Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

Глава 12 Киран

Глава 12Киран

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Киран:Прикрепленное видео

Ирвинг:ОХРЕНЕТЬ НЕ ВСТАТЬ!

Ирвинг:ВЫ ТОЛЬКО ГЛЯНЬТЕ, КАК ОНА В ЛАДОШКИ ХЛОПАЕТ!

Ирвинг:БРАТАН!

Ирвинг:Че-е-ерт, чувак, она сказала «Папа»!

Ирвинг:Из-за тебя я и сам мелкого захотел

Ирвинг:Ничего милее в жизни не видел

Джонсон:У нас пополнение в группе поддержки

Валенти:Нужно раздобыть ей фирменное джерси

Эллингтон:В жопу джерси

Эллингтон:Ей нужен весь комплект

Ирвинг:И меховые наушники

О’Коннор:Крошечные варежки!

О’Коннор:А бывают вообще настолько маленькие варежки?

Льюис:ШАПОЧКУ!!!

Льюис:Ради такого я и сам шить научусь!

Льюис:Мы можем с ней увидеться???

Ирвинг:Пожалуйста пожалуйста пожалуйста!!!

Сидя в кресле-реклайнере в комнате Эмми, я без конца пересматриваю видео; от подобного бесконечного круговорота любой сторонний наблюдатель наверняка усомнился бы в моем здравомыслии.

Ничего не могу с собой поделать.

Я впервые слышу ее голос.

Лайле уже довелось его услышать, мне же – ни разу, пока та не скинула запись; господи, всякий раз при просмотре кажется, что сильнее сердце растаять просто не может, и все же это случается.

Голосок мягкий, тоненький и донельзя очаровательный. Похоже, она совсем не заикается, вопреки предположениям психолога. Прошлым утром я долго разговаривал с ней по телефону, готовясь к назначенному на понедельник приему.

Логопед еще до приема хотела донести: причин у немоты может быть великое множество, вплоть до сугубо медицинских. Однако теперь, после увиденного, я всерьез опасаюсь, что молчание девочки – выбор осознанный, глухое убежище, в которое она спряталась от пережитой травмы.

Очередная слеза капает на экран телефона.

Я давно бросил попытки вытереть щеки, ведь слезы катятся непрерывным потоком.

Я принял ее всей душой в то самое мгновение, когда заведующая показала результаты ДНК-теста, и пусть Эмми вела себя непринужденно, по-настоящему взаимностью она пока не ответила. Я знаю, что малышка прошла через сущий ад и навидалась таких кошмаров, каких ни одному ребенку видеть не положено, но стоило услышать, как восторженно она лепечет «папа», как в сердце что-то щелкнуло. Мы теперь единственная опора и семья друг для друга.

Правда, я ума не приложу, с чего начать. Разбудить и надеть шлем? Или встретить, уже будучи в нем? Как объединить в ее сознании тот образ, который привыкла видеть по телевизору, с человеком, под чью опеку попала после смерти матери?

Будь собой. Радуйся вместе с ней.

В памяти всплывают слова Лайлы, и, пожалуй, действительно стоит повременить. Сначала нужно просто выстроить с ней отношения.

Отношения, покоящиеся на прочном фундаменте доверия, стабильности, заботы и любви, а не на россказнях матери о человеке из телевизора.

К тому же в глубине души я эгоистично хочу верить: если она и полюбит меня, тосамого по себе , а не за былые заслуги. Жизненно необходимо знать, что я делаю Эмми счастливой, даруя тихую, радостную гавань, а не подсовывая вместо себя безупречный экранный образ.

Ведь ее мать до сих пор вспомнить не могу. Впрочем, удивляться нечему.

Четыре года назад, как раз в пору зачатия Эмми, жизнь катилась к чертям. Не то чтобы окружающие хоть что-то заметили: я всегда умел держать марку и функционировать на пределе, даже когда внутри все выло от желания сдохнуть.

Единственный симптом? Я слишком часто пропадал между ног случайных девушек. Любой психолог наверняка усмотрел бы в подобных связях безопасный способ получить утешение, избегая уязвимости и страха остаться раненым, но подоплека не имеет значения. В тот период у меня знатно свистела фляга – а все потому, что на одной из игр увидел в толпеего .

Леденящий ужас пробирает до костей от одного лишь воспоминания о том лице среди зрителей прямо за скамейкой запасных. В ту ночь меня рвало без остановки, и ушли месяцы на то, чтобы заглушить чувства, без разбора бросаясь на девушек и топя рассудок в алкоголе.

Так что нет, маму Эмми я не помню. Заводя очередную интрижку, я просто зажмуривался и изо всех сил заставлял себя забыться.

Пожалуй, надо нанять человека, чтобы выяснить, кем она была на самом деле.

Внезапно я ощущаю на себе чей-то взгляд.

Я поднимаю голову от телефона и блокирую экран, заглушая голосок Эмми. Она выжидающе смотрит на меня снизу вверх из кроватки. Я так и не заставил себя спать в собственной спальне; каждое утро дочка застает меня здесь, но пока ни единым знаком не выказала недовольства.

Прошлой ночью я попытался уйти и оставить ее засыпать в одиночестве, но едва в памяти всплывает самая первая ночь в доме – когда я погасил свет, и комнату вместе с сердцем пронзил истошный крик... Стоит теперь собраться уходить, как перед глазами встает ее искаженное ужасом личико в тот миг, когда я судорожно щелкнул выключателем, и ноги просто прирастают к полу, пусть даже спальня находится за соседней дверью.

Страх Эмми перед темнотой более чем очевиден, и с тех пор я зорко слежу, чтобы она никогда не оставалась в неосвещенной комнате.

– Проголодалась? – интересуюсь я.

Она качает головой; растрепанные волосы торчат во все стороны, пока малышка прижимает к себе плюшевого золотистого ретривера. Похоже, в конечном итоге придется попросту выкрасть Бэмби.

– Хочешь искупаться?

И снова отрицательный жест.

Насупившись, я лихорадочно перебираю варианты, чем заняться до прихода Элли и Карлтона. Сегодня первый день, когда мы предоставлены сами себе: никаких планов, никакого бесконечного списка дел.

Первая совместная суббота, а я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег.

Что, черт возьми, делать с трехлетним ребенком?

Чем вообще занимаются нормальные родители со своими детьми по выходным?

Ходят в парки?

При одной мысли о подобной прогулке с Эмми я невольно морщусь: вдруг кто-то нас увидит и сольет информацию в прессу?

Тогда изо всех щелей полезут оголтелые «зайки». Тело пробивает крупная дрожь. К черту.

Мысли переключаются на вчерашнюю доставку – гору коробок, что громоздятся на заднем дворе в ожидании распаковки.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Хочешь помочь кое-что собрать?

У нее округляются глаза, и в ответ я наконец получаю одобрительный кивок. Эмми шустро скатывается с кровати; волосы взъерошены так, словно во сне она крутила гимнастические кульбиты. Крепко сжимая лапу плюшевого пса, дочка бежит через комнату.

Я подхватываю ее на руки.

– Ну тогда давай готовиться к стройке, – легонько щелкнув ее по носу, поддразниваю я. – Будешь моим главным подмастерье.



Перед самым лицом возникает бутылка воды, удерживаемая двумя крошечными ладошками. Смахнув со лба пот, я забираю ее.

– Спасибо, Эмми.

Она кивает и терпеливо ждет, пока я жадно допью, а после забирает бутылку и убегает на пятачок – его я окрестил «рабочей зоной Эмми» на то время, пока монтирую детскую площадку. Острых гвоздей обнаружилось куда больше, чем хотелось бы. Тем временем Эмми твердо решила, что ее прямая обязанность – следить, чтобы я не страдал от жажды; сама же возится с плюшевым ретривером, которого позволено называть исключительно Бэмби, и куклами Барби, втихаря вытащенными на улицу.

Время идет, и ее характер раскрывается все ярче, причем эмпатия, похоже, занимает огромное место. Меня, правда, слегка тревожит, что в Эмми прослеживается еще и стремление всем угождать. Она следит за мной как коршун, пытаясь предугадать любое желание, хотя так быть совершенно не должно: наоборот, самому следует целиком сосредоточиться на дочке.

В Эмми я подмечаю слишком многое от самого себя, и дело тут далеко не в одной генетике. Все кроется в психологии. В приюте я сам из кожи вон лез, чтобы угодить окружающим, и эту черту пришлось буквально выбивать из себя в студенческие годы.

От того, что непрестанно печешься о других и предугадываешь любые их нужды и желания, тебя сильнее не полюбят.

В детстве я изо всех сил старался стать идеальным. Прилежно слушал учителей на уроках, стремился быть самым добрым, со всеми дружелюбным. Оценки, друзья, спорт – да черт возьми, даже чистка зубов! Стоило однажды услышать похвалу за белоснежную улыбку, как с того самого дня я принялся драить зубы по десять минут четыре раза на дню.

Мне тогда исполнилось всего шесть.

Вот только жемчужная белизна зубов так и не помогла обрести семью. Как и безупречное поведение. Я наивно полагал: веди себя идеально, и люди ко мне потянутся, приемные родители захотят оставить... Но меня раз за разом возвращали обратно, словно пса, – именно им и ощущал себя в тот день, когда родная мать высадила меня на обочине. Все неизменно замыкалось в порочный круг: меня снова и снова сдавали в приют.

Из чертовой дыры никак не удавалось вырваться, и директриса неустанно об этом напоминала.

Поступив в университет благодаря спортивной стипендии, я с ужасом осознал: я никогда ничего не делал ради себя самого. Крутился как белка в колесе исключительно ради чужого счастья, ни разу не остановившись и не спросив себя – а что нужно лично мне, чтобы чувствовать себя счастливым? С того мгновения перевернул свою жизнь на сто восемьдесят градусов. Пусть меня порой и называют козлом, зато больше не заталкиваю собственные чувства поглубже ради чужих интересов.

А еще открылась истина: громче всех эгоистом и козлом тебя величает тот, кто в бешенстве от нежелания прогибаться и жертвовать собственным благополучием ради его прихотей.

От подобных личностей я научился держаться как можно дальше: мои чувства важны ничуть не меньше их. Нет ничего зазорного или дурного в том, чтобы ставить на первое место себя, ведь из пустого кувшина воды не напьешься.

Истинное великодушие – приходить на помощь к человеку, будучи в ладу с самим собой. Тогда он получает не жалкие крохи твоего внимания и не остатки растраченной энергии, а видит в расцвете сил, готовым помочь по-настоящему.

Эту истину я намертво вдолблю в голову Эмми.

В кармане вибрирует телефон, заставляя отвлечься. Зажав молоток ступнями, я достаю мобильник: пришло уведомление от системы безопасности.

Губы трогает легкая усмешка.

Элли выждала ровно до девяти.

Тихонько рассмеявшись, я впускаю гостей нажатием кнопки на телефоне и неспешно направляюсь к Эмми. Ее губы едва заметно шевелятся: она вовсю беседует с Барби.

Затаив дыхание, я пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и расслышать хоть слово сквозь стук крови в ушах, но ничего не выходит. Похоже, дочка вообще не издает ни звука – просто беззвучно шевелит губами.

Почку бы отдал, лишь бы услышать, как она звонко и беззаботно лепечет, играя в куклы.

Элли вот-вот впорхнет в дом, так что я поспешно прогоняю наваждение.

– Эм, как насчет перерыва? Кое-кто горит желанием с тобой познакомиться.

Склонив голову набок, малышка медленно опускает кукол на траву.

– Они тебе обязательно понравятся, обещаю.

Копошась, Эмми поднимается на ноги, оставляя все сокровища, кроме одного: золотистого ретривера она крепко сжимает в кулачке. Подхватив дочку на руки, я шагаю по ступеням веранды как раз в то мгновение, когда со стороны парадного входа доносится стук открывшейся двери и до меня долетает звонкий голос Элли.

–Приве-е-ет ! – напевает она. – И где прячется моя красавица внучка?

Прикусив губу от столь поспешных формулировок, я прохожу сквозь стеклянные двери террасы; гости в ту же секунду переступают порог гостиной. Элли тащит Карлтона за собой, едва ли не подпрыгивая от нетерпения.

– Дорогая, ну зачем ты навязываешь такие слова?

– Киран такой же мой сын, как Грейсон и Дрю, – цыкает она на мужа, – а значит, она приходится внучкой.

Карлтон смотрит на нее с неизменным обожанием.

– Казалось, мы договорились, что ты сначала спросишь.

Пропустив замечание мимо ушей, Элли крутит головой, высматривая нас, но замечает лишь тогда, когда за спиной закрывается дверь. Негромкий щелчок замка заставляет ее обернуться.

Всплеснув руками, она ахает и резко замирает, отчего Карлтону тоже приходится затормозить. Впрочем, даже он выглядит слегка ошарашенным, что само по себе редкость: вывести мистера Кроуфорда из равновесия – задача не из легких.

Карлтон – истинное воплощение покоя на фоне кипучей энергии Элли. Они идеально дополняют друг друга. На моей памяти Карлтон потерял самообладание лишь однажды: когда погиб Дрю... и когда вслед за этим Грейсон замкнулся в глухом молчании.

То, как он во все глаза разглядывает Эмми, разинув рот от изумления, даже немного пугает.

На глаза Элли наворачиваются слезы; я подхожу ближе, крепче прижимая к груди дочку. Малышка тем временем накручивает на пальчик прядь у меня на затылке – я уже заметил эту привычку, когда она нервничает.

– Эмми, – тихо произношу я, не сводя глаз с Элли, – познакомься, твоя бабушка.

Услышав заветное слово, которое так легко срывается с губ, Элли судорожно втягивает воздух.

Грейсон прав: они – моя настоящая семья, и хочется дать Эмми все то, чего сам оказался лишен в детстве. Нет ни единого повода называть Элли как-то иначе. Когда-нибудь я обязательно объясню дочке, что кровь далеко не всегда роднит людей, и порой обретенная по собственному выбору семья становится самой близкой и дорогой.

Пока же, не забивая ее детскую головку, я просто объясню, кем Элли приходится мне: мамой.

Именовать ее как-то иначе значило бы пойти против истины. Элли – единственная женщина в моей жизни, которая по-настоящему заслужила это право.

Элли порывисто протягивает руки, но тут же опускает их вдоль туловища, словно в растерянности не зная, куда себя деть.

– Можно взять ее на ручки? – сдавленно шепчет она.

Эмми разглядывает Элли с предельным, недетским вниманием. Я аккуратно уточняю.

– Хочешь пойти на ручки?

Малышка переводит на меня взгляд, и в глазах читается явное замешательство.

Элли понимающе машет рукой.

– Ничего, все в порядке. Объятия я еще получу, когда малышка немного привыкнет. Ты в детстве был точно таким же; господи, Киран, ну и задавал же ты жару в том возрасте! – она опускает сумку на кухонную стойку и оборачивается к Карлтону. – Дорогой, принеси-ка подарки.

Покачав головой, Карлтон стряхивает оцепенение и поворачивается к мне.

– До чего же она на тебя похожа. Вот если бы отыскать какую-нибудь детскую фотографию... – он резко обрывается, осознав оплошность.

У меня нет детских фотографий. Ни единого свидетельства о жизни до приюта не сохранилось. В тот роковой день мать бросила меня на произвол судьбы в одной лишь заношенной одежонке.

К восьми годам даже ее лицо начало стираться из памяти. Медленно, но неотвратимо черты размывались.

Поначалу пропадали сущие мелочи.

Какими казались ее брови – густыми или тонкими? Звучал ли голос с хрипотцой, или мне попросту запомнился какой-то телеперсонаж? Каштановые у нее волосы или смоляные?

Не тускнели лишь те воспоминания, от которых я отчаянно молил избавиться. Именно они заставляли просыпаться посреди ночи, судорожно хватая ртом воздух и вымаливая у глухого к бедам Бога лишь об одном – стереть эти кошмары из памяти.

Радостные моменты выветрились, но пережитая травма выжгла в сознании глубокий след, навсегда укоренившись.

Я по сей день помню все так отчетливо, словно драма разыгралась вчера.

Мне всегда не давал покоя вопрос: отчего память столь судорожно цепляется за худшие мгновения, с легкостью отпуская все светлое?

Спешно откашлявшись в попытке унять давящую тяжесть в груди, я сдержанно улыбаюсь Карлтону; улыбка выходит вымученной, но я стараюсь подбодрить его, видя, как сильно того гложет чувство вины за бестактность.

– Все в порядке, – отзываюсь я. – Верю на слово.

Подойдя ближе, он ободряюще хлопает меня по плечу.

– Извини, сынок. Поддался порыву и совсем позабыл.

Сынок.

Он ведь всегда меня так называет, и, казалось бы, пора уже привыкнуть, но при этом слове сердце каждый раз замирает.

Элли, уловив повисшее напряжение, разворачивается и подхватывает пакеты, которых я до этого момента и не замечал у ног Карлтона. Она опускает их на диван и заговорщически подмигивает.

– Я принесла целую гору гостинцев, солнышко. Хочешь посмотреть, что там?

Опуская Эмми на пол, я предоставляю ей выбор, но при этом ласково придерживаю ладонью за затылок. Теперь уже сам легонько перебираю ее шелковистые волосы. Дочка выжидающе смотрит на меня снизу вверх, и под этим взглядом я киваю, улыбаясь совершенно искренне.

– Иди посмотри, что там, Эм.

Ее крошечная ручка взмывает в воздух. Не раздумывая ни секунды, я перехватываю ладошку, позволяя увлечь себя к дивану; мы рассаживаемся, пока дочка вскарабкивается на подушки и завороженно застывает перед пакетами.

На личике Эмми застывает такое изумление вперемешку с благоговением, что меня вдруг пронзает отчетливая мысль: похоже, ей никогда прежде не дарили подарков. Дочка разглядывает их с таким видом, будто совершенно не понимает, что делать с оберткой, нарядными пакетами и шуршащей папиросной бумагой.

От накатившей щемящей грусти перехватывает дыхание. По новым слезам, побежавшим по щекам Элли, которые та пытается украдкой смахнуть, я вижу: она тоже все поняла.

Наверняка и сам выглядел так же, когда Элли вручила мне самый первый гостинец. И, как и в тот далекий день, она повторяет все сначала: подается вперед и ласково показывает Эмми, как разворачивать обертку.

Грудь болезненно сдавливает, и прежде чем успеваю окончательно расклеиться от осознания, что малышка росла без праздников, Карлтон крепко сжимает мое плечо.

– Держись, – хрипло шепчет он.

Кивнув, я поворачиваюсь к нему и незаметно смахиваю слезу, после чего вновь перевожу взгляд на дочку, заставив себя улыбнуться.

– Ну и что там, Эмми?

Она с головой залезла в огромный пакет, доверху набитый упаковочной бумагой. Дочка извлекает оттуда плюшевых зверей всех мастей и размеров, и...

Нахмурившись, я подаюсь вперед.

– Это что, маршмеллоу?

У Элли мгновенно загораются глаза.

– Это же «Джелликэт»!

– Джелли... что?

Карлтон придвигается ко мне и едва слышно шепчет на ухо:

– Сделай вид, что в курсе, иначе ее понесет.

Я слегка округляю глаза и понимающе щелкаю пальцами.

– А-а, ты про «Джелликэт»? Ну конечно, эти... как их...

Карлтон деликатно покашливает в кулак.

– Фабрика мягких игрушек.

– ...фабрика игрушек, которая делает...

Элли одаривает нас абсолютно скептическим взглядом.

– Они шьют плюшевые копии... да вообще всего на свете!

Она тихонько усмехается, глядя, как Эмми самозабвенно копошится в пакете. На щечках дочки прорезаются прелестные ямочки, когда она извлекает на свет плюшевую стопку блинчиков, увенчанную тремя черничками. Малышка восторженно прижимает игрушку к груди, а щеки так округляются от улыбки, что я невольно задаюсь вопросом, не больно ли ей настолько широко улыбаться.

– Ты превзошла саму себя, дорогая, – хвалит жену Карлтон, пока Эмми пытается обнять всех плюшевых зверей разом. Он поворачивается ко мне. – Рад бы сказать, что и сам внес лепту, но стоило попытаться выбрать игрушку, как Элли тут же шлепнула меня по рукам.

– Ты хотел купить барабанную установку.

– А что в этом плохого? Барабаны – отличное развлечение! Тем более на тех красовались розовые языки пламени.

– Не думаю, что Киран мечтает получить для Эмми подарок, который сведет его с ума, – невозмутимо парирует она.

– Спасибо, Элли, – хмыкаю я. – С барабанами вы и правда вовремя передумали. У меня и так голова трещит без перерыва.

Карлтон лишь подмигивает.

– Купи наушники.

Посмеиваясь над его упорством, я переключаю внимание на Эмми, разворачивающую следующий подарок. Этот ставит ее в тупик: дочка озадаченно крутит его в руках. Я заглядываю ей через плечо и замечаю детский набор для макияжа и причесок.

– Будешь наводить марафет, – шепчет Элли. – Станем наряжаться и играть в принцесс.

Проведя ладонью по лицу, я невольно прыскаю со смеху.

– Едва Лайла это увидит – тут же подговорит Эмми меня накрасить.

Элли резко поднимает глаза и удивленно выгибает бровь.

– Лайла? Лучшая подруга Беллы?

– Она самая.

Я покашливаю, стараясь поскорее перевести разговор в другое русло, ведь если Элли зацепится за какую-то мысль, то ни за что не отпустит: она за версту чует, когда я что-то недоговариваю, а ее вмешательство сейчас нужно меньше всего. Прознай она, что мысли уже без малого полтора года заняты этой девушкой, живьем не слезет, пока не вытянет из меня признание в чувствах.

– А у тебя какой любимый «Джелликэт»? – выпаливаю я.

Она прищуривается.

– Киран, неужели...

– Видел бы ты ее коллекцию, – вовремя выручает Карлтон, за что по гроб жизни буду ему благодарен. – Дома выделена аж целая полка, Элли зовет их своими крошками.

– Они и есть мои крошки.

Карлтон снисходительно улыбается.

– Разумеется, дорогая, – подавшись ко мне, он заговорщически шепчет: – Я все боюсь, что в один прекрасный день они превратятся в Чаки с Аннабель4 и прирежут нас во сне.

Элли возмущенно отстраняется.

– Дорогой! Как тебе не стыдно! Чаки и Аннабель уродливы до безобразия, а мои игрушки – само очарование.

– Солнышко, у тебя есть экземпляр, точь-в-точь похожий на голого землекопа.

– Уродцы тоже бывают милыми, Карлтон!

Воспользовавшись тем, что Карлтон принял огонь на себя, я заглядываю через плечо Эмми. Она как раз достала плюшевое чудо в виде макаруна с кроличьими ушками и крохотным белым хвостиком.

– Какой симпатичный, Эм. Как мы его назовем?

Карлтон с Элли резко умолкают; царившая в комнате атмосфера беззаботности мгновенно улетучивается, сменяясь давящим, осязаемым безмолвием.

Эмми смотрит на меня снизу вверх, медленно хлопая ресницами.

Спрятав промелькнувшую в глазах горечь, я вместо этого мягко улыбаюсь дочке. Ей ни к чему знать, какую боль мне причиняет молчание, – незачем обременять ребенка собственными переживаниями.

– По-моему, она вылитая Софи.

Малышка забавно морщится, и от этого умильного зрелища Элли растроганно вздыхает.

– Люси?

В ответ дочка опять морщится.

– Как насчет Мистера Обнимашки? – подает голос Карлтон.

Эмми отрицательно качает головой, пряча лукавую улыбку.

– Миссис Зайка? – предлагает Элли.

Потупившись, Эмми размышляет, после чего вновь качает головой. Затем указывает пальчиком на белый хвостик, отчего у меня приподнимаются брови: дочка вовсю общается, пусть и без единого слова.

– Миссис Хвостик? – пытаюсь угадать я.

Она кивает так неистово и восторженно, что приходится протянуть руку, чтобы придержать дочку, дабы та не кувыркнулась с дивана, и мы дружно хохочем, глядя на бурное ликование.

Именно в такие редкие мгновения я ловлю себя на мысли: когда дочка окончательно выберется из защитной раковины, она окажется настоящим ураганом. Свои мысли Эмми выражает с такой экспрессией и бьющей через край энергией, что хочется видеть ее такой ежеминутно.

Шаг за шагом я обязательно вызволю ее из глухого панциря, запрятанного собственной матерью.



Я склоняю голову.

– Уверен, что эту штуку надо крепить именно так?

Мы с Карлтоном уже добрых двадцать минут бьемся над деревянной панелью, пытаясь понять, куда ее присобачить, но та упорно не встает на место.

Заметив то же, что и я, Карлтон уныло опускает голову. С досадой выдохнув, он бросает доску на землю, к остальному вороху разбросанных деталей.

– К этой чертовщине точно не прилагалось инструкции? – в сотый раз спрашивает он.

Поймав мой красноречивый взгляд, Карлтон примирительно поднимает руки.

– Понял-понял, не было никакой инструкции. Просто случай из ряда вон выходящий.

Пожав плечами, я подбираю следующий брус.

– Одно знаю наверняка: в этой конторе детский домик я больше в жизни не закажу.

Карлтон подбадривающе сжимает мое плечо.

– Без паники, вместе разберемся, – развернувшись к царящему хаосу из разбросанных деталей, он глухо бормочет себе под нос: – Рано или поздно.

Скрип двери, ведущей на террасу, заставляет нас обернуться: на пороге появляется Элли с уютно устроившейся на бедре Эмми. Господи, я уже и забыл, когда в последний раз видел в глазах названой матери такую живую искру. После гибели Дрю она словно частично умерла изнутри, но сейчас угасший огонек будто разгорается вновь.

Пусть обстоятельства появления дочки далеки от идеала, Эмми – настоящее благословение. И, судя по всему, не только для меня одного.

– К тебе гости! – звонко кричит Элли.

На пороге появляется Грейсон, облаченный в спортивный костюм и с монтажным поясом на бедрах.

– Слышал, рабочие руки требуются, – ухмыляясь, он отступает в сторону, – ну или целая бригада.

Следом, словно ураган, влетает Ирвинг.

– Привет, придурки!

Нахмурившись, Грейсон отвешивает ему весомый подзатыльник.

– Фильтруй базар, ушлепок, здесь же ребенок!

Ирвинг морщится, потирая ушибленное место.

– Черт, капитан... – он досадливо цыкает и понуро опускает голову.

Грейсон качает головой, выталкивая Ирвинга с дороги, и в этот момент в двери шумной толпой вваливаются Джонсон, О’Коннор, Митчелл, Льюис, Эллингтон и Валенти.

При виде парней –моей семьи , – явившихся на подмогу, сердце прямо-таки взмывает к небесам: каждый держит в руках по инструменту, словно личная строительная бригада.

– О боги, хвала небесам, – облегченно выдыхает Карлтон.

Улыбка сама собой расползается по лицу.

– Черт, парни, даже не представляете, как я рад вас видеть.

Митчелл размашисто подходит ближе и подмигивает.

– Так и знал, что ты соскучился по моей смазливой роже.

– Не сильнее, чем ты – по моей, – поддразниваю я, хлопая того по спине.

– Почему им материться можно, а мне нельзя? – слышу я приглушенное бурчание Ирвинга.

Пропустив нытье мимо ушей, я пытаюсь унять целый рой эмоций, бушующих в груди, но меня слишком переполняют благодарность и тепло к парням, которые вот так просто взяли и приехали поддержать.

Ровно до тех пор, пока Джонсон не открывает свой вечно недовольный рот.

– Ты хоть начинал?

Уперев руки в бока, я одариваю его тяжелым взглядом.

– Конечно начинал, умник хренов. Инструкции-то нет.

– Да быть такого не может, инструкция обязана быть. Ко всему на свете есть инструкция.

– Видимо, кроме этой штуковины, – негромко вставляет Карлтон.

– Так, я увожу Эмми в дом, пока ее первым словом не стало какое-нибудь ругательство, из-за которого придется заводить штрафную копилку, – заявляет Элли, а я фыркаю, глядя ей вслед.

К нам размашисто шагает Ирвинг; паршивец лучится уверенностью, а от недавней обиды не осталось и следа.

– Не дрейфь, чувак, Ирв-строитель спешит на помощь!

– Ирв-строитель? Что за херня еще такая? – фыркает Митчелл.

Льюис панибратски закидывает руку на плечо лучшему другу.

– А мне нравится. Звучит вполне себе гордо.

– Еще бы тебе не нравилось, придурок. Ты же свято веришь, что Ирвинг радугой какает, – едко язвит Джонсон.

И в эту секунду я мысленно благодарю бога за то, что Элли вовремя укрылась с Эмми в доме: заставить эту ораву не материться – задача, мягко говоря, невыполнимая.

– Ирв... инг, – тянет тот по слогам с таким видом, будто идиоты – мы. – Сокращенно от фамилии. По аналогии с Бобом-строителем.

У Эллингтона едва заметно подергиваются уголки губ.

– Да поняли мы, приятель, поняли.

– А ты в своей жизни вообще хоть что-нибудь строил? – допытывается Джонсон.

Ирвинг горделиво выпячивает грудь.

– Ну разумеется.

– И что же, например?

– Кучу всяких вещей, которые нуждались в сборке.

Понимая, что их словесная дуэль неизбежно перерастет в банальное мерянье письками, я поспешно вклиниваюсь в разговор.

– Слушайте, по идее перед нами обычный детский городок с качелями. Не должно все быть настолько замороченным.

Строитель из меня на самом деле отличный, но городок привезли в абсолютно разобранном виде. Даже дырок для гвоздей не наметили. Древесина необработанная, кое-какие детали еще шкурить и шкурить – не хватало только, чтобы Эмми заноз насажала.

– Детский домик? – интересуется подошедший Грейсон. – Неудивительно, что ты не особо продвинулся. Словно дерево целиком прислали и пожелали удачи.

Я указываю на коробку, где красуется единственное изображение конечного результата.

– Вот так все должно выглядеть в итоге.

Грейсон хмуро разглядывает упаковку.

– И что, серьезно никакой инструкции?

Чертов вопрос.

Карлтон, прекрасно зная, как сам задолбал меня расспросами, поворачивается к сыну.

– Хочешь верь, хочешь нет, но инструкции нет.

– А мы не можем просто соорудить из досок домик на дереве? – подает голос Ирвинг.

Валенти закатывает глаза.

– И с чего ты взял, что домик на дереве построить хоть капельку проще?

– Ну ты и душнила, – бурчит Льюис, вызывая смешок у Ирвинга.

Грейсон хлопает в ладоши, беря на себя привычную роль капитана – место, принадлежащее ему по праву.

– Так, парни, прорвемся. Ирвинг, на тебе сортировка гаек и болтов, разложи по кучкам, – он грозит пальцем. – Смотри только, не проглоти ничего.

Под всеобщий хохот Ирвинг всплескивает руками.

– Стоитодин раз по ошибке проглотить батарейку, и клеймо на всю жизнь! Бред какой-то.

– Не больший бред, чем идея жрать батарейки, – тихо бормочу я себе под нос.

Джонсон трет переносицу.

– Нет, серьезно, какой дебил додумается перепутать батарейку –батарейку , – с маслиной?

Ирвинг мечет в его сторону яростный взгляд.

– Представь себе, очень легко, когда батарейка лежит вплотную к миске с маслинами и ничем не отличается!

– Митчелл, Джонсон и Льюис, вы на сборке вместе с моим отцом, – Грейсон поворачивается ко мне. – Валенти, Эллингтон и Эшфорд, ваша задача – картон. Разберите коробки и тащите к фасаду, а по ходу дела, – он косится на Валенти, – найдите наконец чертову инструкцию.

–Эй !

Проигнорировав возглас, Грейсон обращается к отцу.

– Давайте закончим до захода солнца.

Валенти, Эллингтон и я принимаемся за работу: кромсаем коробки и перетаскиваем к фасаду дома, где стоят мусорные баки. Здесь уже громоздится гора картона в ожидании вторничного сбора утиля.

Эллингтон швыряет один из кусков картона с явным излишком силы; я бросаю на него взгляд и замечаю ходящие ходуном желваки. Валенти тоже помалкивает, но для него подобное в порядке вещей: из всей компании он самый угрюмый. А вот молчание Эллингтона настораживает.

Что-то явно не так.

– Что стряслось? – интересуюсь я, и голос, кажется, выдергивает Эллингтона из глубокой задумчивости.

– Что? – переспрашивает он, шагая следом к очередной стопке коробок. На заднем дворе парни, как и следовало ожидать, вовсю переругиваются и спорят в полный голос, какую деталь куда присобачить.

– Что-то произошло? – прощупываю я почву еще раз.

– Ничего, – бурчит он в ответ, кромсая картон с совершенно излишней в нашем деле агрессией.

Валенти замирает.

– Киран прав, ты... ведешь себя точь-в-точь как я, – он морщится, словно целиком проглотив лимон. – Какого хрена?

– И как же ты себя ведешь? – огрызается Эллингтон, сгребая в охапку гору картона.

– Как угрюмый мудак, – отзывается тот, заставляя меня фыркнуть. Валенти переводит взгляд на меня. – Я неправ, что ли?