Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 66 страниц)

Глава 6. Общая кровь. Часть 1.

Глава 6 «Общая кровь»

Вид: ранний Homo, популяция Дманиси

Время: около 1,77 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южный Кавказ, район современного Дманиси

1

Первый толчок я принял за движение кого-то из взрослых под общей шкурой. Земля дрогнула коротко, почти без звука, и мать только сильнее прижала к себе младшего ребёнка. Через несколько секунд камни на краю навеса застучали друг о друга, склон над нами загудел, а люди одновременно начали выбираться наружу.

Я успел сделать несколько шагов, когда второй толчок оказался сильнее первого. Ноги разъехались на мелком щебне, пришлось опереться ладонью о землю. Сверху посыпались камни: один ударил женщину по плечу, другой раскололся рядом с моей рукой, и после этого взрослые уже не пытались понять, закончится ли всё само. Мужчины хватали детей, женщины кричали тем, кто задержался у шкур и мяса, старики уходили вниз по склону так быстро, как позволяли ноги.

Над нами что-то треснуло так громко, что звук перекрыл крики, и я поднял голову раньше, чем успел решить, стоит ли это делать. Верхняя часть серого склона медленно сдвинулась, потом движение сразу ускорилось. Кусты, камни и земля пошли вниз одной массой.

Я закричал, чтобы все уходили вниз по ложбине, и махнул обеими руками в нужную сторону. Направление поняли сразу. Мать уже тащила меня за запястье. Я вырвался только потому, что рядом упала старая женщина, приходившаяся ей сестрой по матери. Та получила камнем по бедру и не могла подняться. Мы с матерью потянули её вдвоём, но сдвинуть тяжёлое тело успели меньше чем на метр.

Удар земли сбил нас всех. Я услышал рядом хруст, на мгновение перестал видеть из-за поднявшейся пыли и почувствовал, как мать накрыла меня собой. Камни били по спине через её тело. Один тяжёлый ком земли придавил ступню, но я смог выдернуть ногу. Когда воздух немного очистился, старой женщины рядом уже не было. Там, где она лежала, двигалась только оседающая земля.

Мы отошли дальше и остановились лишь у русла, где склон становился положе. От прежнего места ночёвки осталась половина каменного выступа. Несколько людей так и не вышли из-под обвала, а один молодой мужчина лежал ниже осыпи и пытался вдохнуть. Грудь у него была вдавлена с одной стороны, кровь шла изо рта. Его мать держала ладонь у него на лице, пока движения не прекратились.

Потом начались поиски остальных, и к вечеру нашли троих. Одну женщину пришлось выкапывать почти полностью. Мужчину постарше засыпало только по пояс, но крупный камень разбил ему голову. Третьим был ребёнок, которого я знал всю нынешнюю жизнь. Его тело вытащили из-под корней куста, и мать ребёнка сначала прижала его к себе, а потом долго не отдавала мужчинам, хотя уже понимала, что он мёртв.

Группа за день потеряла пятерых и почти всю еду, оставшуюся у навеса. Никто не собирался оставлять мёртвых там, где мясо через несколько часов найдут звери. Сначала разделали мужчину с разбитой головой, потом женщину; ребёнка мать отдала последним.

К этому я давно привык. За миллионы лет человеческое мясо перестало вызывать во мне тот первый животный ужас, который когда-то мешал даже смотреть на разделку сородича. Я сам ел людей в одних жизнях и запрещал это в других, видел группы, для которых мёртвый родственник был пищей, и группы, где его тело охраняли от хищников. Нынешние люди съедали своих не потому, что ненавидели их при жизни. Вчерашнее родство никак не меняло того, что сегодня перед ними лежало мясо, а следующая нормальная добыча могла появиться только через несколько дней.

Мне достался небольшой кусок бедра женщины, которая утром помогала матери вытаскивать из волос младшего ребёнка колючки. Мать отрезала часть себе, остальное дала мне. Я ел вместе со всеми и смотрел на людей вокруг.

В нынешней жизни я начал разбираться в родстве раньше, чем научился нормально выговаривать половину общего языка. Люди хорошо помнили близких родственников. Мать знала своих братьев и сестёр, старшие женщины помнили детей своих матерей, мужчины различали ближайших сыновей, дочерей и тех молодых, с чьими матерями держались достаточно долго. За пределами близких родственников память становилась хуже: через два-три поколения оставались отдельные лица, рассказы и привычные запреты, а потом уже никто точно не помнил, кто кому приходился.

Совпадения быстро перестали казаться случайными. Мужчина, сидевший напротив и отрывавший зубами мясо с плеча покойной, был двоюродным братом своей женщины. Её мать родилась в соседней группе, но мать её матери когда-то ушла туда отсюда. Другой взрослый приходился своей постоянной женщине родственником сразу с двух сторон. Даже моя мать до моего рождения несколько лет держалась возле сына своей тётки.

Если бы я мог записать их родословные, общие предки почти у всех нашлись бы совсем недалеко.

Само по себе это ещё ничего не доказывало. Маленькие изолированные группы могли поколениями жить с близкими браками и не превращаться в собрание больных детей. Но здесь неприятные совпадения попадались слишком часто. У девочки примерно моего возраста правая стопа была заметно повернута внутрь, и при долгой ходьбе она начинала хромать. У двух братьев одной женщины были одинаково укорочены два пальца на левой руке. Три младенца другой взрослой женщины умерли один за другим, не прожив и года. Теперь она снова носила ребёнка, и никто вокруг не видел в этом ничего, кроме привычной неудачи.

Большинство детей всё-таки росли нормально. Я тоже развивался без заметных нарушений. Поэтому окружающие видели отдельные смерти, отдельные больные ноги и неудачные беременности, но не связывали их между собой.

Ночью земля снова дрогнула, и на этот раз никто не ждал второго толчка. Люди подхватили оставшееся мясо, детей и шкуры. Мы ушли вниз по руслу ещё до рассвета, оставив место, где прожили несколько сезонов.

Первые часы я больше смотрел на склон, чем под ноги. В прошлой человеческой жизни мне доводилось переживать землетрясения, но нынешняя местность беспокоила по другой причине. В ней было слишком много знакомого, хотя я никак не мог понять, откуда именно.

Солнце вставало со стороны невысоких гор. Главные хребты лежали дальше, за ними я по памяти ожидал другие долины и более высокие вершины. Реки уходили в направлении, которое тоже казалось знакомым. Ночью я уже несколько раз проверял широту по звёздам. Ошибка могла быть большой, особенно с нынешними глазами и без приборов, но я находился примерно на Кавказе.

Где-то далеко отсюда было море. В другую сторону за горами и огромными равнинами находилось место, где почти через два миллиона лет появится Москва. Потом в ней буду жить я, ходить по улицам и считать этот город обычной частью мира. Сейчас там не было ни города, ни людей, способных представить что-либо похожее.

Потом я увидел людей справа. Их было около двадцати взрослых и несколько детей. Они двигались параллельно нам по соседней полосе более ровной земли и выглядели настолько знакомо, что при другой ситуации наша группа немедленно начала бы решать, кто кому уступит дорогу. Лица, рост, тяжёлые челюсти, форма надбровий – различия были обычными для соседней группы, а не такими, чтобы бросаться в глаза издалека.

Ещё две группы показались позже. Первая шла ниже по руслу. У этих людей лица были значительно шире и сильнее выступали вперёд, нижние челюсти казались тяжёлыми даже на расстоянии. Вторая держалась ближе к противоположному склону. Несколько взрослых там выглядели гораздо легче наших: лица уже, надбровья слабее, корпуса меньше.

В другой день четыре группы на таком расстоянии уже обменивались бы угрозами. Сейчас со склона снова покатились камни, и все только ускорились.

Несколько часов мы двигались почти вместе. Никто не приближался достаточно, чтобы можно было ударить копьём или камнем. Мужчины постоянно следили друг за другом. Женщины держали детей ближе к себе, а когда одна из чужих групп остановилась у воды, остальные обошли её широким полукругом, хотя все были измучены и хотели пить.

К вечеру склон наконец перестал осыпаться. Мы вышли на открытую полосу между двумя низинами, где новый обвал уже не мог накрыть людей сверху. Группа, похожая на нашу, остановилась примерно в сотне шагов. Две другие тоже начали собираться возле воды.

Первый угрожающий крик раздался со стороны наших мужчин, а похожая группа ответила почти сразу, но кричала не нам. Её взрослые развернулись к широколицым чужакам. Один поднял палку над головой, другой начал бросать камни перед их ногами. Наши мужчины поддержали их без всякой договорённости. Расстояние быстро сократилось, и камни полетели уже по людям.

Широколицые сначала ответили, один наш мужчина получил удар в плечо, но затем к ним приблизились сразу с двух сторон, и они отошли. Более лёгкая группа ушла ещё раньше, не пытаясь проверить, готовы ли две похожие группы перейти от криков к настоящей драке.

Когда чужие скрылись, никто из наших не подошёл обнимать временных помощников. Мужчины продолжали держать палки и камни в руках. Между группами оставалось достаточно места, чтобы при первом движении снова начать угрожать уже друг другу.

Именно тогда земля слабо дрогнула ещё раз, и я наконец вспомнил прежнюю жизнь. Я уже умирал примерно в этих местах.

Не на этом самом участке и, вероятно, не в этой долине до последнего изгиба, но достаточно близко. В той жизни я был взрослым мужчиной. Первые толчки тогда тоже не показались чем-то особенным. Потом животные начали уходить из привычных мест. Стада спускались по долинам не в свой сезон, птицы поднимались большими группами, несколько дней стоял странный запах.

Дальше землю начало трясти чаще. Я помнил густой пепел, который забивал рот и нос, красноватое свечение ночью и то, как поток раскалённого камня медленно заполнял низину, а люди всё ещё пытались спорить с соседней группой за проход между склонами. Мы ушли от первого потока и попали под новый пепел. Несколько детей задохнулись раньше взрослых. Я прожил ещё меньше суток.

В других жизнях я видел эти места позже. Однажды здесь было намного больше голого тёмного камня и гораздо меньше почвы. Ещё через огромное число поколений растительность вернулась, а вслед за ней появились новые группы: одни оставались, другие уходили дальше на север, запад или восток. Я сам рождался среди людей, которые проходили через этот широкий район и через несколько лет оказывались далеко отсюда.

Никакого единственного перехода через эти места не было. Разные группы приходили сюда в разное время, уходили в разных направлениях, исчезали и появлялись снова.

Нынешняя жизнь была ещё одним таким возвращением людей в этот район. Похожая группа держалась рядом около трёх недель. Мы ночевали отдельно, но несколько раз охотились на одних животных, подбирали остатки возле одних туш и дважды едва не подрались из-за хорошего места у воды. Постепенно взрослые начали подходить ближе. Женщины обеих групп знали некоторые лица, а один старый мужчина оказался родственником женщины, жившей с нами.

Перед тем как чужие ушли на запад, две молодые женщины поменяли группы без какой-либо церемонии. Одна долго держалась возле своей матери, потом всё-таки подошла к нашим женщинам; в обратную сторону ушла наша молодая женщина. Мужчины с обеих сторон следили, чтобы никто не передумал после того, как женщина уже оказалась у чужих.

Пришедшая к нам женщина сначала спала отдельно от основной массы людей и дёргалась от каждого приближавшегося мужчины, но через несколько дней напряжение ослабло. Через несколько недель она уже участвовала в драке женщин за найденную падаль на стороне тех, с кем жила теперь.

Меня больше интересовало происхождение пришедшей женщины. Я расспрашивал мать, старых женщин и саму пришедшую настолько, насколько позволял язык. Выяснилось, что её мать тоже родилась не в той группе. Ещё раньше одна женщина из нашей нынешней группы ушла к людям, от которых потом происходила мать новой женщины. Через несколько переходов потомок той женщины снова оказался в нашей группе.

Я попробовал расспросить ещё о двух соседних группах и получил примерно то же самое. Женщины переходили, дети росли, группы расходились, потом снова менялись женщинами. Казалось, что каждый такой переход приносит неродственного человека, но через несколько поколений потомки тех же семей просто возвращались друг к другу.

Через несколько месяцев я увидел ту же проблему с другой стороны, когда мы подошли к реке одновременно с чужой группой на противоположном берегу. Река была неширокой, но течение после дождей оставалось сильным, поэтому никто не собирался немедленно лезть в воду. Люди выстроились вдоль берега, женщины увели детей чуть назад, а мужчины подняли палки и камни.

Чужие выглядели очень иначе: лица у большинства были шире, челюсти массивнее, а один взрослый мужчина имел особенно тяжёлую нижнюю часть лица. Но первый его крик я понял без труда.

Он требовал, чтобы мы ушли. Наш взрослый ответил практически тем же. Чужой показал на воду, потом на нас, стиснул зубы и поднял камень. Наш мужчина повторил угрозу своим произношением. Несколько молодых с обеих сторон начали добавлять ругань. Если закрыть глаза, можно было решить, что спорят две части одной большой группы.

Я смотрел не только на язык. У чужих были такие же грубые отщепы, полученные несколькими ударами по камню. Один мужчина держал тяжёлый чоппер. Копья оставались обычными заострёнными палками. Женщина несла ребёнка тем же способом, каким носила младшего моя мать. Когда над рекой раздался крик крупной птицы, дети с обеих сторон одновременно посмотрели вверх, а взрослые почти одинаково проверили ближайшие кусты.

У одного молодого чужака нога была заметно искривлена ниже колена. Двое взрослых рядом с ним имели почти одинаковые лица и, судя по тому, как держались возле одной старой женщины, вполне могли быть братьями. Детей у группы было меньше, чем я ожидал при таком количестве взрослых женщин. Один младенец лежал у матери слишком неподвижно и даже после общего крика почти не шевелился.

Я не мог поставить диагноз людям на другом берегу и тем более доказать, что их проблемы происходят от близкого родства. Но совпадения были слишком знакомыми: та же речь, такие же каменные орудия и способы добывать еду, а рядом, похоже, снова жило слишком много близких родственников.

При этом лица у них отличались от наших очень сильно. Мужчина напротив снова поднял камень, наши ответили тем же, и ещё несколько минут обе стороны демонстрировали готовность драться, потом чужие начали уходить вдоль реки. Никто из наших не попытался их остановить и никто не сожалел, что мы не поговорили дольше.

Для моей группы на другом берегу были чужие, и никаких дополнительных объяснений окружающим не требовалось.

После землетрясения наша группа уже не вернулась к старому навесу. Мы несколько раз меняли места ночёвки, пока взрослые не выбрали участок возле воды, где рядом были открытые пространства, кустарник и камни, пригодные для грубой обработки. Жить там оказалось удобнее, но одна из травм, полученных во время обвала, быстро превратилась в постоянную проблему.

Одному взрослому мужчине повредило таз и верхнюю часть бедра. Сначала он ещё передвигался, опираясь на палку и плечо родственника, потом боль усилилась. Через несколько недель мужчина уже не мог самостоятельно спуститься к воде и большую часть дня лежал возле навеса. Его поили из сложенных листьев и небольших кожаных мешков, но вода проливалась, а носить её приходилось часто.

К тому времени мне было около девяти лет. Сил взрослого ещё не было, зато кисти уже позволяли нормально работать с глиной. Я нашёл подходящий пласт в обрыве возле воды, выбрал массу без крупных камней, промял её и сделал небольшой толстостенный сосуд.

Керамику я знал слишком хорошо, чтобы учиться ей заново. Ограничивали меня только местная глина, простейший обжиг и детские руки. Через несколько дней раненый пил из обожжённого сосуда воду, которую прежде приходилось приносить несколькими ходками.

Окружающим были безразличны мои знания о глине. Они увидели вещь, в которой вода не вытекала, и этого хватило. Сначала сосуд носила женщина, ухаживавшая за раненым. Потом ещё две попросили такие же. Форму они повторили быстро, а за сушкой и обжигом мне некоторое время приходилось следить самому.

Через несколько сезонов пригодилась другая вещь, которой я пользовался ещё в телах, гораздо меньше похожих на человеческие.

Группа нашла молодого крупного быка, погибшего после драки с другим самцом. Зверь лежал на боку возле кустов, брюхо ещё не успело раздуться, кровь на земле оставалась влажной. Мяса было больше, чем люди могли съесть до ночи, а вдали уже несколько раз прозвучали хриплые крики гиен.

Люди начали отрезать лучшие куски и уносить в руках. Я снял большой участок шкуры, прорезал отверстия, продел через них ремни и сложил внутрь мясо. Конструкция была знакомой и настолько простой, что объяснять почти ничего не пришлось. Два человека могли поднять заполненный мешок. Потом я уменьшил размеры, добавил ремни через плечи и стал распределять груз так, чтобы он меньше бил по спине во время ходьбы.

За несколько лет кожаные переноски стали обычными прежде всего потому, что давали немедленную выгоду. Их шили плохо, ремни часто рвались, люди не любили тратить время на ровные отверстия, но теперь после крупной добычи мы оставляли хищникам заметно меньше мяса.

Глава 6. Общая кровь. Часть 2.

2

К началу подросткового возраста мне стало проще работать с камнем. Нынешние кисти были сильнее, движения точнее, чем в телах большинства прежних форм. Местные взрослые всё ещё били по гальке так, как учили их родители: несколько ударов, удобный острый край, дальше камень использовали до тех пор, пока он не становился бесполезным. Я понимал геометрию раскалывания гораздо лучше и мог выбирать площадку, угол и направление следующего удара.

Сначала я сделал себе нормальное составное копьё и рогатину, затем несколько лёгких дротиков и копьёмёталку.

Один мой близкий родственник наблюдал за этим чаще остальных. В моей внутренней речи его имя давно стало Лопоухим Кабаном: он был тяжелее большинства ровесников, уши заметно оттопыривались, а в конфликте он почти всегда шёл прямо на противника, даже когда обход был безопаснее. Настоящее имя звучало как Урукк, и дальше я называл его только так.

Копьёмёталку Урукк сначала счёл бесполезной. Он взял её, несколько раз повертел, попытался использовать как короткую дубинку и вернул мне с таким выражением лица, будто только что окончательно доказал мою ошибку.

Спорить я не стал, а через несколько дней мы подошли к группе небольших лошадей на открытом участке. Охотники пытались подползти ближе за низкими кустами, но ветер изменился, и животные начали уходить раньше, чем взрослые успели бросить обычные копья. Я поднялся, вложил дротик в упор копьёмёталки и бросил.

Попал плохо, ближе к крупу, но с расстояния, на котором никто из наших вообще не рассчитывал ранить зверя. Лошадь сорвалась в бег вместе со стадом. Мы шли по крови почти до вечера, нашли её ослабевшей возле каменистой низины и добили обычными копьями.

Урукк после разделки подошёл ко мне с моей копьёмёталкой в руке и не вернул её. Вместо этого принёс два подходящих прямых древка. Он не просил объяснить принцип рычага. Ему было нужно оружие, которое уже один раз дало мясо.

Первый дротик Урукка улетел почти вверх и упал недалеко от его ног, второй он бросил дальше, а через несколько недель уже попадал в крупную цель с приемлемой дистанции. Остальные взрослые начали требовать то же самое после него.

С защитой из шкур получилось ещё проще. После охоты на крупного оленя один мужчина вернулся с глубокими порезами на предплечье и боку. Несколько слоёв плотной кожи на этих местах не делали тело неуязвимым, зато уменьшали последствия когтей, зубов и скользящих ударов камнем. Я стал укреплять плечи, предплечья, грудь и верхнюю часть бедра. Урукк первым согласился носить дополнительную кожу постоянно, потому что уже получил достаточно ран, чтобы ценить разницу.

К тому времени я почти перестал быть для взрослых странным ребёнком. Они не выполняли всё, что я говорил, и могли отобрать найденное мясо, ударить в споре или проигнорировать совет. Но после каждой удачной охоты становилось проще заставить их потратить время на новую обмотку, хороший наконечник или ремонт ремня.

Именно поэтому история с гиенами закончилась особенно неприятно. Мы возвращались с крупной туши, разделанной далеко от места ночёвки: каждый взрослый нёс мясо, несколько подростков тащили меньшие мешки. Урукк шёл сзади, потому что его ремень начал распускаться и один груз постоянно сползал на бок.

Первый хриплый смех прозвучал слева, и люди сразу ускорились. Я увидел двух гиен между кустами и ещё одну дальше. Они не бросались на группу, пока мы двигались плотнее. Потом ремень Урукка окончательно лопнул. Мешок упал, мясо вывалилось на землю.

Урукк не оставил мешок, присел и начал собирать куски, чего гиенам оказалось достаточно: одна пошла ближе, Урукк поднял копьё, а другая появилась с противоположной стороны. Пока он отступал к нам, третья обошла сзади.

Крик Урукка заставил всех развернуться. Он уже не мог просто бежать: одна гиена сделала короткий бросок, получила остриём по морде и отскочила, а вторая подошла сбоку. Он повернул копьё, и в этот момент первая ударила снова.

Урукк упал на колено, и зверь схватил его за кожаную защиту на плече и рванул. Несколько слоёв кожи выдержали первые секунды, но ремень лопнул. Я видел зубы совсем рядом с его шеей.

До него было слишком далеко для надёжного броска. Даже хороший дротик мог попасть в Урукка. Остальные тоже не решались бросать через движущихся зверей.

Я сорвал с плеча свой мешок, вытащил большой кусок мяса и швырнул в сторону первой гиены. Она не отреагировала, поэтому второй кусок упал почти под ноги другой. Та дёрнулась, понюхала и схватила мясо; третья сразу пошла к ней, поэтому я бросил ещё один кусок. Люди рядом поняли мой замысел только тогда, когда я начал выдёргивать мясо из их мешков.

Один мужчина попытался удержать свой груз. Я ударил его по руке, вытащил кусок и бросил дальше от Урукка.

После следующего броска переключилась и первая гиена: она отпустила разорванную защиту, подняла голову и пошла к мясу. Урукк попытался встать, но одна нога не держала. Двое мужчин добежали до него, подхватили под руки и потащили.

Я продолжал бросать еду, пока расстояние не стало достаточным. За нами осталось почти всё мясо из трёх самых тяжёлых мешков и часть ещё двух. Гиены за нами не пошли, потому что на земле осталось достаточно мяса.

Урукка принесли к месту ночёвки с укусами на бедре и плече. Одежда на нём была разорвана, многослойная кожа на груди держалась на одном ремне. Раны выглядели страшно, но ни одна не открывала грудную клетку или крупный сосуд. Без защиты он, вероятно, не дожил бы до вечера.

Пока женщины промывали кровь, остальные разгружали мешки, и только тогда стало видно, сколько еды мы потеряли.

Несколько взрослых начали кричать на меня одновременно. Я попытался показать на живого Урукка, затем на гиен и на пустые мешки, но никого это не интересовало. Первый удар пришёлся в плечо. Второй мужчина толкнул меня так, что я упал. Женщина, дети которой рассчитывали на мясо, ударила ногой по боку.

Защититься я мог: к этому возрасту у меня уже было хорошее оружие, а несколько человек считали меня полезным. Но если бы я поднял копьё против собственной группы из-за понятного им наказания, всё стало бы хуже. Поэтому я закрывал голову и ждал, пока взрослые устанут.

Урукк сидел у шкуры, на которой ему перевязывали бедро. Он смотрел на драку несколько секунд. Потом оттолкнул руку женщины, которая держала повязку, с трудом поднялся и дохромал до меня.

Я ожидал, что он хотя бы попробует остановить остальных, но Урукк ударил меня кулаком в плечо.

Сильно ударить из-за ран он не мог, но ему и не требовалось. Потом он показал на себя, на гиен, коснулся моей груди ладонью в знаке близкого своего человека. Следом указал на пустые мешки и ударил меня ещё раз.

В его голове две вещи не противоречили друг другу: я спас ему жизнь и одновременно выбросил еду всей группы. За спасение он будет помнить долг, а за потерянное мясо меня следовало наказать вместе со всеми.

Первый раз Ииркии я увидел через несколько сезонов на каменистом берегу, где река выносила хорошую мелкозернистую гальку. Наша группа пришла туда утром. К полудню на противоположной стороне полосы камней появились чужие.

Они отличались от нас сильнее, чем большинство соседних групп. У нескольких взрослых были особенно массивные нижние челюсти и выступающие лица. Среди них выделялся мужчина примерно моего возраста. Одна надбровная дуга у него была заметно выше другой, а перед броском камня или шагом вперёд он всегда несколько секунд смотрел на людей вокруг.

Я мысленно назвал его Кривобровым Орлом. Его устойчивое имя звучало как Ииркии, и после первого обмена именами я больше никак его не называл.

До драки не дошло, потому что чужих было примерно столько же, сколько нас, а хороший камень лежал на большом участке. Мужчины ограничились угрозами и внимательно следили друг за другом. Я заметил, как Ииркии рассматривает моё составное копьё. Он показал на наконечник, потом на камни под ногами и вопросительно поднял ладонь.

Я ответил, что такой камень здесь подходит плохо, и указал направление, откуда принёс более вязкий материал. Ииркии посмотрел туда, потом показал на дальний склон и коротко объяснил, что там недавно прошло большое стадо.

После этого группы разошлись в разные стороны, и примерно три года я Ииркии не встречал.

К тому времени, когда я увидел Ииркии снова, моё тело уже почти достигло взрослого размера. Я возвращался после поиска хорошего дерева для древков и отделился от двух родственников на пересечённом участке. Чужой мужчина появился между камнями неожиданно. Мы одновременно подняли копья, потом узнали друг друга.

Ииркии всё ещё выглядел тяжёлолицым даже среди своих. На плече у него висел простой кожаный мешок, сшитый хуже моих, но явно рассчитанный на перенос еды. Я не знал, сам ли он додумался до такой формы или когда-то видел наши вещи.

Поговорить мы успели совсем немного: медведя первым заметил Ииркии, когда зверь вышел из кустов выше по склону и сразу увидел нас. Он был крупнее любого человека, широк в плечах, с бурой шерстью и тяжёлой головой. До ближайшего безопасного каменного выступа я мог добежать. Ииркии находился ниже, между двумя крупными валунами, где медведь перекрывал единственный удобный выход.

Я успел отступить на несколько шагов и остановился. До безопасного выступа мне оставалось немного; я мог уйти один.

Ииркии не был моим человеком, и его смерть никак не вредила моей группе. До безопасного выступа оставалось несколько шагов, но я остановился. Оставить знакомого мужчину под медведем, когда у меня в руках была хорошая рогатина, я не смог.

Я развернул рогатину и пошёл обратно; Ииркии понял намерение сразу, поднял камень и сместился в сторону, заставляя медведя повернуть голову. Я упёр конец древка в щель между камнями и выставил развилку вперёд.

Зверь сначала остановился, низко фыркнул, поднялся выше и ударил передней лапой по воздуху. Ииркии бросил камень и попал ему в плечо.

После этого медведь пошёл на нас. Древко прогнулось под массой тела. Развилка вошла в грудь сбоку, но зверь продолжал давить. Я держал древко обеими руками и чувствовал, как упор съезжает по камню. Ииркии ударил копьём в шею. Медведь дёрнулся к нему, потом снова навалился на рогатину.

Упор выскочил из щели, и я упал назад. Медведь тоже завалился, ударил меня боком и прижал ногу к камню так, что я не смог вдохнуть. Несколько секунд рядом слышалось только тяжёлое сопение зверя.

Ииркии продолжал бить и всадил копьё под нижнюю челюсть, отскочил от лапы и ударил снова. Медведь попытался подняться, но передние ноги уже не держали. Через несколько минут движения стали слабее.

Моя правая нога не сломалась, но колено и голень пострадали так, что опереться на них я не мог.

Ииркии посмотрел на меня, потом на рогатину, мешок и нож. Он мог забрать всё или просто уйти до появления моей группы. Даже добивать меня не требовалось: один человек с такой ногой долго здесь не прожил бы.

Вместо этого он сдвинул тяжёлую тушу настолько, что освободил мою ногу, дал мне воды и подставил плечо.

До своих я добирался несколько часов. Когда нас заметили, мужчины сначала закричали, увидев меня живым, а через мгновение разглядели чужака рядом.

Урукк был среди первых, кто поднял копьё.

– Его не трогать, он помог мне! – крикнул я на общем языке и встал перед Ииркии настолько уверенно, насколько позволяла одна рабочая нога.

Урукк не опустил оружие, и я показал на повреждённую ногу, затем на Ииркии, воспроизвёл его движение плечом под мою руку и жестом обозначил длинный путь. После этого показал на себя и медведя.

Урукк понял, но выражение лица не изменилось; он только перестал идти вперёд.

Остальные последовали за ним не сразу. Пришлось ещё несколько раз повторить запрет. Один молодой мужчина попытался обойти меня сбоку, и я ударил его древком по груди.

Ииркии всё это время не двигался. Он понимал, что один находится среди чужой группы и при попытке поднять оружие его сразу убьют.

Когда стало ясно, что хотя бы сейчас его не убьют, я отдал ему свою рогатину: сломанный боковой зубец можно было заменить, а древко оставалось хорошим. Затем я снял с плеча мешок, куда по дороге положил мясо медведя, и протянул Ииркии.

Он долго смотрел на вещи, потом на меня. Взял обе и ушёл, не оборачиваясь, пока не оказался достаточно далеко.

Урукк дождался, когда чужак скроется, и только после этого подошёл. Он показал на пустое место, где стоял Ииркии, затем на мой мешок и рогатину. Потом постучал себя по виску и недовольно выдохнул.

Я засмеялся, хотя боль в ноге сразу заставила замолчать. Объяснить Урукку, почему я отпустил Ииркии с мясом и оружием, всё равно не смог бы.

Следующая встреча произошла уже в драке. Наша группа подошла к большой туше оленя, которую разделывали чужие. Силы были близкими, никто не хотел уходить. Первые угрозы быстро перешли в камни, затем мужчины сблизились.

Я увидел Ииркии только после того, как бой уже начался. Он бился против нас без всякого сомнения. Его группа была его группой. Моё спасение не делало моих родственников его родственниками. Я тоже не собирался отступать от своих только потому, что среди противников был знакомый мужчина.