Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 66 страниц)

Глава 18. Мода. Часть 1.

Вид Радости: Homo erectus; на Флоресе – предковая линия Homo floresiensis

Время: около 700 тысяч лет назад

Начало: Ява

Основное место: Флорес, бассейн Соа

Часть I

Мне было пять, когда я связал из гибких прутьев длинную воронку, оставил узкий вход и поставил её в протоке между двумя корнями. Рыба шла вдоль берега, попадала внутрь и не сразу находила обратный выход. К вечеру в плетении билось семь небольших рыб. Для детских рук результат был отличный, поэтому я позвал мать и её старшего брата.

Маа-Кря – Мать-Утка – получила имя задолго до моего рождения. Она любила воду, хорошо ныряла и могла часами собирать моллюсков там, где другие женщины уже начинали мёрзнуть. Сейчас она присела возле ловушки, вытащила одну рыбу, посмотрела на вторую и довольно защёлкала языком. Её брат Ток-Э – Камень-Ухо – сначала проверил крепление к корню. Одно ухо у него было наполовину оторвано старой дракой, а привычку стучать по любому незнакомому камню он сохранил с детства. Если звук ему нравился, камень уходил в сумку.

Я показал, как рыба входит в широкую часть и упирается в сходящиеся прутья, когда пытается выйти. Потом развязал боковую петлю, вытряхнул добычу на берег и предложил поставить ещё три такие же в соседних протоках. Ток-Э сразу отказался.

Я решил, что он не понял, и повторил. В обычной плетёной загородке взрослому приходилось стоять в воде и гнать рыбу руками. Здесь можно было поставить ловушку утром, уйти собирать корни, а вечером забрать то, что попалось. Маа-Кря уже держала две рыбы за жабры и явно не видела в результате ничего плохого.

Ток-Э выслушал, показал на старую загородку ниже по течению, потом на меня и на ловушку. Смысл был понятен без длинной речи: его отец ловил рыбу загородкой. Отец отца тоже. Они прожили хорошие жизни и кормили детей. Я показал семь рыб и спросил, чем именно новая ловушка хуже.

Он задумался ненадолго. Потом снова показал на предков. Если бы такая вещь была хорошей, они бы её делали.

– Может, они просто не придумали, – сказал я.

Ток-Э посмотрел на меня так, будто я предложил поискать рыбу на дереве. Его дед был мудрым мужчиной. Мудрый мужчина знает хорошее. Если он чего-то не делал, значит, это было плохим или ненужным. Иначе он бы делал.

Маа-Кря тем временем нанизала рыбу на прут и спросила, можно ли взять всю. Я разрешил. Она ушла готовить ужин, а ловушка осталась в протоке.

На следующий день Ток-Э первым пришёл проверить, не попалось ли ещё что-нибудь. Попалось четыре рыбы. Он забрал две. Вторую ловушку он всё равно делать не стал.

К восьми годам я проверил эту логику на десятке разных вещей. Иногда получалось хуже, иногда лучше, но отношение взрослых почти не зависело от результата. Удобный узел принимали, если он случайно походил на старый. Если отличался слишком заметно, мужчина мог весь день пользоваться моей верёвкой, а вечером завязать новую привычным способом. Более лёгкую корзину женщины охотно брали, но при следующем плетении снова делали толстое тяжёлое дно, потому что так учила мать. Я однажды изменил крепление каменного отщепа на коротком копье и несколько дней специально давал оружие Фу-Кар – Свист-Ворону, молодому охотнику с длинным носом и привычкой перед броском тихо свистеть сквозь зубы. Крепление выдержало три охоты. Фу-Кар хвалил его при каждом удобном случае, пока наконечник не сломался. Новый он закрепил по-старому.

– Почему? – спросил я.

Фу-Кар показал на старого мужчину у костра. Тот учил его делать копья.

– Но моё держалось лучше.

Фу-Кар согласился, но на вопрос, почему тогда опять сделал по-старому, снова показал на старика и пожал плечами. Тот прожил долго, значит, знал, как надо.

Самым последовательным защитником прошлого был Хр-Бум – Старый Плечистый. К моему десятому году ему было около сорока, и выглядел он так, будто собирался пережить ещё столько же. Огромные плечи сочетались с короткими ногами и неожиданно спокойным характером. Он редко повышал голос и никогда не запрещал мне что-либо делать для себя. Хочешь плести странную ловушку – плети. Хочешь по-другому крепить наконечник – крепи. Хочешь сушить рыбу тонкими полосами, чтобы она быстрее теряла воду, – никто не мешает. Но когда я предлагал повторить удачный способ остальным, Хр-Бум неизменно спрашивал одно: почему предки этого не делали.

Однажды я подготовился. Мы собирались перейти на другую стоянку, и женщины складывали имущество. Я сделал плетёную раму, которая распределяла груз по спине и позволяла нести две корзины, не удерживая их руками. Маа-Кря согласилась попробовать, потому что обе руки оставались свободными для младшего ребёнка. Через несколько переходов она признала, что так легче.

У костра я дождался Хр-Бума и показал на раму.

– С ней Маа-Кря идёт быстрее, руки свободны, спина болит меньше. Сделаем такие остальным?

Хр-Бум посмотрел на Маа-Кря, потом на раму и спросил, почему его дед такого не носил.

– Потому что не придумал.

Хр-Бум нахмурился.

– Дед был мудрый.

– Мудрый человек всё равно не знает всего.

После этих слов вокруг нас стало заметно тише. Даже Маа-Кря перестала поправлять ремень.

Хр-Бум не рассердился. Он терпеливо объяснил, что мудрость и означает знание хорошего. Если человек чего-то хорошего не знает, значит, он не мудрый. Его дед был мудрым, следовательно, хорошую раму знал бы. Раз не знал, хорошей она быть не может.

Я показал на Маа-Кря: ей сейчас действительно легче. Хр-Бум немного подумал и ответил, что легче только пока. Когда именно должно стать хуже, он не знал, но дед зря ничего не избегал.

Через два дня Маа-Кря отдала раму другой женщине, потому что та попросила попробовать. Через неделю рама уже переходила между четырьмя семьями. Никто не сделал вторую. Через месяц один ремень порвался. Раму положили возле костра, потом на неё бросили шкуру, а при следующем переходе забыли. Хр-Бум увидел пустое место у стоянки и спокойно сообщил мне, что дед оказался прав. Я не стал спрашивать, каким образом порванный ремень доказал вред всей конструкции.

При этом моих странностей никто не запрещал. В нынешней семье меня считали полезным, просто слишком любящим делать лишнюю работу. Я хорошо находил рыбу, рано научился обрабатывать камень, не лез в бессмысленные драки и несколько раз удачно лечил порезы, промывая их кипячёной водой. Последнее тоже не стало общей привычкой. Если рана была грязной, люди могли прийти ко мне. Самим каждый раз кипятить воду казалось лишним.

К двенадцати годам у меня появилась первая постоянная подруга, Ти-Плип – Птица-Рыба. Имя она получила за тонкий высокий голос и способность замечать движение под водой раньше большинства взрослых. Ти-Плип была на год старше и относилась к моим новшествам проще: если вещь работала, пользовалась; если требовала слишком много времени, бросала. Именно она первой сформулировала отношение группы так, что спорить было трудно.

Я сделал для неё лёгкую сеть из тонкого растительного шнура. На работу ушло несколько дней. Мы растянули её в мелкой протоке и за один загон получили столько рыбы, сколько Ти-Плип обычно набивала острогой за несколько выходов.

Ти-Плип внимательно осмотрела сеть, потом показала на свою острогу.

– Сеть хорошая. Но если мне нужна одна рыба, я возьму это.

Она была права: острогу можно было вырезать за несколько минут, а сеть требовала дней работы.

Она была в восторге. Вечером таскала рыбу родственникам, всем показывала сеть и дважды при мне хвасталась, что помогала скручивать шнур. Утром я предложил сделать вторую.

Ти-Плип отказалась: одной сети ей пока хватало.

– А если эта порвётся?

Она пожала плечами.

– Тогда и сделаем.

Я напомнил, сколько рыбы мы вчера получили. Ти-Плип согласилась, что сеть хорошая, но несколько дней работы ради запасной сети всё равно казались ей лишними.

Я продолжал пробовать. Иногда люди перенимали новое, если оно не требовало заметно больше работы. Несколько моих рыбных ловушек постепенно разошлись по соседним протокам, и взрослые научились чинить их, когда ломалась обвязка. Но на стоянке, где таких ловушек не было, никто не считал нужным сначала плести их, а потом ловить рыбу. Там снова ставили привычные загородки.

К пятнадцати годам я перестал объяснять каждую новую вещь. Сделал себе удобную сумку – носил. Переделал плот из связанных стволов так, чтобы он меньше разворачивался на течении, – пользовался сам. Ти-Плип иногда просила взять её с собой и быстро оценила, что на таком плоту проще ставить ловушки дальше от берега. Фу-Кар тоже несколько раз выходил со мной. Оба признавали преимущество. Оба продолжали пользоваться старыми плотами, если мой был занят.

Хр-Бум дольше всех ругал мой способ крепить поперечные стволы на плоту, потому что его дед связывал иначе. Потом старый плот развалился под ним посреди широкой протоки. Хр-Бум выбрался, выругался, вечером попросил мой плот и два сезона пользовался только им.

Весной он начал строить новый. Я пришёл посмотреть и увидел прежние узлы.

– Мой плот два сезона не разваливался.

Хр-Бум кивнул: плот был хороший.

– Тогда почему опять так?

Он показал на свои руки. Старый узел он вязал не думая; мой приходилось вспоминать. Этого объяснения ему вполне хватало.

К семнадцати годам меня уже не раздражало само существование старых способов. Раздражало количество сил, которое требовалось потратить, чтобы человек хотя бы попробовал новый. Я прожил слишком много жизней, в которых сначала приходилось доказывать, что огонь не кусается, потом объяснять, зачем жарить мясо, потом снова показывать то, что уже показывал десяткам поколений. Здесь люди были далеко не худшими из тех, кого я встречал. Они просто были уверены, что всё действительно нужное уже придумано до их рождения.

В семье мои попытки менять привычное обсуждали чаще, чем я хотел. Маа-Кря защищала меня, пока новая вещь не требовала от неё дополнительной работы. Ти-Плип защищала только те идеи, которыми собиралась пользоваться сама. Фу-Кар соглашался почти со всем, если изготовление можно было закончить до следующей охоты. Поэтому за ужином я регулярно получал сразу три разных ответа на один вопрос.

Однажды я решил сохранить рыбу дольше обычного. Мы поймали слишком много для двух дней, и часть неизбежно испортилась бы. Я нарезал мясо тонкими полосами, посолить было нечем, поэтому развесил их высоко над слабым дымом и несколько дней следил, чтобы жар не стал сильнее. Маа-Кря ворчала из-за расхода дров. Ти-Плип таскала готовые полоски раньше времени. Фу-Кар вообще не понимал, зачем сохранять еду, если завтра можно поймать новую.

Через неделю начались сильные дожди. Рыба ушла из мелких проток, вода стала мутной, обычная ловля два дня почти ничего не давала. Я достал сухие полосы рыбы. Их хватило нашей семье и ещё двум соседним, и Хр-Бум ел вместе со всеми.

– Хорошо? – спросил я.

Он прожевал, кивнул и взял следующий кусок.

– В следующий раз высушишь сам?

Хр-Бум показал на мутную воду: сначала надо поймать рыбу.

Я спросил, как он собирается сушить рыбу после того, как она уже перестала ловиться. Хр-Бум несколько мгновений смотрел на меня, потом предложил в следующий раз наловить побольше прямо перед дождём.

– А как узнаешь, когда он будет?

Хр-Бум показал на облака.

– А если облаков ещё нет?

Хр-Бум пожал плечами: значит, ещё не время сушить. Дальше спорить было бессмысленно.

Через месяц я увидел у его костра несколько тонких полос, развешанных над дымом. Ничего не сказал. Хр-Бум тоже. На следующем переходе он оставил половину готового запаса, потому что не хотел нести лишний вес. Это уже было не упрямство предков, а нормальная экономия сил, и спорить я не стал.

Ти-Плип после этого несколько раз специально оставляла у моего костра лишнюю рыбу, если добыча была большой. Сушить её сама всё равно не собиралась. Когда я однажды отказался и предложил повесить полосы над её собственным огнём, она долго смотрела на меня, потом всё-таки сделала. Первые куски подгорели, вторые она сняла слишком рано, а третьи пережили следующий дождливый день. Через неделю Ти-Плип снова ловила рыбу острогой и ничего не сушила: запас был съеден, дождя не было, а возиться без причины ей не хотелось. Зато при следующем большом улове она уже сама выбрала несколько кусков для дыма. Я не напоминал.

В другой раз я попытался изменить саму рыбалку. У дальнего берега рыба часто держалась под нависающими корнями, куда острогой сверху не достать. Я сделал короткую костяную колючку, привязал к тонкому шнуру и насадил кусок мяса. Первый вариант рыба стащила. Второй зацепился за корень. На третьем я изменил форму, и к вечеру вытащил две хорошие рыбы.

Ти-Плип просидела рядом всё время. На следующий день сама попросила сделать такую же костяную колючку. Я показал, как выбрать кость, где сделать насечку и как привязать шнур. Она повторила и поймала рыбу.

Через неделю колючка потерялась. Я предложил сделать новую.

Ти-Плип посмотрела на воду, срезала длинный стебель, расщепила конец и через несколько минут снова ловила рыбу.

– Эта быстрее делается, – объяснила она.

Спорить с этим было нечем.

Ти-Плип показала на солнце. До темноты ещё далеко. Одну она как-нибудь поймает. Ей нужна одна.

При этом люди вовсе не боялись сложных вещей. Если я делал что-нибудь сам, возле меня быстро собирались зрители. Дети особенно любили смотреть на длинную последовательность работы, потому что каждый следующий шаг давал новый результат. Они могли спорить, какой камень я выберу, кто первым принесёт подходящий шнур, сколько рыбы попадётся в новую ловушку. Но наблюдение и повседневная привычка были разными вещами.

Однажды я несколько дней строил более устойчивый плот. Ти-Плип помогала связывать поперечины, Фу-Кар принёс два лёгких ствола, даже Хр-Бум пришёл посмотреть. Я специально сделал настил шире и связал переднюю часть так, чтобы волна не так легко разворачивала его боком. На воде плот оказался заметно лучше старых. В тот же вечер трое мужчин попросили взять его на дальнюю рыбалку.

– Сделайте свой.

Они посмотрели на связанные стволы, потом на меня. Работа занимала несколько дней. Мой уже готов. Я отказал. На следующий день они взяли старый плот.

После истории с плотом я стал реже предлагать что-то всей группе. Трое мужчин прекрасно видели, что мой плот устойчивее, но несколько дней работы были для них дороже преимущества, которое они получали на воде. Вечером Ти-Плип принесла мне жареную рыбу. Я спросил, считает ли она мои вещи плохими. Она покачала головой.

– Тогда почему вы их не делаете?

Ти-Плип показала сначала на мои руки, потом на свои. Я мог потратить день на странную вещь. Она за это время несколько раз поймает еду. Если ей действительно понадобится то, что умею делать я, она придёт и попросит. Спорить было не с чем.

В тот день Ти-Плип собиралась идти со мной, но у её младшей сестры начались роды. Она осталась возле женщин. Я взял плот один, положил в плетёную корзину два коротких копья, каменный нож, воду и немного сушёной рыбы. Хотел проверить дальнюю полосу воды, где накануне видел большую стаю.

Утром ветер был слабым. К полудню он изменился, но возвращаться сразу я не стал. Рыба держалась дальше от берега, и несколько раз я видел крупные спины возле самой поверхности. Первый бросок ушёл мимо. Вторым я попал, но наконечник вырвало. Пока вытаскивал древко и привязывал новый, берег стал заметно дальше. Я развернул плот и только тогда увидел над землёй тёмную полосу облаков. Первый сильный порыв пришёл раньше, чем я успел пройти половину обратного пути.

Первые порывы ещё позволяли грести. Потом вода начала бить сбоку, плот разворачивало, а каждый новый гребок возвращал меньше, чем ветер успевал отнять. Я перестал тратить силы на берег и занялся связками. Поперечный ствол держался. Передняя петля ослабла, её пришлось затянуть заново. Корзину я привязал к середине плота, копья просунул под ремень. Когда начался настоящий дождь, земли уже не было видно.

Волны несколько раз накрывали настил целиком. Я лежал на животе и держался обеими руками, пока не понял, что так долго не выдержу. Шнура оставалось достаточно. Я обвязал им грудь и живот, пропустил свободный конец вокруг двух центральных стволов и затянул так, чтобы мог перевернуться, но не соскользнуть в воду.

Ночью я ещё несколько раз приходил в себя. Один раз плот стоял почти вертикально на волне. Другой раз рядом плавала корзина, всё ещё привязанная коротким ремнём. Потом я перестал различать дождь, воду под собой и воду сверху. Последнее, что помню, – я проверил узел на груди. Он держал. Когда я снова открыл глаза, дождя не было.

Глава 18. Мода. Часть 2.

Часть II

Сначала я решил, что ослеп на один глаз. Правый открывался нормально, левый видел только серое пятно. Через несколько секунд выяснилось, что к лицу прилипла мокрая полоса коры. Я отодрал её и увидел берег в нескольких десятках шагов.

Плот лежал на мелководье между чёрными камнями. От корзины остался ремень и половина плетёного дна. Одно копьё исчезло, второе застряло между стволами. Шнур на груди затянулся так, что под ним саднила кожа. Я долго возился с узлом, потому что пальцы почти не слушались, потом сполз в воду и дошёл до берега.

Место было незнакомым. За узкой полосой тёмного песка поднималась сухая трава, дальше росли редкие деревья. Слева тянулось широкое русло с мелкими заводями. Никаких знакомых ориентиров я не видел. После шторма это ничего не значило: меня могло унести вдоль Явы очень далеко. Я напился из ручья, нашёл тень и проспал до вечера.

Людей заметил утром. Их было четверо, и сначала я решил, что ко мне идут дети. Передний нёс короткую палку, женщина за ним держала за руку девочку, ещё двое шли чуть в стороне. Они остановились далеко и начали переговариваться. Голоса были взрослыми.

Я сел, чтобы не пугать их ещё сильнее. Передний мужчина всё равно держал палку обеими руками. Ростом он едва доходил мне до груди, но лицо было взрослым, с широкими скулами и редкой бородой. Женщина выглядела старше него. У второго мужчины не хватало двух передних зубов, а на правой руке были старые шрамы от укуса или когтей.

Я поздоровался на привычном языке. Они поняли не всё, зато знакомые корни услышали сразу. После нескольких минут жестов выяснилось, что вода здесь своя, рыбу брать можно, а чужих они обычно сначала ведут к остальным.

Мужчину с короткой палкой звали Пак-Срр – Ладонь-Ящерица. Правая кисть у него была непропорционально широкой, а ящериц он ловил быстрее всех в своей семье, хватая за хвост прежде, чем те успевали скрыться между камнями. Второй оказался Тук-Плип – Голова-Рыба: высокий для местных лоб и постоянная привычка смотреть в воду сделали имя очевидным. Женщину звали Шш-Кря – Волосы-Утка. Волосы доходили почти до поясницы, а у воды она чувствовала себя увереннее мужчин.

Пак-Срр всё время смотрел на мои ноги. Наконец подошёл, приложил ладонь к моей голени, потом к собственной и что-то быстро спросил у Шш-Кря. Та ответила, не отрывая от меня глаз. Я понял только слово «Большой».

До их стоянки было меньше часа. По дороге встретились ещё люди. Каждый останавливался. Дети подходили ближе взрослых, потом убегали и возвращались уже с другими детьми. К моменту, когда мы дошли до низких укрытий возле воды, за мной шла почти вся группа.

Их оказалось около двадцати семей. Взрослые были примерно одного роста с первыми встреченными. Самые крупные мужчины доходили мне до плеча, большинство – ниже. При этом никаких признаков голода или болезни я не видел. Люди были жилистые, крепкие, дети бегали без остановки, возле костров лежала рыба и небольшие туши животных.

Старшая женщина Хр-Аао – Старая Лань – подошла последней. Её спина уже сильно согнулась, но взгляд оставался цепким. Она обошла меня кругом, потрогала руку, потом потребовала, чтобы я встал рядом с Пак-Срром. Разница произвела на окружающих такое впечатление, что несколько женщин заговорили одновременно. Хр-Аао подняла обе руки высоко, показала гору, потом на меня. Слово снова было тем же. Большой. Я спросил, кто такой Большой.

Объясняли долго. Язык отличался от яванского сильнее, чем сначала показалось, и часть истории приходилось восстанавливать по жестам. Но сам рассказ оказался настолько простым, что ошибиться было трудно.

Когда-то маленькому народу было плохо. Еды было мало. Враги отнимали добычу и били людей. Потом появился Большой. Он сделал для народа землю, где еды много, а врагов нет. После этого народ жил здесь.

Где Большой был раньше, никто не знал. Куда ушёл – тоже. Про море в рассказе не было ничего. Про другие земли – ничего. Большой просто появился, сделал хорошую землю и исчез.

Я посмотрел на людей вокруг и снова вспомнил море. Эти маленькие люди не могли оказаться здесь без морского перехода их далёких предков. Кто именно привёл их на остров и было ли это делом кого-то из наших, я узнать не мог. За сотни тысяч лет от настоящей истории вполне мог остаться только Большой, который когда-то сделал народу хорошую землю. Хр-Аао закончила рассказ и спросила прямо:

– Ты Большой?

После Явы ответ дался легко.

– Да.

Несколько человек сразу опустились на корточки. Кто-то засмеялся, дети закричали. Пак-Срр стоял рядом и выглядел так, будто лично нашёл потерянного родственника всей группы. Хр-Аао не стала падать передо мной или делать что-нибудь подобное. Она подошла, взяла за руку и повела к самому большому костру. Большого надо было кормить.

Первый день прошёл приятно. Мне принесли рыбу, жареные корни, яйца, мясо большой крысы и несколько плодов. К вечеру я уже знал, что здесь почти нет опасных быстрых хищников. Крупные ящерицы встречались часто, но люди просто следили, куда ставят ноги и где оставляют детей. Возле воды были крокодилы, поэтому в мутную глубокую воду без необходимости не лезли. Большие птицы иногда подходили к открытым участкам; взрослого человека они не пугали. Второй день оказался ещё приятнее.

Шш-Кря привела ко мне молодую женщину На-Плип – Рука-Рыба. Имя она получила за длинные тонкие пальцы и умение вытаскивать рыбу из щелей под камнями. Шш-Кря посадила её рядом со мной, сказала несколько слов и ушла. На-Плип не ушла. Через некоторое время стало понятно, что мне предлагают не помощницу по рыбной ловле.

К вечеру На-Плип уже спала рядом. На следующий день другая семья привела Кии-Шш – Перо-Волосы, девушку с очень светлыми концами длинных волос. Через несколько дней третья женщина пришла сама, без родственников, принесла рыбу, положила возле моего места и осталась.

Я не возражал. После миллионов лет жизни меня трудно было удивить устройством брака, а нынешнее тело было семнадцатилетним и совершенно здоровым.

Через месяц возле моего укрытия лежало столько сломанных вещей, что На-Плип начала складывать их отдельной кучей. Люди приносили всё, что не хотели чинить сами: Большой умел и делал быстрее. Когда куча доросла до колена, я перестал ремонтировать чужие вещи и начал только показывать, что делать.

Местные воспринимали происходящее спокойно. Большому полагалось много женщин. Женщины тоже считали это очевидным преимуществом и иногда сами выясняли между собой, кто сегодня спит ближе.

Первые месяцы я ожидал беременности. Потом перестал следить за каждым сроком. Прошёл год. Ни одна из женщин не родила моего ребёнка. У На-Плип до меня уже был сын, у Плип-Аа – две дочери, поэтому проблема явно не сводилась к ним. Кии-Шш позже ушла к местному мужчине и через несколько месяцев забеременела. После неё мне привели другую. Результат не изменился.

Поначалу отсутствие детей задевало сильнее, чем я хотел признавать. Я много раз жил в телах, способных оставить десятки потомков, и не привык к тому, что здесь ничего не получается. Но свободного времени для долгих размышлений почти не оставалось: местные каждый день приходили смотреть, как я работаю, и тащили детей вместе с собой.

На-Плип относилась к моим ученикам терпеливее остальных женщин. Если возле укрытия с утра сидели дети, она кормила их вместе со всеми и только требовала не растаскивать заготовки по земле. Тик-Кар терпения не имела: мальчик, положивший липкую смолу на её циновку, вылетел наружу вместе с циновкой и половиной своих камней. Плип-Аа вообще не вмешивалась, пока работа не занимала место у её костра. Поэтому через несколько месяцев обучение само собой переместилось на отдельный участок возле воды. Там можно было греть смолу, ломать древки и спорить до темноты, не рискуя получить от одной из моих женщин плетёной корзиной по спине.

Я сделал Пак-Срру составное копьё с каменным наконечником. Он смотрел на каждый шаг. На следующий день пришёл с двумя молодыми мужчинами. Мы вместе выбрали отщепы, расщепили древки, приготовили смолу и затянули обмотку. Мужчины просидели возле меня почти весь день: один несколько раз переделывал крепление, пока наконечник не перестал двигаться, другой обжёг пальцы на смоле и всё равно продолжил.

На третий день они привели детей. Несколько вечеров подряд возле воды сидела целая компания, и впервые за эту жизнь мне не приходилось объяснять, зачем им вообще нужно новое. Через неделю Пак-Срр принёс мне то же копьё: наконечник выпал. Я показал, где разошлась обмотка. На следующий день он снова пришёл с той же поломкой.

Через месяц возле моего укрытия лежало столько сломанных вещей, что На-Плип начала складывать их отдельной кучей. Люди приносили всё, что не хотели чинить сами. Большой умел. Большой сделает быстрее. Большой всё равно сидит здесь. Я перестал чинить.

Первым это испытал Тук-Плип. Он положил передо мной копьё с разошедшейся обмоткой и привычно сел ждать. Я вернул оружие ему в руки.

– Делай сам. Я посмотрю.

Тук-Плип сначала улыбнулся, решив, что я шучу. Когда я не взял копьё обратно, он разогрел смолу и принялся за работу.

Смолу Тук-Плип перегрел. Выругался, начал заново, потом позвал меня. Я показал ошибку, но руками не помогал. К вечеру копьё было готово, а на следующий день он гордо показывал его остальным.

Через четыре дня мы шли к мелкой заводи, и вместо копья у Тук-Плипа была обычная заострённая палка.

– Где то копьё?

Тук-Плип показал назад, в сторону прежней стоянки.

– Потерял?

Тук-Плип подтвердил и указал примерное направление. До того места было меньше часа, поэтому я предложил вернуться.

Он посмотрел на палку в руке, потом на меня.

– Зачем?

– Ты делал копьё весь день. Там хороший наконечник, хорошее древко.

Тук-Плип ткнул пальцем в остриё своей палки.

– Эта тоже колет.

Искать копьё он не пошёл, а тащить его туда силой я не собирался.

С детьми было не лучше. Они могли часами сидеть рядом и повторять мои движения. Один мальчик, Чик-Иик – Скол-Глаз, получил имя за привычку искать глазами подходящий край камня ещё до того, как брал ядро в руки. В девять лет он делал аккуратные отщепы лучше половины взрослых и под моим присмотром научился готовить составное копьё почти полностью сам. Я специально занимался с ним несколько месяцев. Потом уехал с соседней группой на дальнюю стоянку и вернулся через сезон. Чик-Иик встретил меня с обычным отщепом за поясом и деревянной палкой. Я попросил сделать крепление наконечника.

Он помнил смолу. Помнил расщеп. Помнил, что обмотку надо сушить. Порядок действий путал, количество смолы не угадывал, а после второй неудачи бросил и за несколько минут заострил палку. Его отец делал именно так каждый день.

После возвращения я несколько недель специально смотрел, чем люди пользуются, когда меня рядом нет. Чик-Иик был не исключением. Сеть ловила много рыбы, но для одной рыбы хватало расщеплённого стебля. Хороший нож резал удобнее, но свежий отщеп получался за несколько ударов. Большую крысу или птицу можно было добить камнем. Варана важнее было вовремя заметить и не подпустить к ребёнку, чем встречать сложным копьём.

Дети всё это видели не хуже меня. Они охотно учились, могли целый день повторять сложное крепление и через несколько дней уже путали порядок, если не пользовались им постоянно. Потом возвращались к взрослым и каждый день видели, что простого способа обычно хватает. Поэтому новая вещь нравилась им ровно до тех пор, пока её не приходилось делать заново или искать после потери.

К этому времени возле моего рабочего места почти каждый день крутились трое мальчишек, которые держались вместе, хотя были совсем разными. Тик-Клок – Палец-Кость – был худым, с длинными костлявыми пальцами и привычкой разбирать любой узел, если ему не запрещали. Он говорил мало, зато мог долго сидеть над треснувшей корзиной, пока не понимал, какая прядь держит остальные. Ам-Ти-ти – Рот-Птичка – молчал только когда ел или спал. Всё остальное время он спрашивал, спорил, пересказывал чужие слова и придумывал объяснение раньше, чем успевал проверить. Кк-Ква – Зуб-Лягушка – получил первую половину имени за крупный передний зуб, а вторую за привычку сидеть на корточках у самой воды и перескакивать с камня на камень вместо того, чтобы обходить лужу. Он почти ничего не принимал на веру и проверял вещи руками, зубами или собственным весом.

Они быстро встроились в жизнь возле моего укрытия. Тик-Клок распутывал шнуры, которые остальные дети предпочитали разрезать. Кк-Ква таскал воду и однажды утопил две чаши подряд, потому что решил перенести обе на голове; после этого На-Плип доверяла ему только небьющиеся вещи. Ам-Ти-ти помогал всем сразу и мешал примерно стольким же людям: мог принести нужный отщеп, пока его ещё искали, а через минуту забыть, зачем пришёл, потому что по дороге увидел необычную птицу. Когда мои женщины начинали выгонять троицу от костра, мальчишки уходили к рабочему месту у воды и возвращались после еды, будто никакого изгнания не было.

Однажды На-Плип оставила троих возле меня разбирать дневную добычу, а сама ушла менять рыбу на корни. Тик-Клок без просьбы отложил порванную сумку и сначала распутал стянувшийся ремешок: выбрасывать целый шнур из-за одного плохого узла он считал почти личным оскорблением. Кк-Ква должен был носить очищенную рыбу к сушильной раме, но после третьей решил проверить, выдержит ли тонкая жердь его самого, повис на ней и вместе с половиной рыбы оказался на земле. Пока мы собирали добычу обратно, Ам-Ти-ти успел объяснить, что жердь сломалась не из-за Кк-Квы, а потому что рыбы на ней было слишком много, потом спросил, почему я выше На-Плип, почему мои дети нигде не бегают рядом и можно ли вырасти большим, если есть мою еду. На последний вопрос я ответил, что нет. Ам-Ти-ти задумался ненадолго и тут же спросил, а что тогда надо есть. Я отправил его чистить следующую рыбу. Когда На-Плип вернулась, Тик-Клок уже починил сумку, Кк-Ква заново поставил жердь толще прежней, а Ам-Ти-ти сообщил ей, что именно он руководил обеими работами.