Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 66 страниц)

Через несколько месяцев часть обычных членов группы начала искать его глазами во время споров. Через год несколько гамм охотнее выполняли его простые сигналы, чем распоряжения назначенного силового беты. Примерно через два года Вождь уже имел достаточно поддержки, чтобы в подходящий момент ударить по системе изнутри. Смерть погиб, а Вождь ушёл с частью прежней группы Смерти.

– После этого он поумнел, – закончил Вождь жестом, который сопровождался раздражённым фырканьем. – В следующий раз вокруг себя держал тех, кто не мог собрать власть без него.

Я вспомнил шесть бет Смерти, жёсткое разделение функций и то, как он использовал способных сородичей отдельно от силовой верхушки. Теперь происхождение части системы стало понятнее. Вождь не считал Смерть бездарным. Наоборот, несколько раз признал его отличным металлургом, опасным бойцом и организатором, который умеет заставить группу работать. Но каждый раз возвращался к одному и тому же раздражению: Смерть слишком легко расходовал членов группы там, где можно было использовать их способности, и слишком часто заменял хорошую организацию угрозой.

В одном месте жестов не хватило, и Вождь несколько минут пытался подобрать знакомое обоим понятие из XXI века. Он изобразил строй солдат, одинаковое движение, насилие над чужими, затем поднятую руку в приветствии, которое мы оба помнили слишком хорошо. Я наконец понял: он имел в виду фашиста. Само современное слово Вождь нынешним ртом произнести не мог, а я не мог передать его эргастерской речью, но значение мы поняли одинаково. Я рассмеялся так, что один охранник тревожно посмотрел на меня.

Глава 4. Крепкий. Часть 3

3

Первые месяцы я жил в странном положении. Для большей части эргастеров оставался ручным парантропом Вождя, которому почему-то разрешают носить оружие, сидеть рядом с хозяином и получать еду из общего запаса. Такое положение меня устраивало: высокий ранг без обязанности постоянно его доказывать я давно научился ценить. Звуковой язык группы оказался значительно богаче тех систем, которые я помнил по старым жизням, но всё ещё не позволял нормально обсуждать сложные причины и планы. Короткие слова обозначали сородичей, животных, части тела, пищу, предметы, местность, простые оценки. Большая часть действий передавалась жестами. В обычной жизни этого хватало. Бета мог позвать семью, указать направление, показать ждать, нести, бросать, идти следом или отдать конкретную вещь.

С Вождём мы разговаривали иначе. Общий язык, который когда-то строился вместе со Счастьем и потом повторялся мною в каждой подходящей жизни, позволял разбирать причину, сравнивать, спорить, возвращаться к прошлому. Вождь знал его не хуже меня, хотя часть знаков использовал иначе. За первые месяцы мы несколько раз спорили именно о значениях, пока не выровняли различия. Устройство общества становилось понятным по повседневной работе семей.

У каждой семьи был бета. Он не обязательно являлся самым сильным взрослым, хотя слабому удержать положение было трудно. Бета отвечал перед Вождём за то, чтобы его семья пришла туда, куда назначено, принесли нужное, сохранили запас, не начали ненужную драку и выставили бойцов при опасности. Один из них особенно часто находился возле складов. Бум – Плечо был широким, тяжёлым эргастером, который любил решать спор одним движением корпуса. Его семья подчинялась хорошо, пока он смотрел. Стоило ему уйти, подростки быстро находили занятие интереснее назначенной работы.

Другой, Э-у – Сторож, был легче и осторожнее. В прямой драке он уступал Буму, зато раньше замечал движение на краю лагеря и помнил, кто куда ушёл. Сначала он не был бетой и занимал среднее положение в своей семье. Вождь всё равно несколько раз ставил его наблюдать за чужими эргастерами, потому что для этой работы размер плеч не помогал. Среди бет выделялась Фуу – Дротик. Имя происходило не от характера, а от оружия, которое она носила почти постоянно. Бросала лучше большинства взрослых, быстро раздражалась, если чужая семья подходила к её детям, и могла сама избить молодого родственника за испорченное древко. Когда Вождь отдавал приказ, спорить она прекращала мгновенно. Мне потребовалось несколько лет, чтобы заслужить от неё хотя бы половину такого доверия.

Уголь, Плечо, Сторож, Дротик и ещё несколько эргастеров постепенно перестали воспринимать меня как обычное животное. Не потому, что поняли моё происхождение. Они просто видели, что Вождь учитывает мои жесты и иногда меняет решение после разговора со мной.

Первое серьёзное разногласие между мной и Вождём началось с куска жареной печени. Печень исчезла из закрытого запаса, который Бум должен был распределить после возвращения охотников. На следующий день пропал костный мозг из двух расколотых длинных костей. Бум избил подростка, которого счёл виновным, и доложил Вождю, что проблема решена. Через три дня исчез ещё один хороший кусок.

Вождь не стал бить Буму вторично и не начал угадывать. Он разделил склад между разными участками. Разные части семьи получили доступ к разным местам, причём лучшая пища была специально разложена так, чтобы пропажа показала направление. Первый день ничего не произошло. На второй исчез жир из участка, куда ходили только четыре взрослых и двое подростков. Следующая проверка оставила уже двух.

Вором оказался молодой эргастер со старым рубцом на щеке. Его звали Ай-ш – «Шрам». Никакой сложной схемы он не строил: несколько раз увидел хорошую пищу без охраны, взял её, не получил наказания и повторил удачный для себя поступок. Когда его поймали с куском жира в руке, Вождь убил его почти сразу. Гораздо больше меня удивило то, что после разделки Шрама он подозвал Бума и показал на него: следующий.

Я вмешался до того, как он успел выполнить решение. Бум уже сидел на земле и явно понимал, что происходит. Его семья держалась в стороне. Один молодой самец смотрел на Вождя с таким вниманием, что можно было заранее угадать будущую попытку занять освободившееся место. Я предложил оставить Бума живым. Вождь показал: не следил, значит, не выполнил обязанность.

С обязанностью Бума я не спорил. Вместо убийства показал прутья, сильную боль, потерю ранга и жизнь после наказания. Сам принцип был мне давно знаком. В одной из прошлых жизней я уже бил связкой прутьев Шрама после попытки убить меня, а потом двух подростков, которые самостоятельно решили превратить живого члена группы в мясо. Тогда мне требовалось закрепить правило, не уничтожая каждого нарушителя. Здесь общество было сложнее, а Вождь мог сделать такую меру постоянной. Он долго смотрел на Бума, затем спросил, зачем оставлять слабого бету. Я ответил: бетой он больше не будет. После этого Вождь заинтересовался.

Бума удерживали четверо и били не по голове и не по суставам, а по спине, ягодицам и бёдрам. Вождь заставил смотреть взрослых его семьи, потом сам снял с Бума знак положения – хороший металлический наконечник на коротком древке. Бум кричал, пытался вырваться, а после наказания несколько дней ходил медленно и не мог нормально сидеть. Вечером Вождь несколько раз возвращался к одному и тому же: нарушение произошло раньше, виновного нашли позже, боль причинили после решения верховного, а наказанный остался жить внутри общества. Драка связывала удар с непосредственной злостью. Здесь требовалось помнить правило и понимать, за какое прежнее действие пришло наказание. Между собой мы стали называть это маленькой смертью: жест напоминал настоящий конец, но человек в нём снова вставал.

Нового бету Вождь выбрал ещё интереснее. Сначала позволил семье самой решить вопрос. Два взрослых почти сразу начали демонстрации, затем столкнулись по-настоящему. Один был тяжелее, другой – тот самый Э-у, Сторож – двигался осторожнее и несколько раз пытался не попадать под прямой удар. Остальные явно поддерживали тяжёлого. Когда он наконец повалил Сторожа и прижал к земле, выбор для семьи выглядел законченным. Вождь назначил бетой проигравшего.

Несколько секунд никто не двигался. Тяжёлый победитель даже не сразу повернул голову к Вождю. Сторож лежал на боку, тяжело дышал и вытирал кровь с губы. Вождь повторил назначение, после чего Сторож поднялся, взял древко бывшего Бума и подошёл к сопернику, который только что его победил. Тот ответил оскалом, но Сторож ударил древком по плечу. Победитель дёрнулся вперёд, остановился, посмотрел на Вождя и отступил. Второй удар пришёлся по бедру. Он закрылся руками, завизжал от злости и боли, но не ответил. Вождь повернулся ко мне и постучал пальцем по лбу.

Несколько минут назад физически более сильный соперник доказал своё преимущество в драке. Теперь он позволял проигравшему бить себя, потому что Вождь назначил того бетой и остальные признали назначение. Мне результат нравился намного больше, чем способ проверки. Вождь был доволен и тем и другим.

На втором году я впервые сказал Вождю, что его большое общество после его смерти почти наверняка развалится. Разговор начался после обычной охоты. Несколько семей загнали небольшое стадо к каменистому склону, где другие уже ждали с копьями. Добычи получили много, никто не погиб, и Вождь был особенно доволен тем, что один из молодых бет сам вовремя переставил трёх метателей, не дожидаясь подсказки. Вечером он показал мне этого молодого бету и повторил знакомый жест: осталось в голове. Я ответил, что пока осталось слишком мало.

Вождь нахмурился, и я показал его смерть, затем отдельные семьи. Огневод продолжит следить за углями. Сторож будет управлять своей семьёй. Дротик поведёт собственных родственников. Но кто решит, сколько людей отправить к воде, кому отдать добычу, когда объединить три семьи против соседей и какую часть запаса оставить на сухой сезон? Вождь указал на бет. Я спросил, на какого именно. На этот вопрос Вождь сразу не ответил.

Через некоторое время я показал обычную группу Homo, каких вокруг хватало. Двадцать пять, тридцать, иногда немного больше. Почти каждый взрослый умеет большую часть того, без чего такая группа не проживёт: искать пищу, переносить угли, следить за детьми, разделывать тушу, уходить от хищника. Работают они хуже большой организации Вождя, зато смерть одного альфы не лишает остальных половины необходимых навыков.

Здесь всё было иначе. Чем успешнее Вождь распределял работу, тем больше отдельные взрослые привыкали к тому, что часть нужного сделает кто-то другой. Огневод мог часами следить за углями и почти не участвовать в дальней охоте. Семья Сторожа лучше остальных наблюдала за краем лагеря. Несколько взрослых постоянно работали с древесным углём и рудой. Это давало огромный общий результат, но после распада каждой маленькой группе снова пришлось бы учиться делать всё самой. Вождь выслушал без раздражения. Потом показал, что думает об этом уже очень давно.

Наследников он пробовал много раз. Дети реинкарнанта получали лучшие навыки, еду, оружие и высокий статус. Из них действительно вырастали хорошие альфы. Иногда великолепные по меркам вида. Проблема оставалась прежней: сын раннего Homo не становился человеком XXI века только потому, что отец двадцать лет учил его управлять. В других жизнях Вождь выбирал наиболее способного взрослого и несколько лет готовил его как преемника. Результат обычно менялся мало: после смерти хозяина новый лидер удерживал часть порядка, затем сталкивался с задачей, которой его никто не учил, принимал привычное для своего мозга решение, после следующей трудности терял ещё часть системы. Через поколение от сложной организации оставалось несколько удобных привычек.

Даже собственное перерождение рядом не спасало. Пока Вождь снова вырастал, прежнее общество успевало изменить место, разделиться или исчезнуть. Нынешняя попытка была другой. Он больше не рассчитывал оставить одного нового Вождя. Вместо этого заставлял каждого бету повторять в своей семье уменьшенную версию всей системы. Бета распределял работу, следил за запасами, награждал, наказывал, собирал своих по сигналу и отвечал за них перед верховным.

После смерти Вождя объединение из двухсот всё равно распадётся. Зато из него могут выйти десять или двадцать небольших групп, где лидер уже привык не только побеждать соперника в драке, но и ежедневно управлять другими. Мне пришлось признать, что идея разумная. Вождь прищурился и несколько раз показал, что именно это пытался объяснить с начала разговора.

В середине особенно сухого сезона водоём отступил дальше обычного. Открытый берег превратился в широкую полосу грязи, а несколько мелких водных мест, которыми пользовались семьи Вождя, начали пахнуть хуже, чем хотелось. Эргастеры ушли выше и выкопали новые колодцы – этому их никто из реинкарнантов учить не собирался, воду наши предки рыли уже миллионы лет. Через некоторое время на дне появилась вода, но прибывала медленно и оставалась мутной.

Проблема была не в том, чтобы догадаться копать, а в выборе места, на которое стоит потратить работу десятков взрослых. Несколько дней я ходил между ямами. В одной вода проступала с северной стенки, в другой – с северо-западной. В свежем обвале возле старого ручья под плотной землёй показался слой крупного песка и мелкой гальки. Такой материал пропускал воду гораздо легче окружающей глины, а дальше тот же слой уходил под склон. Похоже было на погребённое старое русло.

В моём первом времени здесь хватило бы геологической карты, бурения и людей, которые умеют обсуждать водоносные горизонты словами. Сейчас у меня были руки парантропа и Вождь, способный заставить сорок эргастеров копать там, где первый день нет ни капли воды. Я показал ему предполагаемую линию старого русла. Вождь долго смотрел на сухую землю, потом спросил, насколько уверен.

Я показал, что уверен примерно наполовину, и Вождь ответил, что половина – плохая причина тратить столько работы. Тогда я предложил вместо одной большой ямы сделать несколько узких пробных копок поперёк предполагаемой линии. Если ошибся, потери ограничены; если направление верно, влажный песок найдётся хотя бы в одной. Первые две дали только сухую землю. На третьей рабочие дошли до слоя гальки, но воды почти не было. Вождь уже начал довольно поглядывать на меня. Четвёртая яма потемнела снизу ещё до глубины человеческого роста.

К вечеру в ней стояла вода. Не прозрачная, но прибывала заметно быстрее прежних. На следующий день мы сместились вдоль слоя и нашли участок лучше. Вода там собиралась выше самого грязного берега и не получала постоянную порцию отходов от разделки туш. Вождь ничего торжественного не устроил. Позвал мастера, принёсшего несколько металлических вещей, выбрал длинный золотисто-красный наконечник и сам закрепил его на моём древке.

У окружающих вопросов не возникло. Металл получали не все. Моё старое костяное копьё в один день стало оружием существа с особым положением. Дротик первой подошла посмотреть. Провела пальцем вдоль крепления, проверила вес и одобрительно хмыкнула. Потом попыталась забрать копьё для собственного броска. Я успел отдёрнуть древко. Она рассмеялась и оставила меня в покое.

Чем больше становилось общество, тем чаще Вождю приходилось помнить вещи, которые сами по себе были слишком мелкими для его внимания. Одна семья два дня таскала камни к новой печи. Другой бета отдал нескольких взрослых на дальний переход. Третьи нашли хорошую руду. Вождь обещал за такую работу лучший кусок мяса, хороший отщеп, право первыми выбирать из нового запаса или редкий металлический предмет, но подходящая награда не всегда имелась в тот же день.

Сначала Вождь просто запоминал обещания. Я тоже привык удерживать множество мелочей, но две сотни существ создавали слишком много обязательств, которые возникали в разные дни и должны были исполняться позже. Однажды Вождь действительно забыл награду Сторожу. Тот пришёл через несколько дней, долго показывал прежнюю работу и в конце получил обещанное, однако Вождь был раздражён сильнее него. Я предложил выдавать небольшой предмет сразу после обещания.

Вождь сначала решил, что я снова изобретаю деньги на два миллиона лет раньше времени, и показал, что обычный эргастер не поймёт обменную стоимость. С этим я согласился: никакой общей стоимости не требовалось. Один конкретный кусок кости с определённой насечкой означал только одно: получившему обещана награда. Он возвращает метку Вождю или назначенному распределителю и получает то, что ему должны.

Первую партию сделали из одинаковых обломков толстой кости. Вождь сам надрезал каждый поперёк двумя линиями, чтобы обычный случайный кусок нельзя было легко выдать за настоящий. Сторож получил метку после дальней разведки и два дня носил её в маленьком кожаном мешке, постоянно проверяя, на месте ли она. Потом принёс при разделе крупной туши и получил хороший кусок печени.

Следом метки потребовали ещё трое, которым Вождь ничего не обещал. Одного пришлось отогнать, второй нашёл похожую кость и попытался процарапать линии сам. Насечки вышли заметно хуже настоящих, и Вождь отобрал подделку, наказал его и после этого поручил хранение части меток конкретному хранителю. Система не стала деньгами. Никто не продавал метку соседу и не сравнивал две маленькие награды с одной большой. Зато Вождю больше не требовалось держать каждое обещание только в собственной голове. Именно это преимущество Вождь оценил сразу.

Глава 4. Крепкий. Часть 4.

4

Болезнь началась в семье, которая жила ближе остальных к нижнему участку воды. Сначала слегли двое детей. Потом заболела молодая самка, ещё через день – взрослый самец. Жидкий стул, слабость, рвота, иногда высокая температура. Ничего необычного для любой моей древней жизни. Необычным был масштаб последствий: одна ошибка теперь могла разнести болезнь по множеству семей.

Он сразу запретил семье пользоваться общими сосудами и перенёс больных в сторону. Я не спорил: понятие заражения ему объяснять не требовалось. Через два дня заболели взрослые из другой семьи, расположенной далеко от первой. Вождь первым заподозрил воду и приказал всем брать её выше, однако заболевшие продолжали появляться. Тогда я перестал удерживать все случаи только в памяти и начал отмечать их на плоском участке земли.

Большой камень обозначал семью, а маленькие куски рядом с ним – заболевших. Линии показывали места, куда члены семьи ходили за водой и пищей. Вождь несколько минут смотрел на рисунок без особого интереса, пока я не добавил третью семью. У неё не было общего водозабора с первой, зато обе несколько дней получали мясо с одной разделочной площадки. Мы сразу пошли проверять это место. Площадка находилась выше старого грязного стока, который после короткого дождя снова наполнился. Отходы бросали в одну сторону, но часть жидкой грязи уходила к неглубокой яме, где промывали кишки и набирали воду для обработки мяса. Эту воду не пили, но для загрязнения пищи этого оказалось достаточно.

Вождь закрыл участок, велел выкопать новую яму дальше и несколько дней заставлял кипятить воду для больных. Несколько тяжёлых всё равно умерли, но большинство постепенно выздоровело. Когда последний ребёнок снова начал есть, Вождь вернулся к нашему рисунку на земле, провёл пальцем по линиям и показал на собственную голову с отрицанием. Отдельные факты он знал и раньше; отметки позволили увидеть их рядом, не удерживая всю картину только в памяти. Я указал на метки обещаний, и он сразу понял сходство.

У Сторожа тяжёлая рана появилась после нападения кошки. Зверь несколько раз подходил к лагерю с одной стороны, хотя там стояли взрослые и ночью горел огонь. Обычные меры работали против большинства хищников, но этот каждый раз исчезал раньше, чем успевали собраться копейщики, а потом возникал ближе к детям. На третий случай я пошёл по его следам днём. Никакой особенной хитрости кошка не придумала. Сухая ложбина подходила к лагерю под углом, а возле края лежал низкий скальный выступ. Зверь шёл внизу, скрытый травой, поднимался по камню и получал короткий путь внутрь, минуя участок, который взрослые считали самым опасным.

Мы не стали перестраивать всю стоянку. Завалили часть ложбины колючими ветками, оставили один удобный проход и поставили рядом несколько копейщиков. На следующую ночь кошка действительно пришла. Получила два укола и ушла, после чего больше не возвращалась. Сторож пострадал во время первого броска. Коготь распорол голень почти до кости. Я несколько дней промывал рану, не позволял забивать её грязью и следил за отёком. Он ненавидел каждое промывание, однажды попытался ударить меня здоровой ногой, а через минуту сам подставил рану снова, потому что уже видел, чем заканчиваются запущенные повреждения. Вождь наблюдал за этим и однажды вечером показал знакомое имя. Он имел в виду Счастье. Я заставил лицо остаться спокойным.

Вождь встречал Счастье дважды. Оба раза счёл её умной, но невыносимо унылой. Особенно раздражало, что она могла потратить несколько дней на одного больного детёныша, когда вокруг оставались десятки других задач. Он изображал её сосредоточенность настолько старательно, что я невольно усмехнулся. Я спросил, умер ли тот детёныш. Вождь показал, что выжил. Потом посмотрел на Сторожа, которого я третий день таскал к чистой воде, и рассмеялся. О своих отношениях со Счастьем я не сказал ничего.

Спор из-за молодой самки случился на пятом году и занял у Вождя меньше времени, чем большинство хозяйственных вопросов. Два беты несколько дней давили друг на друга. Сначала обычные демонстрации, потом драка их родственников возле пищи, затем один взрослый ударил подростка из чужой семьи. Причина была понятна: она после смерти прежнего партнёра начала держаться между двумя группами, и оба беты хотели закрепить её у себя.

Я в первой человеческой жизни, вероятно, попытался бы представить это как спор о свободе выбора. Нынешняя самка никаких политических принципов не формулировала. Она переходила туда, где получала больше еды и защиты, и сама несколько раз поддерживала то одного, то другого претендента. Результатом стала драка двух семей. Вождь позвал обоих бет, дождался, пока они прекратят орать, и показал самке перейти в его собственную семью. Она посмотрела на спорщиков, затем на Вождя и ушла к его семье. После этого оба беты замолчали. Я спросил, действительно ли ему нужна ещё одна самка. Он ответил, что теперь нужна.

Потом посмотрел на моё лицо и довольно оскалился. Вождь прекрасно понимал, что решил проблему не только ради общественного порядка. Ему нравилось, что два сильных самца спорили за одну самку, а последнее решение всё равно осталось за ним. Он остановил опасную драку и одновременно воспользовался положением верховного альфы, чтобы получить то, за что спорили другие.

В тот же сухой сезон мы встретили чужую группу эргастеров, и Вождь показал, что увеличение общества для него не было самоцелью. Чужих было около двадцати, включая детей. Они держались возле небольшого родника, к которому наши разведчики пришли раньше основной массы. Пищи у нас оставалось мало: несколько семей второй день возвращались с плохой добычей, запас сухих корней заметно уменьшился. Я ожидал, что Вождь попробует присоединить чужаков. Вместо этого он приказал атаковать.

Двадцать эргастеров против двухсот не имели шансов. Чужие поняли это быстро и попытались уйти, но часть пути уже перекрыла семья Дротика. Нескольких взрослых убили дротиками, остальных добили в короткой схватке. Тех, кто продолжал сопротивляться, не пытались сохранить ради будущей работы. После боя Вождь прошёл среди пленников. Совсем маленьких детей отдали кормящим самкам. Младенца одной погибшей самки приняла эргастерка, у которой недавно умер собственный ребёнок. Молодых самок распределили между семьями. Одну Вождь отдал бету, особенно хорошо проведшему обход. Остальных убили и разделали. Я спросил, почему не принять остальных взрослых так же, как детей.

Вождь показал пищу, нехватку и риск. Новые взрослые сейчас будут есть, а пользу принесут позже, если вообще подчинятся. Дети войдут в семьи и вырастут внутри системы. Логику его решения я понимал, но принимать её от этого легче не стало. Вождь заметил выражение моего лица и спросил, что именно меня возмущает после того, как несколько лет назад я не стал мешать его эргастерам убить и съесть сотни парантропов. Я не нашёл короткого ответа. Он хмыкнул и пошёл смотреть разделку.

Разговор об Африке начался ночью, когда мы ждали, пока остынет небольшая плавка. Вождь сидел без доспеха, ковырял палкой угли и ругался на помощника, который принёс слишком влажный древесный уголь. Разговор постепенно ушёл от руды к местности, затем к тому, какой будет эта земля через два миллиона лет. Мы оба помнили Африку XXI века. Воспоминания различались: я знал одни страны лучше, он другие, в некоторых названиях путался каждый из нас. Но общий образ совпадал: огромные территории, где современный город мог заканчиваться почти сразу и дальше начиналась местность, в которой без дороги, воды и оружия современные удобства быстро переставали иметь значение.

Вождь показал высотный дом, машину, затем несколько шагов пешком и хищника. Получилось преувеличение, но я засмеялся. Если переводить смысл нашего разговора на нормальный русский, он сказал, что даже через два миллиона лет Африка останется самым диким континентом. Я возразил, что Австралия тоже старалась. Слово «Австралия» оказалось первой проблемой. Я помнил его совершенно отчётливо, мог восстановить звучание сознательно, но внутренне давно обозначал материк другим коротким сочетанием, происхождение которого не понимал. Попытался произнести именно тот звук, которым думал сейчас. Парантропское горло выдало нечто среднее между кашлем и хрипом. Вождь посмотрел с интересом и спросил, что это было. Я показал: слово в голове.

Он несколько секунд не понимал вопроса. Потом выбрал понятие воды, замер, явно прислушиваясь к собственной мысли, и произнёс короткое «пуа». В эргастерском вода называлась иначе. На языке его первой жизни – тоже. Мы решили проверить это на нескольких простых понятиях. Я сознательно вспомнил русское «камень». Слово вспомнилось без труда. Затем попытался произнести звук, который действительно возникал в голове без намеренного перевода. Нынешний рот с ним справился лишь частично. Вождь повторил собственное внутреннее обозначение камня, и оно не походило ни на моё, ни на эргастерское ток. За несколько минут выяснилось, что оба давно не думаем на языках первой жизни.

Никакого момента, когда русский исчез у меня из головы, вспомнить не удалось. Он не исчезал за одну смерть. Сначала к человеческим словам добавлялись удобные сигналы новых тел. Потом некоторые понятия десятки жизней существовали только жестами. В эпохи, когда рот почти не позволял управлять звуком, длинная внутренняя фраза часто сокращалась до нескольких опорных обозначений. Когда связь между ними была очевидна мне самому, проговаривать грамматику внутри головы не требовалось.

Позже появлялись новые звуковые языки, собственные слова, язык Счастья, сигналы разных групп. Одни обозначения сохранялись надолго, другие забывались или заменялись. Через миллионы лет моя обычная внутренняя речь уже не была русской, хотя русский язык я помнил. Вождь прошёл через то же. Когда он попытался произнести один особенно привычный внутренний звук, рот дважды уводил его в другое звучание. На третий раз Вождь рассердился, схватил себя за нижнюю челюсть и попробовал снова. Я смеялся, пока он не заставил меня повторить мой неудачный звук про Австралию. После этого смеялся уже он.

На следующий вечер мы решили выяснить, насколько близко вообще жили в первой человеческой жизни. Вопрос оказался сложнее, чем должен был быть для двух людей XXI века. Первым я попытался показать смартфон, точнее, попытался показать его теми средствами, которые у нас были. Прямоугольный предмет в ладони, светящаяся поверхность, пальцы по ней, лицо далёкого собеседника. Вождь сразу узнал идею и показал собственный внутренний звук. Его внутреннее обозначение было мне совершенно незнакомо, как и моё ему.

Русское «смартфон» я помнил, английское smartphone тоже. Вождь смог вспомнить ещё одно современное название. Но это были слова, которые мы извлекали из памяти намеренно, а не те, которыми мыслили каждый день перед очередной смертью. С интернетом пришлось хуже. Я показывал множество далёких людей, связь, картинки, знания, разговор. Вождь добавлял сеть, устройства, сообщения и то, что в нашем жестовом языке приблизительно означало «очень много всего». Через несколько минут оба поняли, что обсуждают одно и то же, хотя ни одного общего современного слова не произнесли.

Потом пошли самолёты, автомобили, спутники, атомное оружие, кино, государства и крупные войны. В нескольких случаях мы спорили о деталях, но ни разу один не назвал важного явления, совершенно неизвестного другому. В конце решили, что пришли примерно из одного времени: не обязательно из одного года или даже десятилетия, но из одного технологического мира. За огромный срок между первой жизнью и нынешней я встречал других реинкарнантов, однако почти никогда не мог просто вспоминать с ними мелочи мира, в котором когда-то был человеком. Даже со Счастьем общий язык строился вокруг прожитых жизней, а не вокруг смартфонов, пробок, самолётов и фильмов, которые оба когда-то видели. Вождь потом ещё много раз возвращался к этим разговорам, и я тоже.

Записывать жесты я предложил после того, как мы дважды подряд не смогли восстановить один длинный знак. Обычная царапина на земле уже использовалась для маршрутов, заболевших семей и расположения вещей. Я попробовал сделать из неё не картинку предмета, а описание положения руки. Пять основных линий соответствовали пальцам. Длина показывала, насколько палец выпрямлен, изгиб – степень сгиба. Положение всей группы линий задавало ориентацию кисти. Для движения понадобились короткие дополнительные черты. Первая версия оказалась настолько неясной, что мы сами читали её по-разному.

Я записал жест «принести завтра», отошёл, через некоторое время вернулся и прочитал собственную запись как «нести далеко». Вождь был счастлив обнаружить чужую ошибку и весь вечер при каждом удобном случае показывал мне оба значения. Мы переделали направление кисти. Потом добавили простую отметку для повторного движения. Несколько жестов пришлось изменить самим, потому что записать их без трёхмерного рисунка было слишком трудно.

Через несколько месяцев система стала рабочей хотя бы для нас двоих. Я мог оставить на плоском камне короткую последовательность, уйти, а Вождь позже восстанавливал большую часть смысла без меня. Он делал то же для меня. Обычных эргастеров мы почти не учили: им было трудно сначала понять сложный жест, а потом ещё раз преобразовать его в набор черт. Несколько самых внимательных запомнили простейшие знаки, но дальше не пошли. Нам этого хватало: запись позволяла восстановить жест позже, когда того, кто его оставил, рядом уже не было.