Текст книги "Почти люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 66 страниц)

Глава 14. Сколько можно? Часть 3.

Часть III

Один я двигался быстрее группы, но зимой это преимущество быстро переставало радовать. Пока вокруг были люди, кто-то всегда замечал следы раньше, кто-то находил съедобные корни, кто-то первым слышал хищника. Теперь всё приходилось делать самому. Я шёл вдоль края леса, выбирал места, где снег был тоньше, и старался не задерживаться на открытых участках, когда ветер усиливался.

На третий день наткнулся на след медведя. Отпечатки были свежими и шли поперёк моего маршрута к скальному склону. Я остановился, проверил ветер и повернул в другую сторону. Я не собирался встречаться с ним, однако медведь вышел на мой след раньше, чем я успел уйти достаточно далеко. Он появился из-за кустов ниже по склону, когда я уже считал, что разошёлся с ним достаточно далеко. Крупный, тёмный, с мокрым от снега боком. Зверь тоже сначала остановился, поднял голову, несколько раз втянул воздух и шагнул ко мне. Я начал отступать, а он ускорился.

Рогатину я носил последние два года именно для таких случаев. Длинное древко, широкий металлический наконечник и крепкая поперечина не делали бой безопасным, но давали шанс остановить тяжёлое животное до того, как оно доберётся до тела. Я снял ремень сумки с плеча, бросил груз в снег и выбрал место между двумя камнями, где зверю было трудно обойти меня сбоку.

Медведь не бросился сразу: двигался рывками, останавливался, фыркал и качал головой. Возможно, хотел только прогнать меня от чего-то, что находилось выше. Я продолжал отходить, пока пятка не упёрлась в камень. Дальше начинался крутой спуск, на котором я не успел бы развернуться и убежать.

Когда медведь поднялся на задние лапы, я выставил рогатину и опустил конец древка к земле. Животное оказалось выше, чем казалось на четырёх лапах. Оно сделало два шага и ударило передней лапой. Наконечник прошёл сбоку в грудь, древко выгнулось, поперечина упёрлась в шерсть и кожу. Меня отбросило назад вместе с рогатиной. Один из камней сорвался под ногой, я ударился плечом и едва не выпустил древко.

Медведь взревел, отступил и снова навалился. На этот раз поперечина удержала его дальше от меня. Когти прошли по верхнему слою шкуры на груди, прорвали его и зацепились за металлическую пластину. Удар всё равно выбил воздух. Я упал на спину, продолжая держать древко обеими руками.

Зверь дёрнул головой, пытаясь освободиться. Наконечник вышел вместе с кровью. Я перекатился за камень и поднялся раньше, чем он развернулся. Второй удар пришёлся ниже первого. Медведь захрипел, ударил лапой по древку и сломал его возле середины. В руках у меня осталась короткая часть с наконечником.

Я выхватил гладиус только тогда, когда зверь снова пошёл на меня: коротким клинком можно было работать почти вплотную. Медведь ударил меня в плечо, когти прошли мимо края шлема и рассекли кожу возле шеи. Я успел всадить клинок снизу за переднюю лапу и сразу отступил. Зверь сделал ещё несколько тяжёлых шагов, потом опустился на передние лапы, завалился набок и начал царапать снег, будто пытался подтянуть его под себя. Я не подходил, пока движения не стали редкими. Только потом добил его копейным наконечником, привязанным к обломку древка.

Плечо болело так, что правой рукой несколько часов было трудно поднять даже нож. Под шкурой разрастался синяк, возле шеи текла кровь. Без защиты первый же удар мог разорвать грудь или шею; даже через несколько слоёв кожи я ещё несколько дней не мог нормально двигать плечом.

Шкуру я начал снимать на следующий день, когда смог нормально двигать рукой. Она была тяжёлой, жирной и сырой. Целиком унести её вместе с металлом было невозможно, поэтому я снял лучшие участки, мясо нарезал тонкими полосами и часть оставил на холоде. Пока работал, несколько раз замечал человеческие следы. Они подходили к месту, где лежал медведь, и уходили обратно.

На третий день появились люди. Сначала я увидел двух мужчин. Один был почти такого же роста, как я, но гораздо шире, с короткой шеей и длинными спутанными волосами на плечах. Для себя я назвал его Бугром. Второй, Скошенный, получил кличку из-за старой травмы: левая сторона лица была ниже правой, а рот при жевании постоянно тянуло вбок. Они остановились далеко от туши и несколько минут следили за мной.

Потом из леса вышли женщины с детьми; всего людей оказалось больше двадцати. Бугор сразу двинулся вперёд, остальные мужчины разошлись шире. Я не хотел новой драки и отступил от медведя, показывая, что мясо мне не нужно. Бугор подошёл к туше, понюхал, заметил разрезы и мою окровавленную одежду, а затем долго смотрел на оружие.

Медведь быстро перестал его интересовать: он протянул руку к гладиусу, но я отвёл его кисть. Бугор повторил попытку, уже быстрее. Когда я снова не дал коснуться ножен, он ударил меня ладонью в лицо.

Удар был сильным, но после медведя впечатлить меня оказалось трудно. Я оттолкнул его, и Бугор заревел, поднял тяжёлую палку и пошёл вперёд. Остальные мужчины тут же заголосили, женщины сбились плотнее вокруг детей.

Я мог убить его копьём раньше, чем он приблизился бы на два шага, но делать этого не стал. Бугор был главным самцом, а я ещё не знал, как отреагирует группа на его смерть. Когда палка пошла сверху, я принял удар на усиленное предплечье, шагнул внутрь и ударил его рукоятью гладиуса под подбородок. Бугор пошатнулся, а второй удар пришёлся в живот. Бугор согнулся, я подсек его ногу и прижал лицом к земле.

Он продолжал дёргаться, пока я не прижал лезвие к коже под челюстью. Бугор замер, и только после этого я отпустил его и отошёл.

Пока мужчины ещё смотрели на Бугра, крупная женщина с широкими ладонями, которую я назвал Ладной, подошла ко мне, понюхала плечо и потрогала металлическую пластину под порванной шкурой. Потом взяла кусок медвежьего мяса, который я отрезал раньше, и села рядом. За ней приблизилась маленькая Курносая с ребёнком на бедре. Ещё две женщины остались возле Бугра, но на ночь легли уже ближе ко мне.

К утру Бугор уже снова пытался вернуть прежнее положение. Подошёл сзади, когда я чинил рогатину, и ударил камнем по шлему. В ушах зазвенело, шея резко согнулась, но кость выдержала. Я развернулся, схватил его за запястье и несколько раз ударил лицом о землю. После этого Бугор три дня держался подальше.

Другие мужчины оказались упорнее: Скошенный нападал только тогда, когда видел преимущество. Один раз бросил камень из кустов, другой попытался толкнуть меня со склона. Молодой самец, которого я назвал Пружиной за манеру постоянно подпрыгивать на носках перед дракой, нападал открыто; после каждого поражения несколько секунд сидел на земле, моргал и поглядывал на меня, а через день повторял попытку. Опаснее остальных оказался Молчун: он редко участвовал в криках и не подходил первым, зато однажды дождался, когда я засну, и попытался разбить мне голову тяжёлой галькой. Ладная заметила его движение раньше меня и ударила палкой по руке. Я проснулся от шума и едва успел откатиться.

После этой попытки я ещё несколько месяцев не снимал шлем даже на ночь. Самки действительно приняли меня как нового главного самца. Когда я возвращался с мясом, они держались рядом. После двух пустых охот Ладная демонстративно села возле Бугра и позволила ему отобрать у меня небольшой кусок, хотя раньше сама ударила бы его за такую попытку. Я посмотрел на неё, она спокойно встретила взгляд и продолжила есть.

В первый же вечер я развёл огонь и ждал той же паники, что видел раньше. Женщины отступили, дети спрятались за ними, мужчины напряглись, но никто не убежал. Бугор даже остался сидеть на месте. Когда сухое полено треснуло и искра вылетела ему на ногу, он вскочил с таким криком, будто его укусили. До конца вечера взрослые держались от костра в двух-трёх шагах и подходили только за готовым мясом.

Я несколько раз оставлял рядом сухие ветки и показывал, что их нужно подкладывать. Ладная однажды взяла ветку, протянула к огню и бросила, когда пламя коснулось конца. Бугор вообще не пытался, а Пружина хотел ткнуть костёр палкой, получил искру на кисть и после этого обходил горящие ветви широким кругом.

Зато медвежья шкура вызвала интерес, которого я не видел ни к огню, ни к рубилу. Я растянул её на земле, начал срезать жир и остатки мяса. Бугор сел напротив и следил за каждым движением. Скошенный подошёл с другого края и потрогал густой мех. Вскоре оба уже тянули шкуру на себя.

Я ударил по их рукам и продолжил работать. Они отступили, но ненадолго. Когда я отошёл за водой, началась драка. Бугор схватил шкуру первым, Скошенный вцепился в край, Пружина попытался вырвать кусок с другой стороны. Ещё немного – и трое уже катались по снегу, били друг друга кулаками и всё равно не выпускали мех. Ладная с двумя женщинами стащила шкуру в сторону, пока мужчины продолжали драться уже без неё.

Когда мужчины наконец разошлись, Ладная забрала шкуру к себе, накинула край на плечи и несколько раз посмотрела то на мех, то на мою одежду. Утром она сама принесла мне каменный скребок и положила рядом со шкурой.

Я показал Ладной, как снимать остатки мяса каменным скребком. Она долго работала, потому что хотела оставить шкуру себе. Курносая вскоре села рядом и стала повторять её движения. Когда мясо было снято, обе решили, что работа закончена, и потащили шкуру к детям. Я вернул её, растянул и показал следующий этап. Через некоторое время Курносая ушла за едой, Ладная отвлеклась на драку возле туши, и продолжать пришлось мне. На следующий день они снова охотно взялись за уже понятную часть работы, но весь порядок действий без подсказки не удерживали.

Мне было около пятнадцати, когда я окончательно перестал рассчитывать на взрослых. Не очередная драка и не особенно глупая ошибка подтолкнули меня к этому: однажды я увидел, как маленькая девочка сама подтолкнула сухую ветку обратно в костёр. Несколько дней до этого она наблюдала, как я поддерживаю пламя. Ветка выгорела посередине и упала наружу. Девочка сначала отскочила вместе с остальными детьми, потом вернулась, взяла длинную палку и осторожно толкнула горячий конец обратно. Искры поднялись вверх, девочка зажмурилась, но не убежала.

Я уже называл её про себя Искрой. Рядом сидел мальчик по кличке Ухо. Он был худым, с большими ушами и неприятной привычкой повторять любой услышанный звук. Взрослые иногда били его за это, особенно когда он точно копировал чей-то испуганный крик. Мне эта способность показалась полезнее большинства качеств местных мужчин. Третьим был Крепыш – невысокий даже для своей группы мальчик с широкой грудью, который почти никогда не бросал начатую игру, пока не получал желаемого. Четвёртая, Липка, постоянно держалась рядом с другими детьми и первой лезла разнимать их, когда драка становилась серьёзной. Она могла через минуту сама отнять у одного кусок еды, но не терпела, когда трое били одного.

С этих четверых я и начал, выбрав первым словом огонь. Я произнёс старое «айяйии» и показал на пламя. Ухо повторил почти точно. Искра засмеялась, повторила за ним и ткнула палкой в костёр, а Крепыш сумел произнести только начало. Липка вообще сначала решила, что звук относится к моей палке. На следующий день мы повторили упражнение, а затем возвращались к нему снова и снова.

Через неделю Ухо уже произносил слово, увидев огонь раньше меня. Через две Искра использовала его, когда просила дать горящую ветку. Я добавил воду, мясо, дерево, камень, руку, ногу, мать, ребёнка, идти, дать, нельзя. Не пытался сразу восстановить весь язык. Сначала им требовалось понять сам принцип: устойчивый звук может означать одно и то же завтра, через неделю и у другого человека.

Взрослые смотрели на занятия без интереса. Иногда Бугор подходил, повторял смешной звук и смеялся, когда дети отвечали. Пружина однажды выучил название мяса, потому что решил, что после этого я буду давать ему кусок. Вскоре снова обозначал еду старым требовательным криком. Ладная запомнила несколько слов, связанных с детьми и огнём, но пользовалась ими только со мной.

Через несколько месяцев я мог сказать Уху взять сухую ветку и положить рядом с огнём, а не показывать каждое действие рукой. Искра научилась отличать «принеси» от «дай». Крепыш первым понял обозначение завтрашнего действия, хотя несколько раз путал его со скорым возвращением. Липка первой начала использовать имена. До этого момента настоящих имён у них не было. Взрослые узнавали друг друга по голосу, запаху, лицу и положению в группе, но отдельного устойчивого имени для каждого я ни разу не услышал. Мои клички существовали только у меня в голове. Теперь детям понадобилось различать друг друга в речи.

Имена не появились в один день. Я вернул старый эргастерский принцип: имя должно было обозначать заметную черту внешности или поведения. Дети быстро поняли игру и начали предлагать сочетания сами. Одни держались несколько дней, другие исчезали после первой же насмешки, а удачные постепенно закреплялись.

Ухо, который лучше всех слушал объяснения и первым стал сопровождать меня на охоте, со временем получил имя Эфу-у – Ухо-Охотник. Искра постоянно вертелась возле костра и быстрее остальных бегала за выпавшими углями, поэтому её стали звать Тикайятоп – Искра-Нога. Крепыш вырос в упорного охотника, продолжавшего преследование тогда, когда остальные уже хотели остановиться, и закрепилось имя Тумтумфу-у – Сердце-Охотник. Липка чаще всех помогала другим с работой и первой протягивала руку отставшему, поэтому стала Хумуна – Друг-Рука. К этому времени дети уже пользовались именами в обычной речи и сами меняли их, если человек надолго становился другим.

Я продолжал учить их тому, что считал необходимым. Тикайятоп первой научилась спокойно подбрасывать дрова, даже когда из костра летели искры. Эфу-у лучше всех запоминал последовательность добычи огня и уже через год мог получить тлеющий трут без моей помощи. Тумтумфу-у больше всего интересовали копья, а Хумуна быстро поняла, как жарить мясо так, чтобы не обугливать снаружи и не оставлять сырым внутри.

По вечерам дети всё чаще разговаривали между собой без меня. Сначала это были короткие фразы. Потом они начали рассказывать друг другу, где нашли след, кто упал в воду, почему Бугор опять ходит с разбитой губой. Эргастерский язык возвращался не в точности таким, каким я помнил его. Они сокращали некоторые звуки, меняли жесты, придумывали собственные привычные сочетания. Я не исправлял всё подряд: если они понимали друг друга, исправлять произношение не требовалось.

В один из вечеров я сидел у костра и слушал, как Эфу-у объясняет Тумтумфу-у завтрашний маршрут к следам лошадей. Он ошибся в направлении, Хумуна его поправила, и несколько минут они спорили, показывая руками склон и ручей, пока не договорились. Я не вмешивался, а утром взял всех четверых с собой.

Первая совместная охота едва не закончилась так же, как охоты взрослых. Мы нашли небольшое стадо лошадей на открытом склоне. Я заранее показал, где останется Тикайятоп, куда пойдут Эфу-у и Хумуна и когда Тумтумфу-у должен подняться из низины. Они выслушали, повторили план своими словами и разошлись.

Через полчаса Тикайятоп увидела животных ближе, чем ожидала, и сорвалась с места раньше времени. Две лошади сразу ушли в сторону. Эфу-у закричал ей остановиться, чем вспугнул остальных. Тумтумфу-у выскочил из низины и бросил копьё слишком далеко. Через несколько секунд стадо ушло в сторону, и продолжать преследование уже не имело смысла.

Вскоре все четверо снова собрались возле меня. Никто не погнался за первой попавшейся лошадью. Тикайятоп оправдывалась, Эфу-у показывал направление ветра, Тумтумфу-у сердито повторял, что вышел только потому, что услышал крик. Хумуна несколько раз перебила остальных и заставила Тикайятоп показать, где именно она увидела животных.

Я слушал и почти не вмешивался. Охоту они испортили, но впервые после неудачи рядом со мной не было ни драки, ни бессмысленной погони: четверо пытались понять, что сделали неправильно.

Через два дня мы попробовали снова. На этот раз Тикайятоп дождалась условленного сигнала. Эфу-у и Хумуна обошли стадо дальше, чем требовалось, зато не спугнули его. Тумтумфу-у поднялся вовремя, и молодая лошадь повернула туда, где я ждал с копьём. Наконечник вошёл под лопатку; животное пробежало ещё несколько десятков шагов и упало.

Когда мы вернулись с мясом, взрослые окружили добычу. Бугор первым схватил крупный кусок, хотя в охоте не участвовал. Тумтумфу-у попытался оттолкнуть его и получил удар в лицо. Я встал между ними, но вмешиваться пришлось ещё дважды. Эфу-у не стал кричать: взял свою долю и отошёл к детям, а вскоре остальные ученики сделали то же самое.

С того дня они всё чаще ели отдельно. Я не приказывал им отделяться; им было проще сидеть вместе: они могли разговаривать, распределять еду и не ждать, пока взрослый мужчина решит забрать понравившийся кусок. Самкам это сначала не мешало. Ладная иногда приносила им корни, Курносая оставляла возле Хумуны младшего ребёнка, если уходила далеко. Мужчины реагировали хуже: Пружина первым напал на Эфу-у без меня рядом. Тот вернулся с рассечённой губой и синяком под глазом, но не убежал к матери и не спрятался. Он позвал Тумтумфу-у и Хумуну, дождался Тикайятоп, после чего четверо подошли к Пружине вместе. Они не пытались его убить: окружили, сбили с ног и отобрали камень. Пружина метался между ними, не понимая, почему каждый раз, когда он бросался на одного, двое других оказывались сбоку.

Бугор вмешался, и мне пришлось остановить уже его. Через неделю Скошенный попытался ударить Тумтумфу-у камнем со спины. Ещё через несколько дней Молчун подкараулил Тикайятоп возле воды. Старые самцы не договаривались между собой, но одинаково чувствовали, что рядом растут молодые, которых они не могут контролировать привычным способом.

Глава 14. Сколько можно? Части 4,5 + научная.

Часть 4.

Несколько недель я разнимал драки, но взрослые снова нападали при первой удобной возможности. Пока дети оставались внутри старой группы, это не прекратилось бы. Для Бугра и остальных это было нормальным поведением. Молодой самец должен уступать взрослому, самка должна держаться возле сильного мужчины, лучший кусок достаётся тому, кто способен его отнять. Совместные планы детей и привычка защищать друг друга постоянно сталкивались с требованиями взрослых самцов.

К тому времени со мной занимались уже не четверо. К старшим присоединились ещё несколько детей, в том числе двое младших братьев Тикайятоп и старшая дочь Ладной, которая раньше почти не отходила от матери. Часть говорила хуже, часть лучше, но все понимали гораздо больше взрослых. Даже те, кто не участвовал в охоте, умели поддерживать огонь и выполняли простые поручения до конца.

Я дождался начала тёплого сезона, собрал всё, что хотел унести, и сказал старшим, что мы уйдём за стадом лошадей, которое несколько дней назад прошло на северо-восток. Эфу-у переспросил, вернёмся ли мы. Я ответил, что не знаю, а Хумуна долго смотрела на младшего ребёнка Курносой, которого часто нянчила, но вечером всё-таки положила рядом со мной свою шкуру и копьё.

Утром со мной вышли одиннадцать подростков и детей постарше. Ладная догнала нас через несколько сотен шагов, схватила за руку свою старшую дочь и попыталась увести назад. Девочка вырвалась и спряталась за Хумуной. Ладная ударила её, потом меня, потом долго кричала вслед, когда мы продолжили путь. Бугор и другие мужчины за нами не пошли.

Первую неделю новая группа выглядела скорее как плохо организованный детский переход. Кто-то забывал взять свою шкуру после ночёвки, кто-то слишком быстро съедал запас мяса, младшие уставали и начинали отставать. Однако теперь любую проблему можно было обсуждать. Если утром требовалось собрать дрова, несколько человек знали об этом заранее. Если впереди не было воды, я мог объяснить, почему нельзя съесть всё сейчас. Они спорили, ошибались и иногда делали по-своему, но хотя бы понимали, о чём идёт речь.

В новой группе я не требовал, чтобы последнее решение всегда оставалось за одним человеком. На охоте решал тот, кто лучше видел ситуацию. Возле костра Тикайятоп могла отогнать от огня даже Тумтумфу-у, если тот бросал мокрые ветки. Эфу-у лучше всех искал следы и чаще выбирал направление. Хумуна распределяла детей по ночным местам так, чтобы младшие не оставались на краю. Тумтумфу-у первым шёл к раненому животному и чаще остальных спорил со мной, если считал, что добычу можно добрать быстрее.

Я не запрещал им спорить, даже когда выбранное решение оказывалось хуже моего. Один раз из-за решения Эфу-у мы полдня шли к пересохшему ручью и вернулись к воде только ночью. После этого он два дня выслушивал насмешки Тикайятоп, но направление на следующей охоте всё равно выбирал сам. Мне было важнее, что никто не пытался отобрать у него право решать ударом по голове.

Первые недели за стадом быстро изменили отношение к камню. На знакомых участках хорошая галька лежала почти под ногами, но однажды мы три дня шли по известняковой земле, где подходящее сырьё попадалось редко. Тумтумфу-у затупил последний хороший отщеп на сухожилиях, попытался расколоть местный камень и после нескольких бесполезных ударов достал толстое несимметричное рубило, над которым прежде возился почти два дня. К вечеру он разделал им ещё одну тушу и сам завернул орудие в шкуру перед переходом.

На следующей богатой галькой отмели уже никто не ушёл с пустыми руками. Эфу-у долго выбирал крупные заготовки, Хумуна сделала себе небольшое рубило и несколько скребков, Тикайятоп отказалась тратить полдня на симметрию и набила кожаный мешок хорошими отщепами. Я не заставлял их работать одинаково. После нескольких переходов они сами знали, что хороший камень лучше взять там, где он есть, чем надеяться найти такой же возле следующей туши.

Однажды ночью дождь залил оба костра. Утром мокрые дети сидели под шкурами, а вокруг не осталось ни одного тлеющего угля. Эфу-у достал свой огневой набор раньше меня. Дерево дважды задымилось и погасло; Хумуна принесла из середины свёрнутой шкуры сухую траву, Тумтумфу-у заслонил трут от ветра. На третьей попытке появился тлеющий комок. Эфу-у раздул его до пламени. Остальные сразу потянулись греть руки, а я больше не искал глазами запасной уголь: он им уже не требовался.

На открытых равнинах пришлось менять и охоту. Обычное копьё заставляло подходить слишком близко, поэтому я сделал несколько лёгких дротиков и копьёмёталок. Тумтумфу-у заинтересовался сразу: первый дротик воткнул в землю перед собой, второй ушёл далеко вправо, а третий впервые долетел до шкуры, натянутой между кольями. Спустя несколько недель уже он отбирал у младших плохо поставленный дротик и показывал движение заново.

Из нового оружия Тикайятоп больше всего понравилось боло. На первой охоте она раскрутила связку слишком рано и едва не задела Эфу-у, зато на одной из следующих охот сумела спутать ноги молодому оленю, которого мы долго не могли прижать к каменистому склону. Животное упало всего на несколько мгновений, но Тумтумфу-у успел добежать с копьём. После этого Тикайятоп носила две связки и сама подбирала для них камни примерно одинакового веса.

На одной зимней стоянке ветер всю ночь выдувал тепло из-под шкур и гнал дым прямо в лица детям. Хумуна первой начала складывать с наветренной стороны ветви и куски коры. Я переставил несколько жердей, натянул на них старую шкуру и показал, как оставить выход для дыма. На следующей стоянке заслон поставили уже без меня, а ещё через сезон Тикайятоп согнула его полукругом, потому что ветер менял направление.

За этим стадом мы впервые не вернулись к прежнему навесу. Когда животные ушли дальше на северо-восток, часть младших уже собиралась повернуть назад, и Хумуна несколько раз спрашивала о знакомой воде. Я показал свежие следы и объяснил: еда ушла отсюда, значит, уходим и мы. Ночью несколько человек ещё спорили, утром никто не пошёл назад.

В холодные месяцы стада искали места, где снег был тоньше и оставалась трава, потом меняли направление вместе с растительностью и водой. Мы держались достаточно близко, чтобы не терять следы, но не лезли к животным каждый день. Иногда находили отставшего зверя, иногда использовали узкий проход между склонами, иногда успевали к погибшей лошади раньше крупных хищников.

Первые длинные переходы давались тяжело. Кто-то забывал вещи, дети уставали, запасы мяса заканчивались раньше расчёта. Тикайятоп несколько раз предлагала вернуться к старой группе. Потом впереди снова показалось стадо, за которым мы шли почти два месяца, и за один холодный сезон оно дало нам больше мяса, чем прежняя группа обычно добывала возле постоянной стоянки. Разговоры о возвращении стали возникать реже.

За теми же стадами шли хищники, а незнакомая вода иногда оказывалась дальше, чем мы рассчитывали. От этого жизнь не стала безопаснее, зато исчезли недели, когда вокруг старой стоянки уже нечего было есть, а люди всё равно сидели на месте и ждали возвращения добычи. Теперь животные уходили – и мы собирали вещи вслед за ними.

Других людей мы встречали чаще, чем я ожидал. Подвижный маршрут пересекал территории нескольких маленьких групп, которые прежде почти не соприкасались друг с другом. Первые встречи заканчивались привычными криками и бросками камней. Мои ученики сначала отвечали так же. Разница состояла в том, что теперь мы могли заранее договориться, кто прикрывает детей, кто остаётся с копьями впереди и когда нужно отступать.

Во время третьей такой встречи мы впервые увели ребёнка. Чужая группа состояла из одного крупного мужчины, четырёх женщин, двух молодых самцов и шести детей. После короткой драки взрослые отступили к лесу. Девочка лет восьми или девяти упала на камнях и не успела уйти вместе с ними. Один молодой самец вернулся за ней, получил дротик в бедро и убежал, хромая. Девочка осталась сидеть на земле, оскалившись и прижимая к груди камень.

Хумуна подошла первой, но девочка бросила камень, промахнулась и попыталась укусить её за руку. Хумуна отступила, потом принесла кусок жареного мяса и положила перед ней. До вечера девочка несколько раз пыталась уйти. Ночью мы не связывали её, и к утру она исчезла.

Через два дня мы увидели её следы, уходившие обратно. Никто не стал её преследовать. Месяцы спустя следующий забранный ребёнок остался. Это был мальчик примерно десяти лет, которого взрослые бросили после столкновения у реки. Он тоже пытался убежать, но через день вернулся сам к нашему костру. Возможно, потому что не нашёл своих, возможно, из-за запаха мяса. Первые недели он почти не говорил, хотя слышал нашу речь постоянно. Потом начал повторять отдельные слова за Эфу-у. Через год уже спорил с Тумтумфу-у о том, кому идти впереди на охоте.

Детей мы стали забирать уже намеренно. Не младенцев, которых пришлось бы постоянно нести и кормить, а тех, кто уже мог идти сам со скоростью группы. Иногда взрослые отдавали их только после тяжёлой драки. Иногда дети отставали сами, а несколько раз мы вообще находили двоих-троих возле погибших взрослых.

Многие убегали; некоторые возвращались спустя несколько дней, другие исчезали навсегда. Я не удерживал их связанными. Те, кто оставался достаточно долго, обычно начинали говорить. Сначала им нужны были слова, чтобы просить воду, мясо и место у огня; позже они уже разговаривали со всеми остальными.

Когда число забранных детей выросло, я сам закрепил для учеников простое различие. Человеком мы называли того, кто умел говорить, понимать договорённость и отвечать словами. Ребёнок, который пока только кричал и показывал руками, человеком ещё мог стать: его следовало кормить, учить речи и постепенно включать в группу. Взрослого, прожившего всю жизнь без языка и отвечавшего на попытку разговора только угрозой, я позволял считать животным.

Дети начали пользоваться этим различием без тех оговорок, которые оставались у меня. Дикий взрослый мог отдавать детям еду, закрывать их собой при опасности, помнить воду, читать следы и хорошо добывать пищу, но для моих учеников этого уже было недостаточно. С ним нельзя было обсудить вчерашнее, договориться о завтрашнем переходе или заранее распределить действия. Я видел, как они начинали относиться к неговорящим взрослым, и всё равно не менял того, чему их научил.

Часть V

По мере того как подростки взрослели, исчезло и старое правило, при котором один мужчина получал почти всех женщин. Люди выбирали, с кем спать и возле кого растить детей, а ссора пары не выталкивала никого из группы. У одних отношения держались годами, другие менялись через сезон. Для меня важнее было другое: мужчина и женщина после разрыва всё равно могли идти на одну охоту и выполнять общий план.

К двадцати пяти годам я уже не мог перечислить всех, кто когда-то пришёл к нам ребёнком. Одни ушли, другие умерли, третьи выросли и родили собственных детей. Некоторые получили имена, которые я бы никогда не придумал сам. Язык менялся вместе с ними, но оставался понятным. Старые эргастерские основы переживали новые произношения лучше, чем я ожидал.

К этому времени Эфу-у стал лучшим следопытом группы. Он по-прежнему слушал дольше, чем говорил, и редко спорил без причины. Если человек возвращался с рассказом о стаде, Эфу-у сначала заставлял его показать направление, ветер, воду и следы на земле, а уже потом решал, стоит ли менять маршрут. Тикайятоп выросла сухой, быстрой женщиной, которая могла весь день ругаться на чужую медлительность, а ночью первой вставала, если у ребёнка гасло место у костра. Тумтумфу-у стал тяжелее меня и сохранил прежнее упрямство: если раненое животное уходило, он мог преследовать его до темноты, пока Эфу-у не заставлял повернуть назад. Хумуна чаще остальных занималась новыми детьми. Мягкой Хумуна не была: за попытку украсть еду могла ударить, за опасную глупость – выгнать от огня, но чужой ребёнок обычно начинал говорить рядом с ней быстрее, чем рядом со мной.

Я больше не был единственным взрослым, который умел делать полезные вещи. Когда-то именно такого результата я добивался десятками лет, но теперь замечал его почти мимоходом. Тикайятоп сама добывала огонь после дождя, Эфу-у правил плохо сделанные рубила у подростков, Хумуна учила новых детей словам. Я видел всё это и всё равно по утрам подолгу не хотел вылезать из-под шкуры. После хорошей охоты ел, проверял оружие и ложился спать, пока остальные продолжали разговаривать у костра.

Пирамидки Счастью я всё равно строил. Пропустить удобное место, а потом узнать, что она прошла рядом, мне не хотелось. За годы вдоль наших маршрутов осталось несколько десятков меток с короткими сообщениями, направлениями и числом прожитых холодных сезонов. Иногда я возвращался к ним спустя несколько лет, но ни возле одной не появилось чужих знаков.