывал одно и то же. Здесь просто перестал их звать.

К девяти годам я начал ходить далеко от группы. Местность постепенно возвращалась в память. Некоторые долины изменили русла, часть склонов осыпалась, знакомые входы в пещеры исчезли под камнем, но крупные формы рельефа оставались. Я нашёл один старый ориентир, затем второй и наконец добрался до места, где в прежней жизни оставлял металл.

Скальная стенка над первым тайником давно рухнула, и под многометровой грудой известняка искать было бессмысленно. У второго сохранился вход, но внутри вода давно прошла по старой трещине. От кожи и дерева ничего не осталось. Несколько медных кусков превратились в зелёные и чёрные корки, один слиток сохранил плотную сердцевину, а от ножа осталась деформированная полоса металла. Я унёс то, что имело смысл переплавить, и оставил остальное лежать там же.

Третий тайник оказался суше, поэтому металл тоже изменился, но в глубокой щели под плитой сохранились два массивных наконечника и несколько слитков. Когда-то такая находка заставила бы меня несколько дней возиться с каждым куском. Теперь я сложил металл в шкуру и пошёл обратно, вспоминая, сколько раз уже проделывал почти то же самое на разных материках.

Старого металла надолго не хватало, поэтому пришлось снова искать руду. Я хорошо помнил юго-восточные возвышенности и знал, какие жилы там встречаются. До некоторых мест было несколько дней пути, и первую ходку я сделал один. Возвращаться пришлось с тяжёлым мешком, который тёр плечи и заставлял останавливаться чаще, чем мне нравилось. Новое тело было крепким, но память взрослых жизней не делала детские ноги длиннее и сильнее.

Печь построил возле защищённого от ветра склона, где была глина и достаточно древесины. Бок первым пришёл смотреть, что я делаю возле печи. Я дал ему корзину и показал на уголь. Он принёс две горсти, потом заметил следы кабана и ушёл по ним. Щербатой поручил месить глину ногами. Она сделала несколько шагов, села и начала выбирать из массы мелкие камешки, которые показались ей интереснее. Космач согласился носить древесину только потому, что надеялся получить мясо, лежавшее возле моей сумки. Когда понял, что я не собираюсь отдавать его сразу, бросил ветки на полпути.

После нескольких таких попыток я перестал просить их о помощи. Сам рубил древесину, жёг уголь, месил глину, сушил стенки, готовил руду и работал с мехами. На каждую плавку уходило столько действий, что рядом со мной обычно успевали смениться несколько любопытных наблюдателей.

Зато остывший кусок металла Бок заметил сразу. Он попытался унести его, но я отобрал находку. Позже стащил маленькую заготовку и долго бил ею камни, пока не потерял в траве. После этого всё ценное я хранил при себе или прятал.

К двенадцати годам у меня уже был короткий широкий меч, форму которого я по привычке называл гладиусом, хороший нож и несколько металлических наконечников. Позже сделал шлем с кожаной подкладкой и начал усиливать одежду небольшими металлическими пластинами, проложенными между слоями кожи. Это было тяжело и жарко в тёплые дни, зато зимой разница становилась заметнее. Защита требовала постоянного ремонта, но ремонтировать свои вещи я умел без помощников.

Пока я занимался металлом, погода постепенно становилась хуже. Сначала холодные периоды просто растянулись. Потом снег, который прежде лежал на теневых склонах несколько дней, начал держаться неделями. Лошади и олени уходили дальше, за ними двигались хищники. Женщины всё чаще возвращались с пустыми руками, а мужчины тратили больше времени на поиски туш и мелкой добычи.

Я оставил первую пирамидку Счастью у сухого навеса, заметного с долины. Выбил знакомые знаки, указал направление нескольких старых ориентиров и написал, что снова оказался здесь. Никакого ответа возле метки не появилось. Спустя несколько лет поставил ещё две метки на маршрутах, которыми мог пройти человек, знавший нашу систему. Ни возле одной не нашёл чужих знаков. Я не знал, не рождалась ли Счастье в этой части мира вообще или просто прошла в нескольких десятках километров от меня и тоже ничего не увидела.

Самой холодной зимой моего подросткового возраста мы нашли людей в снегу. Следы вели к низкому известняковому выступу, под которым люди обычно прятались от ветра. Следов было много, но ни один свежий не выходил обратно. Возле входа лежала женщина, присыпанная снегом. Ещё двое находились глубже. Когда наши приблизились, из-под шкуры донёсся кашель.

Трое были ещё живы. Один мужчина лежал на боку, тяжело втягивая воздух. Лицо блестело от пота, хотя вокруг стоял мороз. Женщина рядом почти не открывала глаз и время от времени начинала дрожать всем телом. Подросток кашлял так сильно, что после каждого приступа долго не мог вдохнуть. Остальные люди под навесом уже не двигались.

Я видел подобное слишком много раз. Возбудитель мог быть другим, течение могло отличаться, но сочетание жара, кашля, слабости и почти одновременного поражения всей маленькой группы было знакомым. Я резко остановил Зябку, которая потянулась к ближайшему телу, и показал назад. Потом указал на живых, на их рты, на собственное горло и снова приказал отходить.

Зябка отступила на несколько шагов, но Космач уже смотрел на мёртвую женщину как на мясо. Зимой такая туша означала слишком много пищи. Я встал между ним и телом. Космач оскалился, а я показал на кашляющего мужчину, затем на него самого и изобразил падение. Он ударил себя ладонью в грудь и снова шагнул вперёд.

Мне было четырнадцать, но оружие и защита делали прямую драку со мной неприятной даже для взрослого самца. Космач остановился, однако к телу с другой стороны уже подошла Щербатая. Я оттолкнул её от покойника, пока Бок тащил за ногу мёртвого подростка из глубины навеса.

Несколько минут я отгонял ближайших от тел, пока остальные обходили меня с разных сторон, а потом перестал. Космач добил тяжело больного мужчину ударом камня по голове. Другой самец сделал то же с женщиной. Подросток попытался отползти и получил камнем в висок. Когда трое перестали двигаться, люди начали разделывать тела теми же отщепами, которыми обычно резали животных. Они сидели тесно, хватались окровавленными руками за лица, спорили из-за кусков и несколько раз заходили глубоко под навес, где больные кашляли и лежали последние дни.

Я отошёл на несколько десятков шагов и не ел. Через три дня кашлянул Бок. Ещё через день Зябка проснулась горячей и долго не могла подняться. Она всё равно попыталась пойти за группой, несколько раз садилась на снег, потом вцепилась мне в руку и тянула за собой, будто я снова был маленьким ребёнком, которого нельзя отпускать далеко. Я помог ей добраться до укрытия и оставил рядом воду.

К концу недели кашляли почти все. Космач сначала продолжал ходить и дважды пытался отнять еду у больных женщин. Потом сел возле камня, прислонился спиной и больше не поднялся. Щербатая несколько дней кормила чужого ребёнка, хотя сама уже едва держалась на ногах. У меня два дня саднило горло и ломило тело, но сильного жара не началось, и вскоре это прошло. Зябка слабела быстрее остальных. Когда я подошёл к ней утром, она схватила меня за запястье, подтянула ближе и долго держала, не пытаясь ни показать еду, ни отругать за уход. Потом отпустила и закрыла глаза.

Я мог остаться, носить воду, греть камни, давать пить тем, кто ещё глотал, и смотреть, кто сумеет пережить болезнь. За миллионы лет я делал это много раз. Иногда удавалось спасти нескольких. Иногда только продлевал умирание на день или два.

На следующий рассвет я забрал оружие, меха, несколько металлических заготовок и одну из лучших шкур. Зябка ещё дышала, Щербатая кашляла возле детей. Я оставил им воду и всё мясо, которое не успели съесть, после чего ушёл один.

Кашель ещё долго доносился из-за спины, но я ни разу не вернулся проверить, кто выжил.