Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)
Глава 3 Киран
Глава 3Киран
Тренер Андерсон:Надеюсь, все в порядке, Эшфорд
Тренер Андерсон:Перезвони, когда появится возможность
Мы с Грейсоном сидим на ступеньках веранды и смотрим на задний двор. Наблюдаем, как Эмми понемногу оживает – впервые с того момента, как увидел ее плачущей в приюте.
Белла, Бэмби и Эмми резвятся на траве, хотя, скорее, возятся только Эмми и собака – Белла оказалась чуть ли не третьей лишней. Она перепробовала все, чтобы выудить у малышки хотя бы смешок, но губы Эмми сжаты так плотно, словно заперты на замок. И все же у Бэмби, не отходившей от дочери с той самой секунды, как положила на нее глаз, удалось вызвать крошечную робкую улыбку.
Когда ее увидел, у меня напрочь перехватило дыхание. И следом нахлынула первобытная потребность: сделать все, что в моих силах, лишь бы Эмми улыбнулась снова.
– Ее нашли прямо там, Грейсон, – бормочу я. – Она просидела рядом с мертвой матерью бог знает сколько времени, – голос срывается. – Говорят, около четырех дней.
Грейсон молчит. Да и будем честны – что вообще можно ответить?
– Я понятия не имею, что творю. У меня нет семьи, которую мог бы ей дать... никого, Грейсон. Я абсолютно один. По сути, она так и осталась сиротой.
Друг резко поворачивает голову в мою сторону.
– У тебя есть мы, Киран. Мы – твоя семья, – твердость в голосе заставляет меня поднять взгляд. – Я, Белла и вся команда. Не говоря уже о родителях. Мама будет убита горем, услышав историю Эмми, но ты же ее знаешь – назовет своей внучкой в ту же секунду, как только услышит.
Я снимаю бейсболку, провожу пятерней по волосам и натягиваю обратно, уже козырьком назад.
– Конечно, вы моя семья, но... ты понимаешь, о чем я.
Он качает головой.
– Нет, не понимаю. У тебя есть семья, и она появилась в тот самый день, когда мы познакомились. Я твой брат, и плевать, что в нас течет разная кровь. И я знаю, Дрю сказал бы ровно то же самое, будь он здесь.
Упоминание Дрю отзывается тупой болью в груди. Черт, как бы хотелось, чтобы этот веселый засранец стоял здесь, подкалывал меня и разряжал обстановку.
Я позволяю Грейсону – единственному человеку в мире, с которым всегда было легко – увидеть мою уязвимость.
– А если меня окажется недостаточно? – хрипло выдыхаю я. – Что, если все запорю? Грейсон, я не хочу, чтобы у Эмми было такое же детство. Я не переживу, если сам сломаю ей жизнь.
Рука друга опускается мне на плечо.
– Тот факт, что боишься расстроить Эмми или облажаться, уже доказывает, что ты ей нужен. Тебе не плевать, Киран. И это куда больше, чем делали те, кто должен был заменить тебе родителей, – он с шумом выдыхает. – И прости, конечно, но ты обязательно облажаешься.
Поймав мой убийственный взгляд, Грейсон примирительно поднимает руки.
– Все родители ошибаются. Даже моя мама, сущий ангел, иногда может сказать или сделать что-то не так, потому что она человек. Было бы просто ненормально, если бы тебе внезапно вручили ребенка, а ты бы такой: «О, я точно знаю, что делать!».
– То есть ты хочешь сказать, что я гарантированно покалечу ребенку психику? – хмыкаю я. – Спасибо за вотум доверия, капитан.
Грейсон закатывает глаза.
– Ты понял, о чем я. Вот и живой пример: у меня были хорошие намерения, а ляпнул полную чушь.
Желудок падает вниз.
– Мне кранты.
– Да ничего подобного. Я попрошу маму приехать и помочь, она проведет экспресс-курс молодого бойца по воспитанию, да и мы с Беллой всегда рядом...
Я невольно фыркаю и со стоном откидываю голову.
– Да, насчет этого... Ты решишь, что я свихнулся. Я купил дом напротив.
–Чего ? – он давится от неожиданного смеха. – Когда, черт возьми, успел?
– Сегодня днем.
– Ты вообще не умеешь делать ничего наполовину, да, Эшфорд?
Я опускаю взгляд на лужайку, наблюдая, как Эмми гоняется за Бэмби вокруг дерева.
– Похоже на то.
Между нами повисает уютная тишина. Груз новой реальности ложится на плечи обоих. Потому что Грейсон прав: мы братья в самом прямом смысле этого слова. То, что случается со мной, случается и с ним.
– Она очень милая. Вылитая ты.
Губы дергаются в попытке растянуться в улыбке.
– Думаешь?
Друг кивает. Его взгляд прикован к Белле, со смехом взвизгивающей, когда Бэмби валит ее на траву, а следом робко подбегает Эмми.
– Ага. Точная копия тебя во всем, кроме глаз.
– Глаза Эшфордов, – отзываюсь я, в то время как перед глазами мелькает лицо матери.
Слава богу, что у Эмми не мои глаза. И без того тошно смотреть в зеркало и видеть в нем мать.
– Моя жизнь больше никогда не будет прежней, – признаюсь я настолько тихо, что даже боюсь – вдруг Грейсон не услышал и придется повторять. Я знаю, как эгоистично это звучит, особенно если вспомнить, что Эмми нашли рядом с мертвой матерью, а я ною, что жизнь безвозвратно изменилась. В тот день изменилась и ее.
Но Грейсон кивает.
– Это суровая правда, и мне жаль, что все произошло именно так. Тебе даже не дали времени на подготовку.
Я пожимаю плечами, несмотря на тяжесть темы.
– Если честно... кажется, я не против. Просто это...
– Страшно, – подсказывает он.
Я склоняю голову в знак согласия.
– До чертиков.
Белла подхватывает Эмми на руки. Пока они идут в нашу сторону, я резко поворачиваюсь к Грейсону и клянусь – и ему, и самому себе.
– Я дам ей ту жизнь, которой у самого никогда не было. Сделаю все, что в моих силах, чтобы она была счастлива.
Он заглядывает мне в глаза, а потом выдает знаменитую улыбку Кроуфорда с ямочками на щеках.
– Я ни на секунду в этом не сомневался.
Слегка запыхавшаяся Белла поднимается по ступенькам веранды, держа малышку на бедре. Впервые со времен приюта Эмми может оценить меня издалека, что, собственно, и делает.
У нее невероятно пытливый взгляд.
У нас гораздо больше общего, чем просто внешность и генетика. Сердце рвется на части от осознания: нас роднит привычка мгновенно сканировать окружающих на предмет опасности. Я протягиваю руки прежде, чем успеваю подумать – движение выходит таким же естественным, как вдох, – и Эмми тянется навстречу. Я подхватываю ее, и что-то внутри успокаивается, встает на свои места, когда дочь прижимается щекой к моему плечу и обвивает ручками.
– Первым делом – еда, – объявляет Белла, скрываясь за дверьми черного хода, а Бэмби семенит следом. Мы с Грейсоном встаем и плетемся на кухню. – А потом надо решить, кто будет сидеть с девочкой, пока ты на работе, – бросает она через плечо.
Лицо тут же каменеет, между бровями залегает глубокая складка.
– Я никому это не доверю.
Белла перестает рыться в кладовой и удивленно распахивает глаза.
– Мы могли бы обратиться в надежное агентство...
– Черта с два я позволю какому-то незнакомцу заботиться о моем ребенке, – собственная резкость заставляет опустить глаза на маленький сверточек на моих руках.
Наверное, пора перестать материться, да?
Грейсон переглядывается с Беллой, и я прямо чувствую: между ними идет целый мысленный диалог, в который меня не позвали.
– Плевать, насколько параноидально звучит, но я на это не пойду. Никогда не знаешь, кого нанимаешь, а Эмми и так настрадалась. Я не стану рисковать.
Только не после того, через что прошел сам.
– Все нормально, я бы, наверное, чувствовала то же самое, – успокаивает Белла. – Прости, что вообще предложила.
Теперь я чувствую себя полным мудаком из-за того, что сорвался.
Плечи опускаются. Я усаживаюсь на барный стул и отмахиваюсь от извинений.
– Нет, не извиняйся, просто я...
– Хочешь ее защитить, – с теплой улыбкой подсказывает девушка. – Тебе идет этот образ, Эшфорд.
Ничего не могу с собой поделать – щеки обжигает румянец, пока я бормочу слова благодарности.
– Заставляешь краснеть моего напарника, Огонек? – тянет Грейсон.
Белла закатывает глаза, в шутку отмахиваясь, когда тот сгребает ее в охапку.
Пока двое милуются и шепчутся, я машу свободной рукой в воздухе.
– Ау, мой мир только что перевернулся с ног на голову, а на руках ребенок. Если не собираетесь заделывать собственного, может, вернемся к насущному?
Грейсон прыскает Белле в шею, да и та фыркает от смеху. Друг не отпускает ее, прислоняясь к кухонному островку и увлекая девушку за собой.
– А как насчет моей мамы? Ей бы ты доверился?
– Конечно, доверил бы и свою жизнь, и жизнь Эмми. Но у нее работа, а у нас плавающий график. Я не хочу просить ее все бросить и переехать. Это нечестно.
Он хмурится.
– Черт, ты прав.
Белла толкает его локтем.
– Выбирай выражения. В доме теперь маленькие уши.
Грейсон морщится и беззвучно извиняется, шевеля губами.
– К этому придется привыкать.
– И не говори, – бурчу я, и тут Белла внезапно вскрикивает, хлопая в ладоши. Даже Эмми поднимает голову.
– А как же Лайла? – спрашивает она.
Я мгновенно выпрямляюсь.
– Лайла вернулась? – я сверлю Грейсона бешеным взглядом. – Почему не сказал, что она вернулась?
Он примирительно поднимает руку.
– Я не думал, что тебе это интересно.
– Ага, а небо голубое.
– При чем тут, на хрен, небо?
– Я думал, мы перечисляем охрененно очевидные вещи, – вздрогнув от собственного мата – снова, – я шепчу Эмми: – Когда захочешь заговорить, не используй это слово. Оно плохое.
По ту сторону столешницы Белла со смехом отстраняется от Грейсона и принимается за ужин, а тот таскается хвостиком, пытаясь хоть чем-то помочь.
– Я был бы счастлив, побудь Лайла нянькой, но разве она не нашла работу? И вообще, как там Берлин? Она так и не ответила ни на одно сообщение. С ней все в порядке?
Белла делает глубокий вдох, оборачивается и игнорирует Грейсона, изо всех сил старающегося не засмеяться.
– Во-первых, слишком много вопросов.
– Я никуда не тороплюсь.
Оперев руку о бедро, Белла начинает загибать пальцы.
– Лайла идеально подойдет на эту роль. Она обожает детей и хочет стать учительницей начальных классов. Во-вторых, Берлин пошел на пользу, даже более чем, но пусть она сама все расскажет. И да, она получила все сообщения.
Я морщусь.
– Тогда почему молчала?
– Потому что ты пытался флиртовать?
Глаза лезут на лоб, а Грейсон все-таки не выдерживает и запрокидывает голову в оглушительном хохоте.
– Ничего подобного!
– То есть ты не флиртовал? – выгибает бровь Белла.
– Флиртовал, – я закрываю Эмми ушки ладонями и яростно шепчу: – Но никакого секстинга.
Белла пожимает плечами и возвращается к плите.
– Она восстанавливала душевное равновесие. И, если честно, думала, что тебе скоро надоест сохнуть.
Я ловлю слишком пристальный взгляд Грейсона и заставляю себя фыркнуть.
– Я по ней несох .
– Когда пишешь каждый день, несмотря на игнор, создается именно такое впечатление.
Конечно я по ней сох. Белла что, с Лайлой не знакома?Сногсшибательная рыжеволосая бестия, острая на язык, с роскошными голубыми льдинками вместо глаз, которые закатывает по миллиону раз на дню, стоит мне появиться в поле зрения.
Да кто смог бы выкинуть ее из головы? Но судя по очередной безмолвной переглядке между Беллой и Грейсоном, я решаю придержать тот факт, что рыжая дьяволица сводит меня с ума уже больше года.
– Мы отвлеклись. Думаешь, она захочет на меня работать?
Грейсон целует Беллу в щеку, достает из холодильника воду и протягивает мне бутылку, усаживаясь на соседний стул. Он одаривает Эмми фирменной ослепительной улыбкой – они явно пересеклись взглядами. Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не засмеяться, когда малышка настороженно на него косится.
Она, может, и не говорит, но это не значит, что ничего не замечает.
Я наклоняюсь к дочке и шепчу:
– Он феерический придурок, но абсолютно безобидный.
Грейсон хлопает меня по плечу.
– Не учи плохим вещам, – затем поворачивается к Эмми и прижимает руку к груди. – Я не придурок, – он бросает на меня свирепый взгляд, – а вот твой папа – да. Потому что обзываться некрасиво.
– Настолько некрасиво, что только что обозвал меня в ответ? – самодовольно парирую я.
Белла хлопает в ладоши, привлекая внимание.
– Вы сейчас ведете себя как дети, хватит уже. Лайла безуспешно ищет работу. На данном этапе, скорее всего, согласится на что угодно.
Я закатываю глаза.
– Я не такой уж плохой вариант.
– Я этого и не говорила.
И все же Лайла ведет себя так, будто я разносчик чумы. Ни одна девушка настолько сильно от меня не шарахалась, и бесит это до скрежета зубов.
Ну естественно. Единственная девушка, с которой хочется чего-то большего, чем просто секс на одну ночь, на дух меня не переносит.
– Я ее позову.
Спина мгновенно выпрямляется.
– Прямо сейчас?
Белла пожимает плечами.
– А почему нет? Вместе поужинаем, – она указывает лопаткой на Эмми. – Заодно посмотришь, поладят ли они.
Я запускаю пальцы в волосы и замечаю, что ладони вдруг стали влажными от пота.
– Ладно, мне самому написать?
– Если хочешь, чтобы она все-таки пришла, советую доверить это мне.
Да плевать, кто напишет. Если эта огненная копна волос появится, я буду самым счастливым человеком на свете.
А заодно и самым нервным.
Глава 4 Лайла
Глава 4Лайла
Лайла:Дело дрянь, раз уж Мама Медведица Карсон пытается отобрать у меня телефон
Белла:По-прежнему глухо?
Лайла:Даже письма с отказом нет
Лайла:Меня еще никогда в жизни так откровенно не динамили
Судорожно вцепившись в обернутое вокруг тела полотенце, я неотрывно смотрю на аптечку, где бесконечными рядами выстроились оранжевые баночки с белыми крышками; в холодном свете люминесцентных ламп отчетливо видна каждая капля воды, лениво скользящая по коже.
Двенадцать лет.
Сотни визитов к врачам.
Тысячи уколов.
Бесконечные госпитализации.
Нескончаемые анализы.
Бесчисленные врачи, в замешательстве качающие головами, и несусветное их количество, твердящее, будто я все выдумала, или списывающее симптомы на обычную тревожность и ПМС.
Каждое проявление болезни тщательно фиксировалось, отслеживалось и заносилось в карту. Вся жизнь проходила под микроскопом: наука впервые оказалась бессильна.
А если ответы и находились, они лишь водили по замкнутому кругу.
Пока наконец я не услышала диагноз, принесший с собой одновременно и облегчение, и первобытный ужас.
Волчанка2 .
Неизлечимая.
Поставленный диагноз заставил устыдиться врачей, годами уверявших, будто я все придумала.
Каждый миг, когда тело меня подводило, каждый раз, когда приходилось пропускать важнейшие события – дни рождения друзей, собственные праздники, выпускной, танцы, свидания... Весь тот медицинский кошмар, через который прошла за последние двенадцать лет, в итоге свелся к одной единственной белой таблетке.
Белла не зря надеялась на Берлин и экспериментальную программу, куда меня приняли. Программа стала убежищем, спасением, путеводным маяком после стольких долгих и мрачных лет. Ведь впервые за все время экспериментальное лекарство действительнопомогает .
И речь идет не о тех препаратах, которые подавляют организм ради призрачного эффекта. Не о тех, что превращают тебя в полуживой овощ, напрочь лишают аппетита и влекут за собой огромный список побочных действий.
Я будто обрела новое тело – шанс на полноценную жизнь.
Еще одну попытку.
Все воспринимается иначе. Я почти физически ощущаю, как лекарство растекается по венам. Внутренние шрамы никуда не делись – сомневаюсь, что после стольких бед они вообще когда-нибудь исчезнут, – но внешне я выгляжу совершенно здоровой.
Впрочем, как и всегда. Никто никогда не догадывался, что я тяжело больна, пока очередное обострение не оказывалось настолько жестоким, что вес улетал вниз, точно брошенный якорь, а темные круги под глазами не становились похожи на настоящие фингалы.
Я наконец вырвалась на свободу из оков волчанки, из тех тисков, в которые болезнь зажала сердце, пытаясь досуха выжать... но теперь, вкусив свободы, я цепенею от ужаса.
Потому, что ни за что не хочу возвращаться назад.
Тревога, раздирающая тело при малейшем изменении, настолько сильна, что я, кажется, никогда не смогу подобрать правильных слов, чтобы ее описать. Стоит проснуться чуть более разбитой, чем обычно, как пульс мгновенно взлетает, а мысли пускаются вскачь. Если в теле то тут, то там начинает ломить, я сразу же звоню врачу и записываюсь на экстренный прием, ведь ремиссия наверняка закончилась и волчанка снова заявляет о себе.
Все молятся о твоем выздоровлении, но стоит поправиться, как рядом не оказывается ни души, способной удержать тебя на краю ментальной бездны, куда загоняет ужас.
Никто ведь не предупреждает: едва прочувствовав, что значит высыпаться и, осмелюсь сказать, быть здоровой, ты из-залюбого пустякового недомогания примешься судорожно гуглить, не началось ли обострение и не развивается ли какая-нибудь онкология.
Ведь за симптомами обязательно должно что-то крыться... верно? Ты просто обязана болеть, ведь подлинного здоровья не знала с самого рождения, и хорошее самочувствие кажется... странным, хоть и дарит чистейшую эйфорию.
Вот он, мой секрет.
Жуткая, тщательно оберегаемая тайна.
Я до смерти боюсь выздоровления, ведь оно означает, что в любой момент могу заболеть снова.
Каждый вечер ровно в полседьмого, где бы ни находилась, я с точностью до минуты принимаю лекарство. Задерживаю таблетку на языке – ведь если жизнь в непрерывной болезни чему-то и учит, то лишь умению глотать пилюли как заправский профи, – и беззвучно молюсь, чтобы они и дальше помогали.
Кладу таблетку на язык и в точности повторяю привычный ритуал.
Глоток.
Молитва.
Я ведь даже не верующая, но ничто так не заставляет внезапно обратить взор к небесам и умолять кого-то или что-то об исцелении, как балансирование на грани смерти.
Стерев с зеркала капли конденсата, я пристально вглядываюсь в собственное отражение: поворачиваю голову то так, то этак и, не обращая внимания на россыпь веснушек и мокрые волосы, упорно ищу первые признаки возвращения болезни.
Мой ежевечерний список.
Никаких мешков под глазами.
Никакой мертвенной бледности, если не считать привычного бледного цвета лица.
Никаких гормональных высыпаний.
Никакого выпадения волос.
Никакой ломкости ногтей.
Никаких отеков.
Никаких проблем с кровообращением.
По мере того как мысленно пробегаюсь по пунктам, давящее чувство в груди постепенно отпускает.
В самый первый день, когда лекарство наконец подействовало – когда после трех месяцев экспериментального лечения увеличили дозировку, – я приняла все за чистую случайность. Казалось, будто, открыв глаза и потягиваясь во все стороны без привычной боли и скованности, я все еще вижу сон. Даже резко села в постели, разглядывая собственное тело, точно в каком-нибудь фильме вроде «Чумовой пятницы», где героини меняются телами, но нет: я осталась собой.
Именно тогда начала судорожно цепляться за обретенное здоровье. Засыпая по ночам, принималась истово умолять судьбу, чтобы утро не принесло перемен и завтрашний день оказался точно таким же. Родители ведь не просто поставили собственную жизнь на паузу, проводя часы у моей постели и воюя с врачами, уверявшими, будто я все выдумываю, – они отдали до последнего цента все пенсионные накопления, движимые хрупкой надеждой и отчаянием, лишь бы отправить меня на экспериментальное лечение в Берлин.
Возвращаясь в старую детскую спальню, я как раз натягиваю спортивные брюки, когда на комоде вибрирует и вспыхивает экран телефона: звонит Белла. На аватаре красуется наш совместный снимок из «Тотти», где запечатлены с заспанными, покрасневшими глазами.
На лице сама собой расплывается улыбка, и я поспешно принимаю вызов.
– Ты хоть представляешь, какое это блаженство – созваниваться наконец-то в нормальное время?
В ответ на том конце провода раздается смешок.
– Твоя правда. Полуночные созвоны в три часа утра ощущались совсем иначе.
До сих пор ума не приложу, как отплатить ей за загубленный сон. В Берлине Белла из кожи вон лезла, лишь бы обеспечить мне полноценный ночной отдых ради чистоты эксперимента – чтобы я чутко фиксировала малейшие изменения, – а ради этого самой приходилось подрываться посреди ночи ради короткого разговора.
– Прости, Бел.
По одному ее тону становится ясно: она лишь отмахивается от переживаний.
– Извинения не принимаются, но ты вполне можешь загладить вину, – напевно протягивает она.
Да все что угодно.
– И что предлагаешь?
– Как насчет ужина? У нас с Грейсоном дома?
Улыбка упрямо расползается по лицу. Слышать подобное невероятно приятно: мало того что теперь я могу в любой момент сорваться и заглянуть к лучшей подруге, забыв о крошечном экране телефона, так еще и давние догадки подтвердились. Я ведь с самого начала видела, какая искра проскочила между ней и Грейсоном. Более идеальной пары, пожалуй, не доводилось встречать, если не считать родителей, но я раскусила их в ту же секунду, стоило увидеть вместе на благотворительном вечере.
– Ну еще бы! Честно говоря, я готова на что угодно, лишь бы отвлечься от гробовой тишины во входящих.
Я прекрасно понимала: найти работу окажется непросто. Опыта никакого, в колледж я так и не поступила, да и старшую школу окончила с грехом пополам. И дело вовсе не в отсутствии ума: едва ли получится преуспевать в учебе, когда пропускаешь занятия чаще, чем посещаешь, а туман в голове сгущается настолько, что забываешь, как пишется собственное имя. Сказать, что в тот момент я сгорала от стыда, – значит ничего не сказать.
Вот уже две недели как я вернулась и сразу же с места в карьер включилась в гонку. Еще за неделю до отъезда из Берлина я откликнулась более чем на тридцать четыре вакансии, но в Колорадо приземлилась под полное, оглушительное молчание работодателей.
– Так ничего и нет?
Со вздохом отзываюсь я в трубку:
– Ничего, – и, поспешно меняя тему, приободряюсь, поднимаясь с кровати, чтобы наконец переодеться во что-то приличнее спортивных брюк. – Впрочем, твоя потрясающая стряпня мигом заставит обо всем позабыть. Буду через двадцать минут!
Собираюсь я пулей, безумно желая поскорее выбраться из детской спальни.

Я мысленно перебираю другие возможные варианты работы, поскольку возвращение родительских сбережений остается главной задачей, и вдруг застываю как вкопанная на пороге дома Беллы и Грейсона.
Посреди холла стоит крошечный человечек и хлопает огромными карими глазами.
Прежде чем успеваю спохватиться, я озадаченно хмурюсь, разглядывая ее сверху вниз.
Так вот зачем Белла позвала меня в гости?Неужели они тайно усыновили ребенка, ничего не сказав?
Малышка сосет палец, а одежка на ней совсем крошечная, явно не по размеру. Господи, ну почему на девчушке вещи, которые ей безбожно малы?
Присев на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, я разглаживаю нахмуренные брови и улыбаюсь, замечая, как чутко девчушка ловит каждое мое движение.
– Привет! Я подруга Беллы. Меня зовут Лайла, – я продолжаю ласково улыбаться под ее пристальным взглядом. – А у тебя есть имя?
Она едва заметно, очень медленно качает головой.
Тихонько усмехнувшись, я переспрашиваю:
– То есть имени у тебя нет?
Малышка упорно продолжает качать головой.
Опешив от такого ответа, я решаю подыграть.
– Хочешь, мы его придумаем?
На щеках прорезаются очаровательные ямочки, когда девочка улыбается, так и не вытащив пальца изо рта.
Я с напускной серьезностью стучу пальцем по подбородку, усиленно изображая глубокие раздумья.
– Хм, как же тебя назвать? Может... принцесса Эдди?
Крошечный носик забавно морщится, и я тут же передразниваю ее, симулируя рвотный позыв.
– И то правда, для принцессы никуда не годится.
Бросив взгляд ей за спину, я улавливаю тихие голоса, доносящиеся, судя по всему, со двора. Похоже, в гости позвали не меня одну. Сильно сомневаюсь, что Белла могла взять ребенка из приюта, не предупредив: мы ведь делимся абсолютно всем. Приходится признать: бурная фантазия на этот раз явно оказалась перебором.
Снова взглянув на малышку, я задумчиво напеваю под нос, продолжая забавную игру.
– А как насчет принцессы Мии? – предлагаю я, вспомнив «Дневники принцессы».
Она качает головой, на сей раз куда более решительно, но улыбка по-прежнему сияет на лице.
– Королева Лилли?
Сквозь зажатый во рту палец прорывается смешок, и от очаровательного, тихого звука в груди вспыхивает огонек счастья. Клянусь, детский смех – самое прекрасное, что есть на свете.
Я тихо смеюсь вместе с ней.
– Тебе нравится быть королевой?
Малышка кивает с таким усердием, что приходится протянуть руку и осторожно придержать ее за локоть, лишь бы девочка не потеряла равновесие и не упала.
Напустив изысканный британский акцент, я интересуюсь:
– И как же зовут ваше величество, моя королева? – и в завершение церемонно наклоняю голову.
До меня доносится звонкий смех, и не успеваю опомниться, как крошечная ладошка ложится на ухо, и девочка шепчет:
– Э... Э-эмми-и.
Она сильно заикается, отчего робкий голосок звучит хрипло и прерывисто. По какой-то причине от этого звука щемит сердце. Должно быть, она жуткая скромница, раз так волнуется, называя собственное имя.
Отстранившись с широкой улыбкой, я картинно ахаю и прижимаю руку к груди.
– Какое потрясающе красивое имя, прекраснее в жизни не слышала!
Палец тут же возвращается в рот, но улыбка никуда не исчезает, пока я не протягиваю руку со словами:
– Проводишь меня к маме и папе?
Радостный огонек в ее глазах мгновенно гаснет, и я понимаю, что ляпнула лишнего. Быстро сориентировавшись, я заговорщически шепчу:
– А ты уже видела Бэмби? – при упоминании глухой собаки, которую лучшая подруга приютила в прошлом году, глаза девочки округляются. – И где же она? Пойдем поищем?
Я поднимаюсь, и Эмми согласно кивает, а затем, к моему удивлению, тянет ручки – насколько позволяет тесное платьице, – просясь вверх. Недолго думая, я бережно подхватываю ее; сердце сладко сжимается, а материнский инстинкт плачет от нежности, когда девочка доверчиво опускает щеку мне на плечо.
– Какая же ты милая, королева Эмми, – шепчу я, вызывая у нее тихий смешок.
Закусив изнутри щеку, чтобы не улыбаться во весь рот, словно Чеширский кот, я сворачиваю за угол и едва не теряю равновесие, заметив на веранде Кирана.
Дыхание перехватывает, и я застываю.
Замерев на пороге гостиной, пока все те кокетливые сообщения, что он присылал, жгут карман, я жадно впиваюсь в него глазами.
Киран – еще одна моя тайна.
Потребовалась вся сила воли, чтобы не ответить ни на одно сообщение. Сдерживаться помогал лишь регулярный сталкинг в соцсетях, напоминавший, какой он неисправимый бабник. Впрочем, данный факт ничуть не мешает восхищаться его привлекательностью: Киран – ходячее воплощение безупречной мужской красоты. Чего стоит одна лишь дерзкая улыбка, лукавые подмигивания и абсолютная уверенность, сочащаяся из каждой поры. А то, как его взгляд притягивает, словно стремясь навсегда запечатлеть тебя в памяти...
В нем притягивает абсолютно все.
Вот только привычной нагловатой уверенности что-то не видать. Кажется, я еще ни разу не видела его хмурым, а уж тем более сидящим, низко опустив голову и растерянно взъерошивая волосы. Рядом что-то тихо бормочет Грейсон.
Сердце замирает. Что-то стряслось?
Выйдя на террасу, я заявляю о своем присутствии.
– Королева Эмми – лучшая приветственная делегация из всех, что доводилось встречать.
Услышав мой голос, Киран резко поднимает голову. Взгляд падает на меня, в глазах словно вспыхивают искры, но тут же переносится на сидящую на руках малышку, и Киран рывком поднимается на ноги.
– Ты сказала «Эмми»?
Лицо мгновенно искажает тревога; у Беллы с Грейсоном застывает то же выражение.
– Ну да... Ее же зовут Эмми, верно?
Киран медленно кивает, челюсть буквально отвисает: он явно лишился дара речи.
Такое случилось впервые.
Кому, как не мне, знать: этот парень прислал больше пятисот семидесяти семи сообщений.
Первой отмирает Белла.
– Откуда ты знаешь ее имя?
Тут я уже не выдерживаю и усмехаюсь.
– Бросьте, ребят, не пугайте. Она сама сказала.
Киран резко втягивает воздух. Взгляд, которым одаряет нас с Эмми... его просто невозможно описать словами.
С трудом сглотнув, я поворачиваюсь к лучшей подруге.
– Может, кто-нибудь наконец объяснит, почему вы смотрите так, будто у меня крыша поехала? И раз уж на то пошло, – я понижаю голос, – чья она?
Грейсон делает шаг вперед и хлопает Кирана по плечу.
– Об этом ты должен сказать сам.
Проигнорировав загадочную реплику друга, Киран собирается с духом и спрашивает:
– Она разговаривала?
Нахмурившись, я крепче прижимаю малышку к груди, внезапно почувствовав себя загнанной в угол и готовой защищать наш разговор.
– Да.
Он качает головой.
– Она ни с кем не разговаривала... уже несколько недель.
Подавшись назад, я вытягиваю шею, пытаясь заглянуть Эмми в глаза, но та лишь сильнее утыкается носом в изгиб моего плеча.
– Хитрая королева, – шепчу я и прикусываю язык, слыша в ответ тихое хихиканье.
У Кирана глаза едва из орбит не вылезают.
Я пытаюсь глазами отыскать на террасе ее родителей, но тщетно.
– А где ее... – я осекаюсь, так и не произнеся слово «родители» после недавнего инцидента в коридоре.
Киран потирает затылок, обходит стол и проскальзывает мимо ошеломленной Беллы, а после направляется ко мне. Он протягивает руки, и не успеваю я глазом моргнуть, как Эмми перекатывается к нему в объятия, инстинктивно обнимая за шею, словно проделывали этот трюк уже не раз.
– Мы уложили ее поспать на диване. Должно быть, проснулась, когда ты пришла, – произносит Киран. Привычный игривый тон бесследно исчез, сменившись глухим, монотонным голосом.
Внутри все болезненно сжимается, а к горлу подкатывает тошнота, когда я перевожу взгляд с устроившейся на руках малышки на его лицо.
И тут до меня доходит.
Когда они оказываются рядом, невероятное сходство бросается в глаза.
Отступив на шаг, я потрясенно бормочу:
– О боже...
Киран ловит мой взгляд и не отпускает, словно затягивая в лазурную глубину глаз. В эту секунду он кажется таким беззащитным, потерянным и напуганным, будто одно неосторожное слово – и тут же сломается.
Нынешний Киран настолько не похож на того человека, с которым я познакомилась больше года назад, что перехватывает дыхание.
Не похож на прежнего весельчака, который вечно испытывал мое терпение и без умолку флиртовал.
Я хочу вернуть того парня, у которого в глазах горел живой огонек.
Судя по взгляду, произнести это вслух ему не под силу. Что ж, окажу услугу. Расправив плечи, я подбадривающе улыбаюсь.
– Она твоя?
Стоит сменить тон, как напряжение отпускает его плечи, из глаз исчезает настороженность, и Киран едва заметно кивает.
– История долгая...очень долгая.
Белла и Грейсон словно растворяются в воздухе, оставляя нас с Кираном наедине в собственном коконе, тишину которого нарушает мой шепот:
– Ты в порядке?
Не знаю, что именно толкает на этот вопрос: сострадание ли к человеку, который плечом к плечу со мной помогал лучшей подруге пережить горе; эмпатия ли от того, что сумел поддержать ее и Грейсона в те моменты, когда меня не оказалось рядом; или просто чистое сочувствие к чужой беде, ведь парень всегда умел рассмешить абсолютно любого.
