Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 66 страниц)

Я показал ему простое условие: отдать оружие и уйти с этого участка. Мужчина отказался и сжал древко обеими руками, готовясь ударить.

Мне пришлось повторить условие, а два моих родственника одновременно подняли дротики.

Он ударил первым, поэтому дальше объяснять, кто нарушил правило, уже не требовалось.

Он умер через несколько мгновений. Его брат дёрнулся вперёд, но мы не двинулись к нему. Я снова показал только на тело виновника и на границу участка.

Я показал его родственникам, что они могут забрать тело, а остальные вправе остаться и продолжить работу.

Это поняли не сразу. Братья ждали нападения, пока одна женщина из их группы не подошла к обсидиану, подняла хороший кусок и никто её не остановил.

После нескольких таких случаев правило стало простым даже без моих объяснений. Если начал драку здесь, отвечаешь сам. Родственников не режут только потому, что они родственники.

Плату за пользование местом я ввёл значительно позже, когда понадобился более устойчивый общий запас.

Мне нужны были запасы, а уговорить собственную группу не разбивать длинные кости оставалось трудно. Тогда я привязал одно к другому. Взрослый, который приходил брать обсидиан, приносил две крупные целые кости с мозгом. Не как цену камня: камень можно было брать сколько угодно. Просто положи кости в общую кучу и пользуйся местом.

Считать никого не требовалось. Все видели, кто пришёл и что принёс. Первые кости мы хранили плохо: часть испортилась, а одну яму раскопали звери. В другой мозг сохранился достаточно долго, чтобы спасти несколько семей после неудачной охоты в холодный сезон. Люди запомнили именно этот случай.

Постепенно я перестал рассчитывать на кость как на долгий запас, потому что вытопленный жир сохранялся надёжнее, а мясо можно было сушить и позже солить. Но две длинные кости остались привычным взносом у обсидиана. Они были понятны каждому человеку без счёта, слов и обещаний.

Про себя я без всяких оговорок называл этот взнос налогом. Когда впервые поймал себя на слове, пришлось отвернуться от Бум-фу-у, чтобы тот не решил, что я смеюсь над ним.

К семнадцати годам я перестал пытаться унести с собой всё, что умел делать. Наш путь всё равно возвращался к одним и тем же долинам, ручьям и гротам, и однажды я оставил в сухой нише тяжёлый камень для дробления, который до этого два дня таскал на ремне. Через несколько месяцев мы вернулись – камень лежал там же. На следующем переходе рядом с ним остались растяжка для шкур, связка обсидиановых заготовок и несколько крупных кусков сухой глины.

Грот не стал домом. Ночевали мы всё так же у воды, за ветровыми заслонами или под открытым небом, если погода позволяла. Просто часть тяжёлой работы теперь ждала нас в определённых местах. В первом сухом гроте я сложил у дальней стены заготовки, возле входа устроил место для растяжки шкур, а чуть глубже собрал маленькую печь.

Керамика долго оставалась моей самой неблагодарной затеей. Первый сосуд треснул ещё при сушке. Второй выдержал сушку, но раскололся в огне. Третий пережил обжиг, зато вода начала уходить через тонкую щель возле дна. Бом-на, которая тогда ещё носила другое имя, несколько раз наблюдала за моими попытками, после чего перестала помогать и занялась шкурами. Для неё было очевидно: если воду можно принести в коже, то тратить несколько дней на хрупкий кусок обожжённой грязи бессмысленно.

Смысл появился из-за больного ребёнка. У нашей младшей дочери распухли дёсны, и она выплёвывала жёсткое мясо, даже когда была голодна. Иик-ха-ха долго разминала для неё куски пальцами, но девочка всё равно плакала и отворачивалась. Тогда я налил воду в уцелевший горшок, положил туда мясо и несколько знакомых корней и оставил возле огня.

Иик-ха-ха сначала решила, что я снова порчу хорошую еду. Она дважды пыталась вытащить мясо раньше времени, и оба раза я возвращал его в воду. Когда кусок наконец стал настолько мягким, что распадался под пальцами, дочь съела его почти без сопротивления. На следующий день Иик-ха-ха сама потребовала поставить горшок ближе к огню.

После этого Бом-на снова заинтересовалась глиной. Она не спрашивала, как сделать сосуд красивее; её интересовало, как не ждать несколько дней ради вещи, которая всё равно может треснуть. Я показал ей простейший вращающийся диск. Первый шатался так сильно, что стенка уходила в сторону. Второй заедал. Третий удалось сделать достаточно ровным, и Бом-на за несколько недель научилась вытягивать стенки лучше меня. Впервые за эту жизнь я увидел, как из одной моей идеи рождается вещь, которой сам уже пользуюсь хуже местной женщины.

За следующие сезоны таких точек стало пять. Они различались не по моему плану, а по месту. В одном гроте воздух хорошо сушил шкуры. Другой находился ближе к чёрному камню. В третьем была сухая дальняя щель, куда я перенёс часть старых тайников с жёлтым и белым металлом. В двух можно было безопасно держать печи. Никаких постоянных работников там не было: группа приходила, пользовалась тем, что оставили прежде, пополняла запасы и уходила дальше.

Соль мы нашли не возле этих гротов и не случайно под ногами. Несколько взрослых вернулись от дальних родственников с рассказом о белом камне, который щиплет язык, и воде, после которой хочется пить ещё сильнее. Я сразу заинтересовался, но идти пришлось вместе со всеми: путь был слишком длинным, чтобы тащить обратно тяжёлый груз маленькой семьёй.

Белая порода выходила там, где вода размывала склон. Чистые куски попадались не везде; часть была смешана с глиной и землёй. Один из мужчин лизнул камень, скривился, потом спрятал его за щекой и попытался унести сразу несколько кусков, словно остальные могли передумать и всё отнять. Я попробовал более чистый обломок и уже по первому вкусу понял, что нашёл то, чего мне здесь очень не хватало.

На обратном пути соль быстро стала ненавистным грузом. Она была тяжёлая, натирала плечи через кожу, а съесть её по дороге было нельзя. На второй день один мужчина бросил половину своей ноши возле ручья. Я заставить его поднять не мог. Тогда Иик-ха-ха молча разделила несколько кусков между собой и двумя подростками, а Бом-на показала мужчине, что в следующий раз его семья получит меньше. Он всё-таки вернулся за частью брошенного.

Первую большую партию я не спрятал. Возле обсидиана раздал по куску нескольким связанным группам и показал, откуда мы пришли. Люди быстро поняли вкус соли, но смысл засолки мяса оказался намного труднее. Когда я натёр хорошие куски и сложил их в сосуд вместо того, чтобы отдать на ужин, рядом собрались взрослые, которые смотрели на меня с тем же выражением, с каким когда-то смотрели на гончарный круг.

К утру половины мяса не было. На краю сосуда остались жирные следы пальцев, за кустом сидел ребёнок и доедал последний солёный кусок. По лицам взрослых было ясно, что били бы ребёнка зря: ели вместе с ним. На следующей стоянке исчез ещё один запас. Я перестал спорить и начал прятать горшки глубже, хотя прекрасно понимал, что одним запретом привычку не изменить.

Зима изменила больше, чем любые объяснения. Четыре дня мы не могли взять крупную добычу. В первый день взрослые ворчали и ели мелочь. Во второй начали делить корни. На третий Бум-фу-у отдал свой кусок мяса одному из моих детей и сделал вид, что не голоден. На четвёртый утром никто уже не ругался: люди просто шли медленнее и чаще смотрели на следы, которые оказывались старыми.

Когда я повёл их к гроту, несколько мужчин решили, что я заметил добычу. Вместо следов я полез в дальнюю нишу и вытащил два горшка. В одном лежало солёное мясо, в другом – вытопленный жир. Запах заставил людей приблизиться ещё до того, как я снял крышку. В тот день никто не спросил, зачем было оставлять хорошую еду на потом.

Через несколько недель я увидел у другого грота мужчину, который раньше чаще всех таскал мясо из моих запасов. Он отрезал от свежей туши большой кусок, долго держал его в руках, потом сам положил в сосуд и закрыл каменной крышкой. Мне не пришлось ничего показывать. С этого момента запас перестал быть только моей странностью.

К двадцати двум годам мне уже не приходилось доказывать каждую мелочь с нуля.

К двадцати двум годам рядом со мной жили четыре женщины. Иик-ха-ха оставалась первой. Остальные появились позже через родственные переходы между группами, вдовство и новые союзы между семьями. Моя семья редко оставалась без еды, дети были лучше одеты, а в стычках люди знали, что я не брошу своих. Для женщин и их родственников этого было достаточно.

Иик-ха-ха оставалась первой и самой влиятельной из них. Ай-ш-па – Шрам-щека – пришла после гибели своего мужчины в столкновении с соседями; тонкий старый рубец шёл у неё от носа к уху. Она была резкой, не терпела, когда трогали её вещи, и лучше всех учила подростков шить кожу: ошибку показывала один раз, второй раз била по пальцам.

Третью женщину со временем стали называть Бом-на – Горшечная рука. До керамики у неё было другое имя, но оно почти исчезло после того, как она научилась делать самые ровные сосуды. Её пальцы чувствовали толщину сырой стенки лучше моих, а готовый круг она использовала увереннее большинства.

Четвёртую звали Сср-на – Травяная рука. Она перешла к нам через родню Иик-ха-ха и лучше всех в семье скручивала растительное волокно в тонкие шнуры. Сср-на редко спорила вслух, но если считала вещь неудобной, молча переделывала её и пользовалась своим вариантом, пока остальные не начинали копировать.

Девять моих детей успели родиться; двое умерли маленькими, а семеро продолжали расти.

Для XXI века эта цифра звучала бы чудовищно. Здесь окружающие видели другое: у меня выживало слишком много детей.

Они видели их зимой в нескольких слоях сшитой кожи. Видели, как беременные женщины получают мясо из запасов, когда охота неудачна. Видели, что больному ребёнку можно разварить мясо и корни до мягкости. Видели, что мои дети всё равно болеют, падают, получают раны и иногда умирают, но делают это реже.

С этого возраста мой совет уже действительно имел вес. И примерно тогда мы пришли к одному из гротов и увидели разбитую печь.

Сначала я решил, что внутрь обрушился камень, но затем увидел разбитые сосуды.

Сосуды явно не уронили случайно: каждый был разбит отдельно. Крупные куски лежали возле стены, мелкие разлетелись по всему полу. Растяжки для шкур были сломаны, связки сухожилий разорваны, обсидиановые заготовки частью унесены, частью специально разбиты ударами тяжёлого камня. Запас мяса исчез, а горшок с жиром лежал расколотым у стены.

Бом-на присела возле своей старой печи и провела пальцами по сломанному краю. Потом подняла кусок обожжённой глины и швырнула его в стену.

Люди вокруг сразу потребовали идти по следам и догонять тех, кто разгромил грот.

Я вышел наружу и начал смотреть следы. Количество отпечатков сразу показало, что через это место прошла очень большая группа.

Дождя после прохода чужаков не было. На влажной земле различались взрослые и дети, несколько участков были вытоптаны так, что отдельные следы сливались. По ширине движения и количеству костров, оставленных дальше по маршруту, получалось не меньше двух сотен человек.

Это не была одна из частей нашей старой четырёхсотенной общности. Если бы эти люди принадлежали к одной из частей прежней общности, мы давно знали бы о такой большой группе.

Ай-ш-па хотела идти следом сразу, потому что её брат жил в группе, которая могла оказаться на пути пришельцев. Несколько мужчин сразу поддержали её.

Я отказался начинать погоню, пока не станет понятно, с кем именно мы имеем дело.

Двести человек невозможно догонять в ярости, не зная, где они остановятся, сколько у них взрослых мужчин и что вообще произошло в гроте. Они могли разбить вещи просто потому, что не понимали их назначения, могли считать место чужой ловушкой или сами искать тех, кто оставил здесь необычные предметы.

Весь следующий день мы изучали следы, кострища и направление движения чужаков.

Чужая масса пришла с юго-востока, задержалась у грота, потом двинулась дальше к району, который связывал наш маршрут с обсидианом.

Оставить их идти туда без контакта было хуже погони. У обсидиана они встретят сразу несколько наших групп. Если первые же встречи закончатся дракой, две сотни чужаков могут разрушить всё, что мы строили годами.

Я выбрал восемь взрослых мужчин и женщин, связанных с соседями родством. Иик-ха-ха настояла, чтобы Ай-ш-па осталась с детьми, потому что та слишком явно хотела крови; спорить с этим решением я не стал.

Через два дня разведка вывела нас к большой стоянке чужаков у воды. Семьи лежали и сидели отдельными кучками за ветровыми заслонами, между ними ходили дети. Горело несколько костров, значит огонь у пришельцев уже был – либо они знали его раньше, либо переняли у тех, с кем встретились по пути.

Каменное оружие выглядело примитивнее нашего. Хороших обсидиановых наконечников я не заметил.

Мы не подошли близко. Сначала дали себя увидеть.

Часть взрослых чужой группы сразу собрала оружие. Другие подтянули детей. Несколько мужчин пошли вперёд.

Один из мужчин сначала ничем не выделялся среди остальных взрослых чужаков.

Среднего роста, сухой, уже не молодой. Простая шкура, простое деревянное копьё, обычный камень у пояса. Он не стоял впереди и не пытался руководить остальными.

Но на меня он смотрел слишком внимательно. Его интересовали не копьёмёталка и не одежда, а именно моё лицо.

Я заметил это и показал старый знак узнавания: палец к виску, круговое движение «снова», затем короткий жест, который мы использовали только между реинкарнаторами.

Мужчина замер, а затем правильно повторил старый знак. Передо мной был Дикий.

Я никогда раньше не встречал его лично, но Счастье описывала достаточно хорошо. Человек, который принципиально не приносил своим группам ничего из памяти прошлых жизней и считал наше прогрессорство вредом.

Теперь я понял, почему грот не просто разграбили. Дикий посмотрел на мою многослойную одежду, на составной нож у пояса, на копьёмёталку в руке. Потом перевёл взгляд на людей рядом со мной.

После короткого узнавания его лицо стало жёстким, а внимание окончательно переключилось с моих вещей на меня.

Он не попытался поговорить и не стал выяснять, насколько далеко распространились мои изменения.

В следующий момент Дикий ударил копьём прямо в меня. Я успел отклониться настолько, что каменный наконечник прошёл по верхнему слою кожи на боку и застрял в складке. Дикий бросился следом, пытаясь закончить дело до того, как остальные поймут причину.

Наши люди поняли другое: чужак напал на меня во время встречи. Ай-ш-бум уже был слишком стар для таких походов, но рядом находился мой взрослый младший брат. Он ударил Дикого древком в грудь, после чего несколько мужчин сцепились почти вплотную. Чужие двинулись вперёд, а наши подняли дротики.

Дикий оказался достаточно умён, чтобы не превращать свою попытку в бой двух сотен человек.

Дикий первым разорвал драку и отступил, а несколько мужчин из его ближайшей семейной ячейки ушли вместе с ним в кусты. Остальные чужаки остались стоять, не понимая, почему человек, который ещё минуту назад находился среди них, внезапно попытался убить незнакомца и убежал.

Я тоже не собирался объяснять им реинкарнацию. На этом месте у нас была более простая задача: не начать войну.

Глава 12. Страшный суп. Часть 3.

Часть III

Чужаки не приняли нас за друзей только потому, что Дикий убежал. Несколько десятков мужчин всё ещё держали оружие. Женщины отводили детей дальше от воды. Наших было восемь, и если бы кто-то сейчас сделал резкое движение, никакая копьёмёталка не спасла бы.

Я первым положил оружие перед собой. Потом показал на ближайший их костёр, на свой кусок обсидиана и вынул небольшой чёрный блок, чтобы положить рядом.

Один из чужих мужчин подошёл ближе. Он был старше меня, с тяжёлыми надбровьями и сломанным когда-то носом. Никакой дружелюбности в его лице не было. Он поднял обсидиан, попробовал край и порезал палец.

Несколько человек вокруг засмеялись, увидев, как он сам порезался о незнакомый камень.

Мужчина слизал кровь, снова посмотрел на камень и уже осторожнее провёл кромкой по сухой ветке. Потом показал вопрос: где?

Я показал направление, откуда мы принесли чёрный камень. Мужчина оглянулся на своих, снова посмотрел на обсидиан и сел ближе.

Мы не пытались сразу вести двести человек к нашим стоянкам. Сначала несколько их охотников пошли с нами к ближайшему участку обсидиана. Они увидели другие группы, которые работали рядом и не дрались. Увидели женщин, переходивших от одной семейной ячейки к другой. Увидели груды костей, жир в горшках и людей в сшитых шкурах.

Окончательно преимущества местных навыков чужаки увидели во время общей охоты.

Небольшое стадо крупных копытных прошло по долине через два дня после их прихода. Я не собирался устраивать представление, но чужие сами пошли следом за нашими охотниками. Трое из них держали обычные деревянные копья и не понимали, почему наши люди не пытаются подойти ближе.

Первый дротик попал зверю в бок с расстояния, на котором чужаки ещё только начинали ускоряться, а второй вошёл ниже. Животное рвануло в сторону, но там уже стояли люди другой группы. Те тоже бросили дротики.

Чужаки молча наблюдали за разделкой туши, а уже на следующий день трое из них начали делать собственные копьёмёталки.

Через неделю один мужчина из пришлой группы ударил женщину возле обсидиана и попытался забрать у неё кусок мяса. Женщина оказалась из другой группы. Её брат был рядом. Я увидел, как сразу напряглись десятки людей.

Старый порядок требовал очень мало: брат бьёт обидчика, родственники обидчика вступаются, и через минуту никто уже не помнит, с чего началась драка.

Мы успели удержать брата женщины до того, как он ударил обидчика и втянул родственников в общую драку.

Пришлый мужчина решил, что победил, и снова потянулся к мясу, но его остановили уже наши люди.

Я показал его родственникам то же правило, которое действовало здесь годами: виноват только этот мужчина. Они могут забрать его после наказания или остаться и продолжить пользоваться местом, если сами не начнут драку.

Чужаки ждали нападения ещё долго. Потом один из них снова сел обрабатывать обсидиан.

Так они начали входить в местную систему. Так поступили не все: несколько семей ушли вместе с Диким. Ещё часть держалась отдельно и появлялась только за камнем. Большинство постепенно приняло простые вещи, потому что для этого не требовалось понимать мои причины: тёплая одежда действительно грела, острый нож лучше резал, соль дольше сохраняла мясо, а копьёмёталка позволяла не подходить вплотную к рогам.

Через несколько лет их двухсотенная общность тоже перестала существовать как единая сеть.

Я наблюдал почти тот же процесс, который раньше прошли мы. Семьи, научившиеся охотиться меньшим числом, всё реже ждали дальних родственников. Старые конфликты становились достаточной причиной уйти. Через несколько сезонов вместо одной массы появились отдельные группы, связанные женщинами и общей памятью о прежней жизни.

Дикий тем временем оставался поблизости и вскоре начал действовать против созданных мной мест.

Первый удар он нанёс через год после нашей встречи. Мы пришли к дальнему гроту и обнаружили, что часть запасов выброшена наружу. Горшки с жиром были разбиты, солёное мясо раскидано по земле, при этом печь осталась целой, а обсидиан никто не тронул.

Это уже не походило на действия людей, которые просто не понимают вещи. Кто-то понимал назначение склада и хотел, чтобы еды не осталось.

Возле разгромленного склада осталось мало следов, и они быстро терялись на каменистом участке.

Я организовал поиск: несколько групп перекрыли знакомые переходы, мужчины прошли вдоль воды, охотники проверили старые стоянки, но Дикого нигде не нашли.

Второе нападение оказалось гораздо опаснее, потому что на этот раз погиб человек.

Убили мужчину, который лучше всех умел готовить клеящую смесь для крепления каменных пластин. Его звали Сс-клок-на – Сухожильная рука. Он почти не участвовал в спорах, работал медленно и не любил, когда над ним стояли. Я когда-то показал ему принцип, а дальше он сам подобрал пропорции местной смолы, измельчённого наполнителя и нагрева так, что его крепления держались лучше моих.

Сс-клок-на нашли возле грота с проломленным виском. У Сс-клок-на ничего ценного не забрали, поэтому обычное ограбление можно было исключить.

Люди сразу захотели идти мстить ближайшей чужой группе. Я остановил их только потому, что следы вели в другую сторону.

В тот вечер я попросил сделать клей троих взрослых, которые часто работали рядом с Сс-клок-на.

Первый ученик перегрел смесь, и после остывания она стала хрупкой. У второго смесь начала крошиться ещё до того, как он успел проверить крепление.

Третий сделал почти правильно, но сам не мог объяснить, почему добавил именно столько каждого компонента. Он просто помнил руки Сс-клок-на.

Разбитые горшки меня уже не беспокоили: их можно было сделать снова. Хуже было другое – точную последовательность работы Сс-клок-на никто не сохранил.

Я много лет радовался, когда люди начинали делать что-то без меня. Теперь выяснилось, что одна технология может перестать зависеть от меня и просто начать зависеть от другого единственного человека.

После смерти Сс-клок-на я изменил то, как передавались сложные навыки. Никаких обязательных учеников в современном смысле я ввести не мог. Я не мог приказать взрослому мужчине годами учить подростка, если тот не его сын и не приносит семье никакой пользы. Поэтому я выбрал более простой способ: возле обсидиана лучшие мастера получали больше готового мяса из общего запаса в те дни, когда показывали работу чужим подросткам и молодым взрослым. Люди быстро поняли обмен: хочешь есть и меньше ходить на охоту – покажи, что умеешь.

Я про себя называл это оплатой преподавателей. Если бы кто-то из окружающих понял формулировку, он всё равно решил бы, что я слишком долго живу возле дыма.

Дикий не исчез после смерти Сс-клок-на. Следующий серьёзный удар едва не заставил две группы перебить друг друга без его непосредственного участия. Утром прибежал мужчина с окровавленным плечом и показал, что женщину из его семьи увели соседи. На мягкой земле действительно были следы нескольких человек, уходивших в сторону их обычной стоянки. К вечеру мужчины обеих групп уже стояли у воды с оружием, а двое раненых лежали между кустами.

Я успел только потому, что один подросток показал направление, в котором видел саму женщину. Мы с тремя мужчинами ушли по следам и нашли её на следующий день совсем в другом месте – рядом с молодым охотником из третьей группы. Она не была связана, не звала на помощь и при виде родственников спряталась за мужчину, с которым ушла сама. Возвращаться она не собиралась.

Когда мы привели её обратно к месту столкновения, обе стороны сначала замолчали. Потом один из старших мужчин ударил того, кто первым принёс рассказ о похищении. Тот клялся, что ему показали следы и объяснили именно так. Описать человека он не мог. Мне и не требовалось имя: способ был слишком узнаваем. Дикий впервые попытался разрушить не склад, а доверие между группами.

Через зиму загорелись шкуры у другого грота. Огонь начался ночью с той стороны навеса, где не было костра. Дым разбудил женщину, которая спала ближе остальных. Мы успели стащить часть шкур и горшков, но несколько недель работы сгорели. На рассвете нашли отпечатки трёх мужчин, а потом они исчезли на каменистом склоне.

После этого я дважды собирал большие облавы. На первую пришли мужчины из четырёх связанных групп. Мы заранее перекрыли воду, проверили старые стоянки и отправили людей по долинам, через которые маленькая семья могла уйти незаметно. Через пять дней один следопыт нашёл свежий костёр. Ещё через день – место, где спали несколько человек. Самого Дикого там уже не было.

Вторая облава была ещё шире и закончилась тем же. Он не строил укрытий, не держал особого оружия, не оставлял складов. Там, где я годами создавал места, к которым люди возвращались, Дикий сознательно не оставлял ничего, что могло бы выдать его присутствие. Если чувствовал опасность, уходил с несколькими родственниками и через несколько дней растворялся среди людей, которые жили ровно так же, как он.

Зато его сторонники растворялись уже по другой причине. Один мужчина, которого я дважды видел среди нападавших, через год пришёл к обсидиану с женой и двумя детьми. Он положил две длинные кости в общую кучку, даже не пытаясь объясниться, и начал собирать камень. Никто его не прогнал.

Через несколько месяцев появилась женщина из тех семей, что ушли с Диким после первой встречи. Её ребёнок был завёрнут в жёсткую, плохо очищенную шкуру. Ай-ш-па заметила это раньше меня, выдернула из своих вещей жилу и показала женщине, как проколоть края и стянуть два слоя. Та сначала отдёрнула шкуру, будто ожидала, что за помощь потребуют плату, потом позволила закончить. Весной я увидел её уже возле другой семьи – она сама прокалывала чужую одежду.

Люди уходили от Дикого по простой причине. Они видели, где дети меньше мёрзнут, где после неудачной охоты открывают горшок с едой и где за хороший чёрный камень не приходится убивать сторожа. Постепенно рядом с ним оставалось всё меньше людей.

К двадцати пяти годам меня всё меньше занимал вопрос, поймаю ли я Дикого. Гораздо неприятнее стало другое. Однажды у старого грота сломался гончарный круг. Бом-на была в другой группе, а я специально не вмешался и попросил молодых сделать новый самим.

Первый диск качался так, что руки съезжали вместе с глиной. Второй заклинило после нескольких оборотов. Третий вращался, но ось ушла в сторону, и сырой сосуд каждый раз расползался. Люди злились не на себя, а на сломанную вещь. Один мужчина в конце концов пнул диск и принёс обычную плоскую подставку, предлагая лепить без него.

Когда через несколько дней пришла Бом-на, она посмотрела на три неудачных круга, фыркнула и за несколько минут поправила лучший. Именно лёгкость, с которой она это сделала, заставила меня насторожиться сильнее, чем сами неудачи. Для неё устройство стало привычным. Для остальных оно так и оставалось вещью, которую кто-то умеющий должен однажды сделать.

Я начал спрашивать людей в других группах. Из более чем тысячи человек новый круг могли изготовить Бом-на, я и ещё двое мужчин, причём одному требовался старый образец. Пользовались кругами многие. Воспроизвести весь способ – почти никто.

В тот вечер я сам оттащил рабочий круг в дальнюю часть грота. Бом-на схватила меня за руку и показала, что я испортил нормальную работу. Вместо объяснений я дал ей кусок глины, скатал толстый валик, замкнул его в кольцо и уложил сверху второе. Бом-на смотрела с таким выражением, будто я предлагаю вернуться к деревянному копью после обсидиана.

Первые сосуды из колец были тяжёлыми, кривыми и толстыми. Зато уже через несколько дней их лепили люди, которые никогда не могли нормально центрировать глину на круге. Через сезон один подросток принёс в грот сосуд из пяти неровных колец и гордо поставил его рядом с работами Бом-на. Она осмотрела стенки, нашла плохо промятый шов, ткнула туда пальцем и заставила переделать. Круг при этом ей не понадобился.

После этого я начал смотреть на остальные навыки тем же способом. Огонь меня не тревожил: его умели сохранять и получать сотни людей. Шитьё жилами встречалось в каждой группе. Подростки делали собственные копьёмёталки, иногда кривые, но рабочие. А вот там, где способ держался на одном мастере или редком материале, я искал более грубую замену и показывал её нескольким людям сразу.

Я всё реже приносил что-то новое. Гораздо больше времени уходило на то, чтобы заставить уже существующие вещи пережить меня. Если хороший мастер работал один, я приводил к нему молодых из других семей и отдавал часть общего мяса за дни, когда тот не ходил на охоту и показывал работу. Если один грот зависел от единственного материала, искал другой способ. Иногда результат был хуже. Меня это уже устраивало.

Нападения Дикого прекратились не сразу, а будто сами сошли на нет. Прошёл один спокойный сезон, затем второй. Несколько людей говорили, что видели его далеко к югу с небольшой группой, а один бывший сторонник показал, что теперь Дикий запрещает трогать наши запасы. Я решил, что людей у него осталось слишком мало для прежней войны.

К тридцати годам мне потребовалась проверка, которую нельзя было провести, оставаясь среди людей, привыкших слушать меня. Я сказал женщинам, что хочу несколько лет жить с другой группой – не с чужими, а с родственниками Иик-ха-ха, которых мы десятилетиями встречали у обсидиана и на сезонных переходах.

Ай-ш-па сразу показала, что никуда не пойдёт. Двое её взрослых сыновей оставались здесь, и объяснять больше было нечего. Иик-ха-ха спросила, сколько зим я собираюсь провести у её братьев. Бом-на согласилась только после того, как я пообещал сначала проверить местную глину. В итоге со мной ушли три женщины, несколько младших детей и двое взрослых родственников. Ай-ш-па осталась в родной группе, и именно это оказалось полезнее всего: впервые рядом с прежними гротами оставался человек, которому я доверял, а меня там не было.

В новой группе никто не уступил мне место только потому, что я много знал. На первой охоте старший мужчина отправил меня туда, куда считал нужным сам. Мясо разделили по их привычке. Когда я предложил изменить место ночёвки из-за ветра, меня выслушали и всё равно остались там, где решили заранее. Через несколько дней половина заслонов промокла под косым дождём, но никто не пришёл извиняться. На следующей стоянке просто выбрали другое место.

Мне как раз это и было нужно. Я хотел увидеть, продолжат ли люди пользоваться моими способами там, где никто не обязан меня слушать.

Первый новый грот нашла не моя семья. Его показал молодой мужчина, который ходил туда за глиной. Место оказалось слишком влажным для шкур, зато рядом лежала хорошая глина и можно было безопасно держать печь. Второй грот был сухим, но тесным; люди сами решили складывать там соль и жир. Они не копировали мои пять старых точек и не спрашивали разрешения, как распределить работу.

Через три года я вернулся к родной группе и первым делом пошёл к старому складу. Один горшок стоял там, где я его оставил, остальные были другими. Половина оказалась грубой кольцевой лепкой. На стене висела накидка с креплением, которого я никогда не показывал.

Ай-ш-па появилась позже и сразу ткнула пальцем в моё плечо. Потом натянула на меня переделанную накидку и показала старое крепление. Я прошёлся, поднял руки, повернулся. Новый ремень действительно меньше тёр кожу. Ай-ш-па смотрела на меня с очевидным удовольствием человека, который наконец получил право исправить учителя и не собирался этим правом пренебрегать.