Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 66 страниц)

Глава 3 Последние из первых. Часть 1.

Глава 30. «Последние из первых»

Вид: Australopithecus sediba

Время: около 1,977 млн лет назад

Место: Южная Африка, район Малапы

1

Я пришёл в себя ещё до того, как смог вдохнуть. Тело сдавливало со всех сторон, потом давление резко изменилось, меня потянуло вниз, развернуло, и через несколько мгновений в лицо ударил холодный воздух. Я попытался вдохнуть слишком рано, закашлялся, заорал и только после этого понял, что снова родился.

Сознание осталось прежним: я помнил XXI век, Счастье, Смерть, Радость, тысячи прожитых лет, костры, города, копья, горшки, металл и вещи, которых здесь ещё не существовало. Тело не умело даже держать голову.

Мать прижала меня к животу, вылизала лицо и потянула ближе к груди. Я почти не видел дальше её шерсти и согнутой руки. Несколько раз попытался повернуться сам, но движения получались хуже, чем хотелось, поэтому на первые часы пришлось прекратить бессмысленную борьбу и заняться тем, что в таком состоянии оставалось доступно: слушать, смотреть и запоминать.

В последние жизни подобные возвращения случались всё реже. Я давно привык просыпаться в телах, которые по устройству, движениям и возможностям были ближе к человеку. Теперь разница ощущалась даже в том, как мать держала меня, как передвигалась на земле и как легко уходила на дерево, не меняя привычного ритма. К концу первых недель сомнений почти не осталось: я снова оказался среди тех, кого в прошлой человеческой жизни считал бы очень далёкими предками.

Я уже жил в телах, которые гораздо сильнее мешали человеческому сознанию действовать привычным образом, поэтому первые недели тратил не на бесполезное сравнение с человеком, а на наблюдение за группой.

Пересчитать сородичей удалось не сразу: на кормёжке они постоянно расходились, часть уходила к деревьям, другие возвращались позже, а дети всё время перемещались между взрослыми. Через несколько месяцев я уже знал каждого достаточно хорошо и наконец пересчитал всех. Четыре взрослых самца, семь взрослых самок, два подростка, трое детей и я – всего семнадцать.

Для остальных в этом числе не было никакого смысла. Они родились здесь, знали этих сородичей и жили тем, что происходило сегодня. Я слишком много раз видел, как после двух плохих сезонов от небольшой группы остаётся несколько родственных особей. Поэтому уже тогда прикидывал, сколько взрослых она может потерять и всё ещё продолжать расти.

Пока сделать с этим я ничего не мог. Мать подняла меня одной рукой, пересела ближе к стволу и начала вычёсывать у меня из шерсти мелких насекомых. Я ухватился за её пальцы и снова попытался сесть. Она спокойно уложила меня обратно.

Первой в голове закрепилась кличка Писк. Маленькая самка была старше меня на несколько лет и орала по любому поводу. Её толкнули от еды – она визжала. Мать ушла на несколько шагов – она визжала. Кто-то из подростков стащил найденный плод – она бежала следом и визжала так, будто её уже кусали. Остальные почти не обращали внимания, и через несколько месяцев я тоже научился различать настоящий испуг и обычное недовольство.

В тот день мы кормились возле заросшего каменистого склона. Мать сидела рядом со мной и раздавливала зубами твёрдые плоды. Писк несколько раз отходила к кустам, возвращалась, потом снова уходила, потому что под ветками лежали упавшие ягоды, до которых взрослые ещё не добрались.

Один из самцов посмотрел туда раньше остальных. На его лице проходил старый шрам, а сам он обычно замечал подозрительные звуки быстрее других. Он коротко позвал, и несколько взрослых подняли головы.

Писк не остановилась, и через мгновение кошка вылетела из кустов настолько быстро, что я успел увидеть только пятнистый бок, вытянутые передние лапы и раскрытую пасть. Писк вскрикнула один раз. Кошка схватила её поперёк туловища и сразу развернулась обратно к зарослям.

Взрослые бросились следом, а самка с разорванным краем уха оказалась первой, влетела в кусты, не обращая внимания на ветки, и ещё некоторое время кричала оттуда. Через несколько минут вернулась без ребёнка. На морде и руках были свежие царапины, из разорванного раньше уха снова шла кровь.

До вечера она несколько раз уходила туда же. На следующий день повторила поиск. Потом ещё несколько дней резко вскидывалась на любой детский писк и проверяла место, где мы ночевали.

Через несколько дней Рваноухая перестала возвращаться к кустам. Писк исчезла так быстро, что ещё утром её голос мешал всем кормиться, а вечером группа уже ела, искала воду и устраивалась на ночь без неё.

После этого я начал добиваться хотя бы простейшей реакции на опасность. Говорить было бесполезно: рот выдавал несколько доступных звуков, а сложный смысл существовал только у меня в голове. Я выбрал короткий резкий крик, каждый раз после него сам тянулся к матери и показывал детям двигаться к взрослым. Мать первой заметила повторение. Потом ещё две самки начали подхватывать своих малышей, когда слышали мой сигнал возле густых кустов. Один из детей, спокойный самец со светлым пятном шерсти над глазами, довольно быстро начал сам пятиться к взрослым после знакомого крика. За эту отметину я постепенно стал звать его Белолобым.

Причину происходящего остальные воспринимали проще меня, но для результата этого хватало: знакомый звук всё чаще заставлял детей искать взрослых раньше, чем опасность становилась видна.

Кличка Седая появилась гораздо позже. В первые месяцы она была для меня просто старой самкой, которую остальные почему-то часто ждали у воды. Только когда я начал сам передвигаться на небольшие расстояния и следить за маршрутами, понял, что ждать её было разумно.

Она знала места, которые не выглядели полезными. В сухой ложбине могла свернуть к камням, разгрести листья и найти влажную почву. После нескольких дождей обходила привычный спуск и вела всех к другому, где земля не ехала из-под ног. В жару уводила группу подальше от открытого пространства к деревьям, на которых оставались плоды, хотя большинство уже успевало съесть всё доступное возле стоянки.

Я начал следить за ней специально. Запоминал повороты, растения, трещины в камне, положение солнца, запах сырой земли. Она не знала, что у неё появился ученик, и не пыталась ничему меня учить. Я просто шёл следом настолько часто, насколько позволяла мать.

В это же время мы несколько раз встречали многочисленных соседей, заметно отличавшихся от нас массивными челюстями и тяжёлыми лицами. Их было столько, что считать каждого не имело смысла. Я оценил скопление примерно в две с лишним сотни, возможно больше: взрослые, подростки, самки с младенцами, дети, которые свободно бегали между ними.

Большую часть дня они кормились тем, что наших интересовало гораздо меньше. Выкапывали плотные корни, жевали жёсткие стебли, долго перетирали волокнистые части растений и редко задерживались там, где мы искали плоды или мелкую живность. Из-за этого две группы могли кормиться сравнительно близко и почти не мешать друг другу.

Камни они тоже постоянно подбирали и использовали. Один взрослый нашёл кусок с удобным острым краем, разрезал им жёсткий корень и бросил рядом. Другой долго перебирал гальку, ничего подходящего не нашёл и просто ушёл. За несколько встреч я не увидел ни одного случая, когда кто-нибудь из них сознательно отбил от камня нужный скол.

У моих сородичей намеренный раскол камня ещё встречался. Самец со старой травмой руки иногда ударял камень о камень и получал режущий край, если долго не находил готового. Делал он это редко и без всякого желания совершенствовать способ, но само действие существовало. Я стал замечать его всё чаще и мысленно назвал Локтем: одна рука разгибалась хуже другой, особенно когда он опирался на неё при подъёме.

На деревьях постоянно мелькал другой взрослый самец. Он уходил выше остальных, легко держался на тонких ветвях и первым добирался до плодов, которые тяжёлые взрослые оставляли. На открытом месте тот же самец быстро начинал оглядываться на ближайшие стволы и старался не отходить от них далеко. Из-за длинных рук я вскоре стал мысленно называть его Длинным.

Я мог долго наблюдать, как соседи выбирают камни, но всякий раз взгляд возвращался к их числу. Их было несколько сотен, а в нашей группе после гибели Писк стало ещё свободнее возле каждого места кормёжки. Седая умерла до конца моего второго года.

Сначала она начала отставать, затем стала дольше жевать и всё чаще бросала твёрдую пищу. В один из переходов мы ждали её почти час, хотя расстояние до следующего места было небольшим. Через несколько дней она не поднялась утром.

Никто её не убивал. Живую старую самку не трогали даже те, кто часто отнимал у неё еду. После смерти отношение к телу изменилось быстро. Сначала несколько особей долго нюхали лицо и руки, потом один из самцов попробовал мясо на бедре. К вечеру ели уже почти все.

Я тоже ел. За прожитые жизни каннибализм давно перестал быть для меня открытием, а отказываться от доступного мяса, когда еды не хватало, не имело смысла.

Череп я забрал раньше, чем его раскололи ради мозга. Несколько дней очищал кость от остатков тканей, промывал и подсушивал на солнце, а когда группа задержалась возле заметной скалы, сложил небольшую пирамидку. Подходящих камней вокруг было достаточно, поэтому череп поставил сверху и закрепил так, чтобы его не сбило первым же ветром. Остальные недолго наблюдали за моей работой и вскоре ушли к еде.

Через несколько недель мы вернулись в район, где раньше Седая находила воду. Никто не повернул туда, куда ходила она. Я помнил маршрут, пошёл первым и повёл за собой Мать. Остальные заметили направление и тоже свернули и нашли небольшую влажную впадину, которую без Седой, скорее всего, прошли бы мимо. Я начал запоминать стариков ещё внимательнее.

Рваноухая снова родила, когда мне было около двух лет. Новорождённый оказался крепким, быстро набирал вес и через несколько месяцев выглядел заметно упитаннее остальных детей. Круглым я начал называть его лишь тогда, когда эта особенность стала постоянной. Его появление впервые за мою нынешнюю жизнь вернуло группе одного из потерянных детей.

К этому возрасту руки наконец позволяли делать то, о чём я думал с первых месяцев. Начал с простых палок, потом перешёл к камню и довольно быстро убедился, что мои нынешние пальцы справляются лучше, чем у многих более древних тел, в которых приходилось жить раньше. По человеческим меркам работать было неудобно, но точный хват получался, а остальное компенсировалось опытом.

Составное копьё изобретать заново не требовалось: я слишком много раз делал его раньше и знал всю последовательность, оставалось подобрать местное сырьё.

Первый наконечник оказался слишком тяжёлым. Второй расколол древко при ударе. Третье крепление размокло после дождя. Я менял форму камня, сушил волокна, пробовал жилы, липкий растительный сок, разные способы обмотки. Несколько недель рядом постоянно лежали неудачные заготовки, которыми дети пытались играть, а взрослые периодически растаскивали подходящие палки на другие нужды. Отгонять их оказалось сложнее, чем сделать очередное копьё.

Один подросший ребёнок особенно любил собирать мои отброшенные отщепы и стучать ими по камням. У него недавно выпал сломанный молочный зуб, и заметная щель закрепила кличку Щербатый задолго до того, как на этом месте вырос новый зуб. Взрослая самка с двумя неровными передними зубами интересовалась не камнем, а всем, что я приносил к работе: пробовала волокна, корни, липкий сок, иногда отнимала заготовки и бросала их, если быстро не получала еды. Кривозубой я начал называть её после нескольких таких краж.

Широкую я заметил именно в это время. Крепкая взрослая самка с массивным корпусом чаще других сидела рядом, когда я работал, хотя сама изготовлением почти не интересовалась. Зато готовое оружие после нескольких показов держала правильно и не пыталась схватить острую часть рукой. Когда я обозначал нападение и выставлял своё копьё, она повторяла движение без лишней суеты.

Локоть оказался полезнее с камнем. Если дать ему подходящую заготовку и показать место удара, он мог получить пригодный скол. Через день тот же Локоть снова начинал искать готовый острый камень, хотя рядом лежала подходящая галька. Напоминать об этом приходилось постоянно, а Бугор получил кличку позже остальных. Он был самым тяжёлым из взрослых самцов и хорошо узнавался по крупному выступу над глазами. Пока опасность не подходила близко, Бугор казался медлительным. В настоящей драке становилось понятно, почему другие мужчины редко проверяли его терпение до конца. Через два дня Бугор оставил первое копьё возле старого места кормёжки.

Я нашёл его возле старого места кормёжки, принёс обратно и сунул Бугру в руки. Он посмотрел на меня, на копьё, потом отбросил его в сторону. Пришлось подобрать снова и несколько раз повторить знакомый сигнал опасности. Бугор раздражённо оттолкнул меня и ушёл. Через неделю появилась крупная кошка, и после этой встречи Бугор наконец начал носить оружие внимательнее.

Мы заметили её заранее. Шрам коротко позвал первым, затем из высокой травы показалась голова. Зверь не бросался, а двигался вдоль края группы, выбирая место.

Я уже держал своё копьё. Широкая подняла сделанное для неё. Локоть оказался рядом с тяжёлой палкой, а Бугор сначала просто выпрямился и показал зубы. Кошка пошла на край, где находились дети.

Я дал резкий сигнал, который повторял с младенчества. Две самки сразу потянули детей ближе. Мать подхватила меня за плечо и шагнула внутрь, хотя я уже вырывался и пытался вернуться вперёд.

Широкая выставила копьё, и зверь приблизился, резко дёрнулся в сторону, но вместо открытого прохода встретил второй острый конец. Я успел встать рядом. Бугор наконец схватил валявшееся оружие и ткнул слишком рано, однако кошка отскочила именно от движения нескольких длинных палок перед собой.

Она обошла нас, попробовала ещё раз с другой стороны и получила неглубокий удар в плечо. Крови было мало, но после этого зверь отступил дальше. Несколько минут сидел в траве и смотрел. Через некоторое время зверь ушёл, не утащив никого из группы.

После этого Бугор больше не выбрасывал копьё сразу после кормёжки. Иногда забывал, иногда оставлял в неудобном месте, но уже возвращался, если я показывал оружие и направление, откуда недавно приходил хищник.

После этой встречи я начал делать запас наконечников и подготовленных древков. Небольшой, потому что таскать лишнее приходилось мне самому. Широкая научилась подтягивать ослабшую обмотку. Локоть мог заменить простой каменный элемент, если рядом имелась подходящая заготовка. Остальные главным образом пользовались готовым.

Несколько раз я пытался обучить их всей последовательности и снова получил знакомый результат. Каждый отдельный шаг они осваивали. Полностью повторить работу удавалось редко: один забывал сушить волокно, другой брал слишком толстое древко, третий после удачного наконечника считал работу законченной и не понимал, зачем тратить время на крепление, пока рядом нет опасности.

Тогда я перестал требовать от каждого всей работы сразу. Локтю снова и снова показывал только каменную часть, Широкой – обращение с готовым оружием, а крепления и запас продолжал готовить сам. Бугор постепенно привык носить копьё и перестал воспринимать его как случайную палку.

Мелких людей мы встретили у воды. Я узнал их по телам и движениям раньше, чем увидел каменные отщепы. В предыдущих жизнях мне уже приходилось быть одним из таких. Они были ближе к человеку, чем мои нынешние сородичи, и работали с камнем увереннее. Один взрослый сидел у валуна и серией точных ударов снимал отщепы, почти не отвлекаясь на окружающих. Я не пошёл к ним прямо.

Оставил своих на открытом месте, где можно было отойти, положил кусок мяса между группами и сам сделал несколько шагов назад. Потом показал пустые руки и простейшие мирные жесты, которые понимали многие группы задолго до настоящего языка.

Глава 3. Последние из первых. Часть 2.

2.

Чужаки не бросились на нас. Один подошёл к мясу, понюхал, поднял и вернулся к своим. Другой долго смотрел на моё копьё. Женщины держали детей дальше. Несколько минут всё шло достаточно спокойно, чтобы я начал думать о следующем шаге. Потом двое мужчин разошлись в стороны.

Ещё один перестал смотреть на меня и начал считать глазами взрослых за моей спиной. Двое молодых сместились ближе друг к другу. Этих признаков мне хватило, и я вернулся к своим и сразу повёл группу от воды. Мать пошла за мной после второго сигнала. Широкую пришлось толкнуть: она не понимала, почему мы уходим от хорошего места, если нас пока никто не атакует. Бугор недовольно оглядывался и несколько раз останавливался. Чужие не преследовали далеко. Они просто остались возле воды.

Нам пришлось идти к другому источнику, который я знал по Седой. Воды там было меньше, вокруг лежало больше помёта, а после дождей в ямах долго стояла мутная жижа. Круглый заболел через несколько дней.

Сначала начался понос, затем он перестал нормально есть и почти всё время лежал возле Рваноухой. Я давал ему воду маленькими порциями, выбирал самое чистое, что мог достать, пытался найти соль в привычных местах, растирал мягкую пищу. Без сосуда даже простейшее подобие нормального раствора для выпаивания становилось постоянной вознёй.

На второй день Круглый ещё пытался подняться. На третий почти не реагировал, когда мать переносила его с места на место. К вечеру дыхание стало редким.

Рваноухая долго держала мёртвого ребёнка возле себя и не подпускала остальных. Утром отогнала первого самца зубами. К середине дня сопротивляться она перестала, а я не знал, какая именно болезнь его убила. Зато прекрасно понимал, почему мы оказались у плохой воды.

Сильный паводок начался в день, когда возле нас только моросило, а настоящая гроза шла где-то выше по местности. Я видел потемневшее небо и заранее увёл группу от низкой части русла, но привычный переход всё равно казался безопасным: вода там обычно доходила до колен и быстро спадала. Гул появился раньше потока.

Я сразу начал гнать всех выше. Бугор понял сигнал после первого крика, Широкая потянула за собой детей, Мать схватила меня за руку, хотя в помощи я уже не нуждался. Хромая задержалась ниже из-за старой ноги. Обычно она могла часами обследовать одну поляну и находила съедобные корни там, где остальные давно уходили; теперь эта медлительность не оставляла ей времени добраться до верхнего края.

В русле внезапно показался быстрый мутный поток, в котором несло ветки, траву и мелкие камни. Хромая успела добраться до выступа, вцепилась обеими руками и повисла над потоком.

Бугор полез вниз, и я схватил его за шерсть и заорал. Он оттолкнул меня, сделал ещё шаг. Под ногой сразу ушёл кусок мокрой земли. Широкая тоже двинулась к нему.

Пришлось броситься между ними и Хромой, размахивая руками и показывая наверх. Бугор ударил меня по плечу, не понимая, почему я мешаю. Новый поток ударил в выступ раньше, чем Бугор успел сделать следующий шаг. Хромая исчезла вместе с кустом, за который держалась. Мы увидели её ещё один раз ниже. Потом вода закрутила тело между ветками и унесла дальше.

Бугор несколько минут ходил вдоль края и искал возможность спуститься. Я больше не мешал: там уже никого нельзя было спасти. Когда вода ушла, Хромая не вернулась, а на переходах её место так и осталось пустым.

После паводка я впервые пересчитал не только погибших, но и взрослых самок, которые ещё могли родить. Их пока хватало, чтобы группа восстановилась после нескольких удачных лет, поэтому оружие, новые привычки и попытки договориться с соседями по-прежнему имели смысл.

Мать родила снова в начале следующего тёплого сезона. К тому времени я уже передвигался самостоятельно и почти перестал нуждаться в постоянном переносе. Её новый ребёнок занял место на животе, которое раньше принадлежало мне. Маленькая самка цеплялась за шерсть с такой силой, что мать иногда пыталась оторвать её одной рукой и раздражённо ворчала. Липкой я начал звать сестру через несколько месяцев.

После родов возле Матери часто сидела взрослая самка, которая часами перебирала шерсть сначала у неё, потом у ребёнка. Она так же вела себя после драк: могла устроиться рядом с разозлённой самкой и спокойно вычёсывать её, пока та не переставала огрызаться на окружающих. Я начал думать о ней как о Тихой задолго до того, как понял, насколько много её обычное поведение меняет внутри группы.

Когда мать отодвигала меня, чтобы устроить Липкую удобнее, я не пытался вернуть прежнее место. Зато сразу заметил, что она теперь чаще уходила к ребёнку, меньше следила за моими попытками сделать очередное крепление, а ночью укладывала Липкую между собой и стенкой убежища.

Одновременно у меня появилось больше свободы. Я уходил дальше, обследовал камень, проверял воду, следил за чужими следами и постепенно стал замечать, что часть взрослых уже ориентируется на мои предупреждения раньше, чем видит причину.

Мать сопротивлялась дольше многих. Если я менял привычный маршрут без очевидной опасности, она могла схватить меня за руку и потянуть обратно. Приходилось вырываться, показывать след, вести к запаху или ждать, пока причина станет понятной ей самой. После нескольких таких случаев она начала хотя бы останавливаться, когда я настаивал. На этом этапе мне хватало и такого изменения.

Вторая встреча с мелкими людьми закончилась хуже первой. Их было меньше, чем у воды, поэтому я решил попробовать снова. За много жизней я видел группы, которые сначала считали чужаков добычей, а потом привыкали к соседству, обменивались едой, перенимали инструменты или хотя бы расходились без драки. Полностью отказаться от контакта означало признать, что любой новый сосед всегда будет врагом, а это было неправдой.

Я выбрал открытое место и оставил между нами несколько корней. Чужаки подошли не сразу. Один мужчина показал пустую руку. Я ответил тем же жестом, а женщина с ребёнком оставалась позади. Несколько минут мы просто смотрели друг на друга.

Тонкий стоял ближе остальных моих. За последние годы подросток вытянулся, стал чаще держаться возле взрослых самцов и всё сильнее раздражался, когда кто-нибудь оттеснял его от хорошей пищи. Я уже несколько раз заставал его за попытками повторять угрозы Бугра. Один чужак сделал два быстрых шага вперёд, чтобы подобрать корень. Тонкий оскалился и двинулся навстречу.

Я сразу закричал и попытался встать между ними. Чужак остановился, но сзади уже полетел камень. Он попал Тонкому в плечо. После этого остановить их не удалось.

Тонкий бросился вперёд, но второй камень ударил его в висок, и он потерял равновесие и упал. Бугор с Широкой выставили копья, Локоть подошёл к ним. Я успел оценить расстояние до Тонкого и число чужих раньше, чем сделал второй шаг. Вернуться за ним означало ввязать всю группу в драку, где нас могли обойти с двух сторон. Я дал сигнал отхода.

Бугор не послушался, поэтому пришлось схватить его копьё и тянуть назад. Широкая отступила первой, Локоть следом. Когда Бугор наконец пошёл за нами, к Тонкому уже подбежали трое чужих. Он поднялся на колено. Один ударил его камнем по лицу. Другой вонзил острый отщеп возле шеи. Дальше я не смотрел.

Через несколько часов мы поднялись на склон, откуда было видно прежнее место. Чужаки уже разделывали тело, когда мы увидели их издалека.

Лица тех, кто разделывал Тонкого, я различал достаточно хорошо, но запоминать их не стал. В прошлых жизнях мне самому приходилось жить среди таких людей и участвовать в похожих столкновениях. Перед ними оказалась небольшая группа чужаков, которую можно было атаковать без слишком большого риска. В следующих встречах меня интересовали прежде всего число противников, расстояние до них и то, как они начинали двигаться перед нападением.

После гибели Тонкого несколько сезонов прошли без больших потерь. Дети росли, копья несколько раз удерживали хищников на расстоянии, а дни снова заполнились обычными делами, которые раньше почти не замечались за постоянной угрозой.

Длинный по-прежнему уходил выше всех за плодами и первым спускался, если приходилось переходить открытое место. Щербатый теперь почти не напоминал ребёнка, который играл моими отщепами: он всё чаще держался возле Локтя и повторял его удары по камню. Белолобый тоже таскался за ними, но сам камень интересовал его меньше: он охотнее собирал отброшенные куски, носил их взрослым и быстро бросал занятие, если рядом начиналась возня из-за еды. Кривозубая несколько дней подряд выкапывала корни там, где я показал, а потом бросила это занятие, когда земля стала твёрже. После её очередной драки с Рваноухой Тихая уселась между ними и долго вычёсывала сначала одну, потом другую. Шрам за те же месяцы дважды поднял тревогу настолько рано, что мы успели уйти до встречи с чужими.

Копья стали привычной частью жизни, хотя обращались с ними все по-разному. Широкая носила своё почти постоянно и сама проверяла обмотку, если наконечник начинал двигаться. Локоть делал простые каменные вставки без моего непосредственного участия, но всё ещё мог бросить хорошую заготовку и полчаса искать естественный острый край. Бугор наконец перестал оставлять оружие на каждой второй стоянке. Мать брала своё перед переходами через открытое место и приносила мне, когда крепление портилось.

Я держал небольшой запас готовых отщепов, высушенного волокна и нескольких подходящих древков. Остальным сама идея запаса была почти неинтересна. Если сегодня всё работало, тратить силы на вещь, которая понадобится через месяц, они не хотели. Поэтому складывать, проверять и переносить лишнее приходилось в основном мне.

За это время мы несколько раз отогнали хищников. Одна кошка долго шла следом и так и не решилась приблизиться. В другую ночь гиены получили камнями и острыми палками, после чего держались до рассвета на расстоянии.

Кривозубая родила крепкого мальчика. Кличка у него появилась не сразу: он пережил первые опасные месяцы, быстро рос, почти не болел и только тогда стал для меня Крепышом.

У других самок тоже были беременности. Два младенца прожили совсем недолго и не успели получить кличек. Один перестал дышать в первые дни. Второй слабел несколько недель и умер ночью. Подобные смерти я видел во многих жизнях: можно было раньше заметить ухудшение, дать воду или подходящую пищу, но без лекарств и полноценного ухода возможности быстро заканчивались.

Один из спокойных сезонов всё же закончился нападением крупной кошки. Шрам заметил её возле низких кустов, поэтому дети успели уйти к взрослым, а копья встретили первый бросок. Зверь отступил, обошёл нас и атаковал там, где стояли Длинный и Кривозубая. Длинный успел толкнуть самку в сторону и выставить палку, но кошка ударила его раньше, чем Широкая добралась до них. Мы навалились с двух сторон, несколько раз попали копьями, и хищник ушёл, оставив Длинного на земле.

Он поднялся сам и даже прошёл часть пути, поэтому сначала мне показалось, что всё обойдётся. На боку остались глубокие разрывы, одна рука висела хуже обычного. Я очистил раны и несколько дней не давал ему лазать, хотя он постоянно пытался уйти к деревьям вместе со всеми. С каждым днём он ел меньше, движения становились медленнее, а однажды утром уже не смог встать. К вечеру Длинный умер. Его тело осталось у нас, а очищенный позже череп стал второй пирамидкой этой жизни.

После этого обычная жизнь снова заняла дни. Мать сначала таскала Липкую на себе, потом всё чаще заставляла её ходить самой. Колючая, бывшая подростком в начале моей жизни, стала взрослой самкой и по-прежнему предпочитала кормиться немного в стороне от общей давки. Взрослые дрались из-за еды, дети играли возле них, а через час те же участники ссоры могли спокойно сидеть рядом и вычёсывать друг другу шерсть. Несколько спокойных сезонов позволили мне впервые допустить, что семнадцать при рождении были просто неудачным моментом и группа ещё сможет вырасти.

Длинноногих людей я увидел, когда мне было около семи лет. Их тела узнавались сразу. Я несколько раз жил среди таких групп и хорошо помнил ощущения длинного шага, более удобное движение по открытой земле, меньшую зависимость от деревьев и заметно более устойчивые связи между близкими взрослыми. Кроме того, я помнил их язык.

Нынешний рот не позволял воспроизвести большую часть знакомых звуков. Пришлось выбирать те, которые получались, и дополнять жестами. Я оставил своих дальше, подошёл один и показал мирное намерение, воду и уход в сторону. Мужчина впереди остановился, дождался моего повторного сигнала и ответил похожим жестом.

Я показал, что мы не идём к их детям, не претендуем на место и уйдём в сторону. Мужчина посмотрел на моих, затем на своих и повторил жест ухода в противоположном направлении. Ответ был слишком точным, чтобы принять его за случайное подражание.

Обе группы разошлись без драки. Несколько дней я возвращался мыслями к этой встрече и не видел причин окончательно отказываться от дальнейших попыток договориться. Через несколько месяцев жизнь напомнила о другой опасности, с которой никакой договор не помогал: заболел Белолобый.

К тому времени он уже был не маленьким ребёнком, а подросшим самцом, который часто крутился возле Локтя и таскал его камни. Сначала появилась слабость, потом высокая температура. Я заставлял его пить, держал в тени, следил за дыханием, выбирал мягкую пищу. На третий день стало легче, и он даже поднялся сам. На следующий снова лёг. К вечеру он почти не реагировал на прикосновения. Ночью его дыхание окончательно прекратилось.

Никакого лечения, которое я мог бы провести здесь и сейчас, не существовало. Знания помогли продержать его дольше, но не дали нужного лекарства.

Вторая встреча с длинноногими началась ещё спокойнее первой. Один из мужчин узнал часть моих сигналов. Не тот, с которым я встречался раньше, но язык был достаточно близким. Я показал воду, нашу группу и уход. Он ответил вопросом, который я понял как направление.

Сбоку двое взрослых начали расходиться шире. Ещё один подошёл ближе к Бугру. Их было больше, чем нас, и теперь я слишком хорошо знал это приготовление к нападению, чтобы ждать продолжения. Я резко позвал своих и показал отход. Широкая сразу отступила, Мать собрала детей, Локоть повернул за мной, но Бугор остался на месте.

Чужой мужчина приблизился ещё на шаг. Бугор выпрямился, показал зубы и качнул копьём. Тот остановился, и на несколько секунд столкновение ещё можно было закончить без крови. Потом камень прилетел со стороны и ударил Бугра в плечо.