Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Призрачный шанс

Пролог

Киран: Спросил у Беллы, не обзавелась ли ты в Берлине новым номером

Киран: Представь, как сердце кровью облилось, когда та ответила «нет»... Выходит, ты преспокойно получаешь все сообщения и сознательно их игнорируешь

Киран: НО, если искать плюсы: по крайней мере, теперь не придется взламывать телефон Беллы и красть твой номер

Киран: Чего я, разумеется, делать и не собирался

Киран: Нарушение личных границ, все дела

Киран: К слову, как тебе Берлин?

Киран: Не обижают? Очень на это надеюсь. Если что не так – только дай знать, и я заряжу шайбой кому-нибудь между глаз

Киран: Если ты против рукоприкладства, могу устроить серьезную головомойку

Киран: Правда, чтобы я определился с методом, тебе все-таки придется ответить

Киран: Ну ладно, ладно...

Киран: Никакого насилия

Глава 1 Киран

Глава 1Киран

Брат от другой матери:Все в порядке?

Брат от другой матери:Андерсон в бешенстве из-за того, что ты свалил посреди тренировки

Брат от другой матери:Эшфорд?

Брат от другой матери:Ты начинаешь меня пугать, чувак. Перезвони

Щеки тяжело раздуваются – я изо всех сил заставляю ноги бежать. Мозг отчаянно вопит: быстрее, быстрее, быстрее.

Внезапно все вокруг расплывается. Приходится часто моргать, чтобы смахнуть пелену, но слезы безостановочно текут по лицу. Как бы усердно ни перебирал ногами, как бы высоко ни задирал колени, я недостаточно быстр.

Черная машина, в которой сидел миллион раз – с облупившейся краской, рваными поцарапанными сиденьями и дребезжащим мотором, – поднимает столб пыли и уносится прочь... без меня.

– Мам!

Я не узнаю собственный голос. Он совсем не похожна мой.

Звучит надломленно.

Крик начинает срываться и затихает вместе с машиной, скрывающейся за поворотом.

Я не замечаю выбоину. Очередной панический вопль вырывается из груди, когда кроссовки спотыкаются о неровность. Глаза расширяются от ужаса: мамина машина огибает деревья и полностью исчезает из виду ровно в ту секунду, когда я со всего размаху впечатываюсь в землю.

Стон боли срывается с губ – колени, щека и ладони скрежещут по гравию. Жар от содранной кожи сливается с огнем, полыхающим в груди и горле.

Я пытаюсь встать, но боль вырывает из меня визг. На этот раз другой. Так скулит раненый зверь в передаче о животных, когда в него вгрызается хищник.

Я приподнимаю голову. Губа дрожит, взгляд затуманен скопившимися слезами.

– Мам, пожалуйста! Я буду хорошим, о-обещаю!

Сердце сильно сжимается, замирает на мгновение, а затем начинает бешено колотиться. Накатывает новая волна паники, но уже по совершенно другой причине.

Дедушка умер от разрыва сердца. Неужели мое сердце вот-вот тоже разорвется?

Кое-как поднявшись на ноги, я игнорирую вспышки боли во всем теле, потому что они – ничто по сравнению с болью внутри. Может, я еще смогу ее догнать...

Я снова пытаюсь бежать, но ноги не слушаются.

Хныча, я падаю на колени иплачунавзрыд .

– Мам, пожалуйста.

Это из-за того, что я съел последний клубничный «Поп-тартс»1?Я не смог удержаться. Был так голоден, что живот сводило. Я ничего не ел несколько дней.

Она не выглядела злой, когда велела выйти и поискать щенка на обочине. Может, рассердилась, что я не смог его найти?Я правда очень старался; смотрел во все глаза, но нигде не увидел.

– Мам?– хриплю я.

Желудок скручивает от мерзкого чувства, рот наполняется слюной.

О нет.

Ненавижу, когда меня тошнит. Это пугает. Рвота идет через нос, и я не могу дышать.

Никто не поможет почувствовать себя лучше. Не то чтобы мама когда-нибудь это делала, но иногда, когда я болел, а ее не было дома, я ложился в ее кровать и обнимал подушку.

Здесь нет ее подушки.

У меня ничего нет.

От очередного спазма глаза лезут на лоб. Не успеваю даже отползти на обочину, как меня рвет. Я давлюсь и задыхаюсь, слезы градом катятся по щекам. Выходит совсем немного, ведь все, что было у меня в желудке, – это тот самый «Поп-тартс».

– П-пожалуйста, – икаю я, когда приступ прекращается, не зная, кого умоляю.

Я один. Паника, какой никогда раньше не испытывал – сильнее, чем в те дни, когда она бросала меня в квартире без еды и воды, сильнее страха больше никогда ее не увидеть, – парализует тело.

Сильнее, чем страх перед тем плохим дядей, который иногда к нам приходит.

В руках начинается покалывание, грудь вздымается так быстро, что я боюсь уснуть и никогда не проснуться. Черные точки, похожие на ночное небо, застилают обзор.

Она... бросила меня?Насовсем?

– Мам?– шепчу я сквозь всхлипы.

Мы где-то высоко в горах. Ехали несколько часов, прежде чем она заметила щенка. Мне нельзя гулять одному далеко от дома. Мамочка говорила, что с такими маленькими детьми случаются плохие вещи, когда они остаются одни.

Со мной случится что-то плохое?



– Мистер Эшфорд.

Ее голос бьет как хлыст, возвращая разум в реальность. Глухо хмыкнув, я даю себе секунду, чтобы стряхнуть оцепенение, которое всегда оставляет после себя воспоминание.

Хотя вэтом кабинете... я никогда не смогу почувствовать себя в безопасности.

Пытаясь проглотить застрявший в горле комок эмоций, я шумно вдыхаю. Ноздри раздуваются – первобытный крик рвется наружу.

Я ненавижу это место и ненавижуэти воспоминания.

Она тяжело вздыхает.

– Мистер Эшфорд.

Несмотря на явное раздражение, я не тороплюсь. Заставляю себя сделать глубокий вдох, прежде чем перевести взгляд на стареющую женщину по ту сторону деревянного стола. Женщину, которую с превеликим удовольствием стер бы в порошок.

Миссис Соммерфилд.

Или, скорее, Антихрист.

Демон.

Дьявол.

Сатана.

Впрочем, вряд ли сам дьявол может тягаться с этим чудовищем.

Миссис Соммерфилд – заведующая, как сама себя называет, этого адского детского приюта. За более чем тридцать пять лет она ни разу не поступила по-человечески ни с одним ребенком, переступившим порог заведения.

Уж я-то знаю.

Я думал, что больше никогда не увижу ее лица. Более того, дал себе клятву не подпускать ее к себе на пушечный выстрел. Не после всего, что здесь творилось.

Но судьба, похоже, меня просто ненавидит.

На скуле дергается желвак. Я изо всех сил подавляю желание обложить ее всеми матами, какие только существуют. Замечаю, как по ее лицу скользит нескрываемое раздражение: гнев, затаившийся в морщинках у глаз, нахмуренные брови, поджатые губы.

Да уж, она меня тоже прекрасно помнит.

– Слушаю, – почти выплевываю я.

Ладно, возможно, у нее лучше получается держать себя в руках.

Но гнев ничем не оправдан. Она – мерзкая старуха, которая ненавидит детей и явно ошиблась с профессией. Я же, напротив, пытаюсь обуздать ярость из-за того, что она так и не удосужилась меня защитить.

– Вы слышали?

Сделав судорожный вдох, чтобы тут же выдохнуть затхлый, спертый воздух кабинета, я произношу:

– Не могли бы вы повторить, – я до боли сжимаю кулаки на коленях и выдавливаю: – Пожалуйста.

Она приподнимает бровь.

– Я смотрю, вы наконец-то выучили хорошие манеры.

Я одариваю ее натянутой улыбкой.

– И на это ушло всего лишь... сколько там? Больше семидесяти порок?

Ее карие глазки-бусинки сужаются.

– В приюте не применяют подобных варварских методов воспитания.

– Моя спина готова с вами поспорить.

Она закатывает глаза.

– Все такой же дерзкий мальчишка...

– Мужчина. И вам лучше запомнить, заведующая, что я больше не тот перепуганный мальчик. Так что переходите к делу. Зачем вызвали? Я хочу поскорее уйти, пока не появилось желание позвонить куда следует.

Стоило сделать это еще много лет назад. В ту самую секунду, когда покинул дом.

Но, вопреки громким угрозам, тогда победил страх. Страх и стыд.

А еще осознание того, что приют закроют, а детей распихают по другим учреждениям. Я слышал истории и пострашнее. Я бы просто не вынес, если бы из-за моих действий невинные дети оказались в еще большем аду.

Но это не значит, что я сидел сложа руки.

Хотя, полагаю, дети предпочли бы, чтобы их спасли от тирании, а не получали анонимные пожертвования, благодаря которым всегда была еда и одежда.

Она берет со стола какие-то бумаги. Очки в красной оправе сползают на самый кончик носа, когда заведующая тягуче произносит:

– Две недели назад к нам поступил ребенок. Девочка по имени Эмми Каллаган, – она опускает листок и смотрит на меня поверх очков. – Вам знакомо это имя?

Я судорожно роюсь в памяти, перебирая варианты, но в голове пусто.

– Нет. А должно?

– Ну, учитывая, что она ваша дочь, было бы кстати.

Взрыв бомбы шокировал бы куда меньше. От этих слов меня словно прошибает током.

Время замирает. В кабинете становится зябко и тихо, и единственный звук – это пульсация крови в ушах. Кажется, я перестал дышать.

– М-моя дочь? – заикаюсь я. – У меня нет детей.

– О которых вы знали.

Сердце пропускает удар.

Нет.

Я всегда осторожен. Чертовски осторожен.

– Вы, должно быть, ошиблись. Я бы знал...

Она двигает по столу листок бумаги, обрывая меня на полуслове.

– Не ошиблась. В базе все еще хранится ваша ДНК с тех времен, как жили здесь. Как вы знаете, мы проверяем данные всех поступающих детей в надежде найти живых родственников. Представьте удивление, когда система забила тревогу, указав вас как отца.

Лишь наклонившись, чтобы взять документ, я замечаю, как сильно трясутся руки. Взгляд мечется по строчкам, но я успеваю прочесть только первый абзац. Буквы начинают расплываться, комната идет кругом. Листок выпадает из ослабевших пальцев.

Судя по мстительному блеску в глазах заведующей, она наслаждается моментом. Упивается каждой секундой моего шока.

Если бы мог соображать ясно, то попросил бы оставить меня на пару минут одного, чтобы переварить новость. Но я не могу, потому что... Господи Иисусе. Дочь. У меня естьребенок .

Как я мог не знать? Почему ее мать ничего не сказала?

И самый главный вопрос – какого хрена она здесь делает?

Эта мысль обрушивается на меня бетонной плитой.

Я резко поднимаю голову. Оскалив зубы, подаюсь вперед и с силой опираюсь ладонями о стол, вторгаясь в личное пространство старухи.

– Клянусь всем святым: если тронули хоть один волосок на голове этого ребенка, я сотру вас в порошок.

Ей хватает ума побледнеть и вжаться в кресло.

– Как уже сказала...

– Хватит нести херню, – цежу я сквозь зубы. – Вы ее били?

Она качает головой.

– Нет.

Я подавляю в себе жгучее желание перемахнуть через стол и придушить тварь, избивавшую меня до кровавых синяков так часто, что сбился со счету. Я напоминаю себе, что не хочу уподобляться ей, и физически заставляю себя опуститься обратно на стул. Медленно втягиваю воздух через нос.

– Вы сказали, она здесь две недели. Почему со мной не связались сразу?

– Результаты ДНК пришли только вчера.

В голове миллион вопросов, и каждый из них рвется наружу. В итоге побеждает один.

– Как она сюда попала?

Дьяволица потирает заднюю часть шеи, и от этого жеста я внутренне сжимаюсь, готовясь к худшему.

– Что случилось с ее матерью? – чеканю я.

Она откашливается.

– Наташу Каллаган нашли мертвой в постели. Передозировка.

Брови ползут на лоб от изумления.

Передозировка .

В жизни было немало женщин, но я бы никогда в здравом уме не связался с наркоманкой.

– Самоубийство?

– Героин.

Из легких словно выкачивают весь кислород, и я бессильно откидываюсь на спинку стула. Удивительно, но заведующая больше не злорадствует.

Мой язык действует сам по себе.

– Вы сказали, ее зовут Эмми?

Она коротко кивает.

Эмми .

Мою дочь зовут Эмми.

Она была там, с матерью?

Имела ли доступ к героину?

Как долго ее мать сидела на игле?

В каких условиях росла Эмми?

С трудом сглотнув, я приказываю себе собраться.Выуди из мымры всю нужную информацию.А сломаться и дать волю эмоциям сможешь потом, когда останешься один. Уж точно не стоит раскисать на глазах у этой садистки.

– Сколько лет Эмми?

Я совершенно не помню женщину по имени Наташа. Но, признаться, никогда и не старался запоминать имена тех, с кем спал. Чем больше между нами эмоциональная дистанция, тем лучше. Какой смысл запоминать имя, если правило «только на одну ночь» никто не отменял? Но я ведь не вел себя так, будто нельзя рассказать о беременности... верно?

– В феврале исполнилось три, – она поджимает губы. – Вы также должны знать, что у девочки, судя по всему, задержка речевого развития.

Я хмурюсь, на переносице залегает глубокая складка.

– В смысле?

– С тех пор как прибыла, она не произнесла ни слова.

Я отшатываюсь.

– Ни слова? Это последствия травмы? —ох, мать твою... – Только не говорите, что ее нашли в доме вместе с трупом матери.

– Эмми была там, да. Ее нашли в постели рядом с Наташей. Предположительно, пробыла одна около четырех дней, – она вздыхает и снимает очки. – Просто чудо, что девочка выжила. Как мне сообщили, все это время она питалась...

– Хлопьями, – заканчиваю я. Собственный голос кажется чужим.

Она удивленно склоняет голову.

– Верно... откуда вы знаете?

Я отмахиваюсь от вопроса.

– Просто догадался.

Черта с два буду откровенничать с этой ведьмой.

– Ну что ж. Вы намерены забрать ее или оставите на попечении? Если хотите отказаться от родительских прав, я могу подготовить документы в течение...

– Я ее забираю, – отрубаю я.

Ни за что на свете не позволю собственному ребенку пройти через тот ад, что пережил сам. Она почти в том же возрасте, в каком сюда привезли меня: мне было четыре, близилось пятилетие.

– Я подпишу все, что нужно, но забираю ее сегодня же. Она не останется ни на лишнюю минуту.

Заведующая равнодушно вздыхает.

– У нас не так уж и плохо, Киран.

– Утешайте себя этой мыслью, если так легче спать по ночам.

Она поднимается из-за стола – гораздо медленнее, чем в моих детских воспоминаниях. Отлично. Возможно, уже слишком стара, чтобы распускать руки.

– Я вышлю бумаги. Это стандартная процедура.

Я тоже встаю, недоуменно приподняв брови. Тело инстинктивно напрягается, когда она проходит мимо, и, судя по закатанным глазам, заведующая это замечает. Я иду следом.

– То есть я могу просто... забрать ее? Как-то это странно. Она ведь меня даже не знает.

– Вы ее отец, – бросает она через плечо, неспешно ковыляя по старому коридору.

Отец.

В голове вертятся тысячи колких ответов, но нет сил даже открыть рот. В этой ситуации нет ничего забавного.

Когда мы выходим на веранду заднего двора, солнечный свет на мгновение ослепляет меня. Дети гуляют, бегают и кричат. Это сбивает с толку. Они выглядят и звучат счастливыми, но я-то знаю по себе: у каждого в груди зияет огромная дыра. Каждый глубоко убежден, что по мере взросления шансы быть любимым и усыновленным тают на глазах.

Старуха останавливается. Дряблая рука слегка дрожит, когда она указывает пальцем.

– Вон она. В углу.

Время замирает окончательно. Но только не мое сердце. Оно начинает биться в два раза быстрее, пока взгляд медленно ползет в указанный угол двора.

– Эмми.

Имя срывается с губ само собой. Я смотрю на малышку, сидящую на корточках в саду, и не остается никаких сомнений: это моя дочь. Короткие каштановые волосики собраны в два хвостика, чтобы не лезли в лицо. Крошечные плечи вздрагивают.

Она плачет.

Ноги несут меня к ней сами.

Заведующая что-то кричит вслед, но из-за гула крови в ушах я не разбираю слов. В кои-то веки в голове ни единой мысли. Все отходит на задний план. Зрение сужается до одной точки – маленькой одинокой девочки.

Добежав, я падаю на колени. Большие, круглые карие глаза испуганно поднимаются.

Не знаю, чего я ждал. Узнавания? Глупо на это надеяться. Но сердце... оно так отчаянно бьется, потому что точнознает : это моя дочь.

– Эмми, – шепчу я.

От ее тихих всхлипов сердце дает трещину и разлетается на миллион осколков. Я открываю рот, но тут же его закрываю.

Что сказать? Как вообще объяснить все так, чтобы она поняла?

Ей всего три. Три года, а она только что потеряла весь мир.

Я останавливаюсь на фразе:

– Я знал твою маму.

Глаза малышки расширяются, но она молчит. Я заставляю себя продолжить:

– Честно говоря, я плохо понимаю, что делаю, – признаюсь я, – и не знаю, как правильно это сказать, но...

Слова застревают в горле. Эмми протягивает крошечную ручку и дотрагивается до моей щеки. Она хмурится и убирает ладошку. Пальчики мокрые.

Дыхание перехватывает.

Я плачу.

Быстро стерев слезы, чтобы не напугать ее, я начинаю говорить, не в силах остановить поток слов:

– Я... я твой п-папа.

И понятия не имею, что, черт возьми, теперь делать.

– Я заберу тебя домой. Сделаю все, чтобы он стал домом и для тебя, – обещаю я и, протянув к ней руку, мягко спрашиваю: – Ты согласна?

Я замираю, забыв, как дышать. Каждая мышца натянута до предела. Меньше всего хочется утаскивать ее силой, слушая крики. Но к моему величайшему потрясению, она внезапно бросается в объятия и обвивает шею ручонками. Цепляется так крепко, словно я – ее единственный спасательный круг.

Полагаю, так оно и есть.

Глава 2 Киран

Глава 2Киран

Киран:Ты мне нужен

Брат от другой матери:Я всегда рядом

Брат от другой матери:Чем помочь?

Киран:Могу к тебе заскочить?

Брат от другой матери:Здесь Белла, ты не против?

Киран:Да, ее помощь тоже не помешает

Брат от другой матери:Приезжай когда угодно

Эмми так и не разжимает рук, крепко обхватив мою шею.

Она отстранилась лишь раз: когда заведующая совершила самый великодушный поступок в своей жизни и снабдила меня детским автокреслом, ведь без него никуда. Ей всего три.

У меня трехлетняя дочь.

Мысли бешено крутятся в голове, и вряд ли когда-нибудь утихнут.

Пока лифт в жилом комплексе идет вверх, а на табло сменяются цифры, точно такой же лавиной нарастают вопросы. Их накопилось чертовски много.

Почему я совершенно не помню ее мать?

Почему она ничего не сказала?

Вдруг пыталась со мной связаться, но кто-то из менеджеров или пиарщиков воспринял ее слова за шутку?

Нужно кого-то уволить?

Сколько душевных травм успела получить малышка?

Что нужно ей купить?

Чем кормят трехлетних детей?

Спят ли они одни?

Нужен ли дневной сон?

А как же детский сад?Ходят они в какие-нибудь ясли?

Звуковой сигнал лифта заставляет резко открыть глаза.

Судорожно выдохнув, я прижимаю Эмми к груди, не смея ослабить объятий, пока она сама не отстранится. Выдергиваю из кармана ключи, вгоняю в скважину и распахиваю дверь. Громкий хлопок за спиной раздается ровно в тот момент, когда я резко замираю как вкопанный.

Дальше прихожей пройти не удается.

Куда ни брошу взгляд, всюду вижу лишь то, как пометил каждый уголок. Диван (точь-в-точь как у Грейсона, о чем тот вечно напоминает), стены, окна, кухня... Твою мать.

О спальне лучше и вовсе промолчать.

Я невольно морщусь: Эмми ни к чему нельзя прикасаться.

Настоящим домом тут и не пахнет.

Ни тепла, ни предметов искусства, ни фотографий, ни толковой мебели. Я ведь обещал Эммидом . И в подобном месте ей точно оставаться нельзя.

Глаза закрываются сами собой, а руки еще крепче прижимают Эмми к груди.

– Ты заслуживаешь лучшего, – хрипло шепчу я, после чего разворачиваюсь и ухожу, ни разу не обернувшись.



Называйте как угодно: совпадением, судьбой, волей вселенной или счастливой случайностью, но единственным доступным для немедленного заселения домом (стоило лишь выложить кругленькую сумму) оказался особняк прямо через дорогу от лучшего друга. Мимо него я проходил всякий раз, навещая приятеля; на него смотрел и думал, что такого никогда не иметь: зачем покупать столь огромную махину для одного человека? Зачем добровольно обрекать себя на щемящую тоску одиночества?

И вот теперь я стою посреди двухэтажного дома с четырьмя спальнями, отныне официальный сосед Грейсона Кроуфорда. Ключи в ладони кажутся невесомыми, точь-в-точь как ручка, которой всего тридцать четыре минуты назад я подмахнул бумаги на покупку этого самого особняка.

Пришлось выложить сумму куда круглее запрашиваемой цены, чтобы провернуть все настолько быстро, однако мысль о заселении в отель вместе с Эмми после всего, что та потеряла, после того как ее вырвали из родного дома, швырнули в приемную семью и заставили мотаться со мной, не давала покоя.

К тому же она до сих пор так и не разомкнула рук на моей шее, доверчиво уткнувшись головой в плечо.

Господи, вытянувшиеся лица риелторов, когда я заявился в офис и потребовал дом для немедленного заселения, представляли собой незабываемое зрелище. Обычным потрясением такое и близко не назовешь. Жаль, не хватило сообразительности запечатлеть этот момент на камеру. Всерьез меня восприняли лишь потому, что один из агентов оказался фанатом «Ледяных Ястребов» и прекрасно понимал: у меня найдутся деньги, чтобы подкрепить аппетиты.

Пожалуй, когда у тебя водятся деньги, нет ничего невозможного.

Аж тошно от подобной мысли, верно?

Присев на ступеньки в прихожей, ведущие в просторную гостиную, я оглядываюсь по сторонам и мысленно набрасываю список всего, что предстоит купить.

Диван. Плазму я заберу из бывшей квартиры, а вот журнальный столик придется покупать новый. И две кровати. К старому матрасу Эмми я и близко не подпущу. Эту рухлядь вообще давно пора сжечь.

Еще ей понадобятся игрушки. И одежда. Из вещей с собой жалкая горстка, да и те уже едва налезают.

Стульяна кухню. И, наверное, детский стульчик?Разве трехлетние дети еще сидят на стульчиках для кормления?

Господи, неужели придется прятать все бьющееся и ставить заглушки на розетки?Она ведь еще младенец?Нет, уже вовсю ходит. И чем, черт возьми, кормят таких карапузов?

Нужно подыскать психолога... и логопеда заодно. Или они идут в одном флаконе?На ее долю и без того выпало слишком много потрясений для столь нежного возраста.

В кармане жужжит телефон, обрывая поток мыслей и даря долгожданную секундную передышку.

Наверняка звонит Грейсон, хотя телефон обрывает не он один. Отметилась уже вся команда, каждому не терпится узнать, что стряслось. Даже тренер оставил голосовое сообщение: пообещал снять с меня скальп – сдержало лишь то, что прежде я никогда не сбегал посреди тренировки.

Ну и еще, судя по всему, выглядел я так, будто встретил призрака.

Впрочем, так оно и есть.

Призрак из собственного прошлого.

Номер приюта я помню наизусть. Когда во время перерыва заглянул в телефон и прослушал сообщение от заведующей, сердце подскочило к самому горлу и забилось как безумное. Мне уже двадцать восемь, но ее голос мгновенно превратил в прежнего, замершего от ужаса мальчишку: тело инстинктивно сжалось в ожидании неизбежного удара. Судя по бешеному стуку в груди и сковавшему легкие спазму, от полноценной панической атаки отделяли считаные секунды.

Глубоко выдохнув, я смотрю на шквал тревожных сообщений от Грейсона. Крепче прижав к себе Эмми, поднимаюсь со ступенек и, прежде чем развернуться, долго смотрю на пустой дом.

– Молчать нельзя, – шепчу я себе под нос.

Разумом я понимаю: перейти через дорогу – пара пустяков. И все же путь кажутся вечностью, шаги даются с трудом, движения выходят скованными. Даже пальцы словно немеют, пока я набираю код на калитке.

Я словно парю вне собственного тела: со стороны наблюдаю, как шагаю по длинной, обсаженной деревьями подъездной дорожке к дому Грейсона, и вижу обращенный на меня взгляд Эмми. Засунув большой палец в рот, она широко раскрытыми карими глазами впитывает все вокруг. Свободной ручонкой малышка теребит пряди моих отросших черных волос на затылке.

Часто поморгав, я возвращаюсь к реальности и внутренне собираюсь, готовясь к неизбежному разговору.

Стоит переступить порог, и происходящее обретет окончательную осязаемость. Начинается новая реальность.

Все, что я знал прежде, вот-вот изменится. Собственно, уже изменилось – в ту самую секунду, когда заведующая оставила голосовое сообщение с требованием немедленно приехать в приют из-за чрезвычайной ситуации.

Чувства внезапно захлестывают с головой, затягивая в бешеный водоворот. Я заношу руку, чтобы нажать на кнопку звонка, как вдруг ноги намертво прирастают к коврику у порога, отказываясь сделать хоть шаг вперед.

Теперь они точно поймут: стряслось что-то серьезное.

Я ведь никогда не звоню в дверь.

И когда дверь распахивается, являя нахмуренного Грейсона и округлившиеся глаза Беллы, я понимаю: маска невозмутимости разлетелась вдребезги. Взгляд Грейсона мечется между сидящей на руках Эмми и моим лицом.

Неужели на лице написан тот же дикий ужас и растерянность, что бушуют внутри?

– Ты что, ребенка украл? – ошарашенно спрашивает Грейсон.

Белла изумленно моргает.

– Господи, Киран, мы, конечно, во многом готовы помочь, но похищение детей выходит за всякие рамки, – она брезгливо морщится. – Пожалуйста, только не говори, что у тебя начался период увлечения матерями-одиночками. Они заслуживают большего, чем мимолетная интрижка.

Я приоткрываю рот, силясь хоть что-то сказать, но язык не слушается.

Хочется крикнуть, что она моя. Хочется заговорить, черт возьми, но впервые в жизни язык лежит во рту мертвым грузом, не позволяя выдавить ни слова. Вместо этого я перевожу на Грейсона отчаянный взгляд, безмолвно умоляя понять то, что не в силах произнести.

Он слегка склоняет голову набок, и лицо вдруг каменеет от осознания.

Отступив на шаг, я вижу, как Грейсона прошибает мощнейший разряд шока; он инстинктивно протягивает руку, ища опору в Белле.

– Не может быть... – едва слышно роняет он.

Белла с тревогой всматривается в лицо парня.

– Грейсон? Что случилось? Неужели... – ее голос обрывается, и я отчетливо вижу миг, когда до Беллы наконец доходит суть. Вскрикнув, она прижимает ладонь к губам и потрясенно переводит взгляд на Эмми.

Грейсон берет себя в руки – из последних сил – и едва слышно шепчет:

– Киран, чей ребенок?

Нависшее над нами напряжение настолько ощутимо, что даже Бэмби неслышно подкрадывается сзади, ступая с предельной осторожностью. Собака словно чувствует: то, что я сейчас произнесу, перевернет всю жизнь.

– Мой, – хриплю я.

И захлестнувшие чувства – первобытный ужас от мысли, что сломаю девчонке жизнь, щемящая тоска от всего, через что ей пришлось пройти, – бурным потоком устремляются к поверхности. Прежде чем успеваю опомниться или сдержаться при Эмми, из груди вырывается удушливое рыдание, и я, будто молю о помощи, хрипло шепчу фамилию лучшего друга:

– Кроуфорд.

Я кожей ощущаю: самообладание вот-вот треснет по швам. Случившееся за сегодня, вся сокрушительная тяжесть открывшейся правды рвутся наружу, и сдерживать натиск я больше не в силах.

На лице, должно быть, отпечаталось такое отчаяние, что Белла тут же делает шаг вперед и ласково касается Эмми.

– Привет, хорошая моя, хочешь посмотреть на собачку? Ты любишь собачек?

К глубочайшему изумлению и облегчению, Эмми отпускает меня и практически падает в объятия Беллы; я замечаю, что слезы стоят не только у меня в глазах. Маленький вздернутый носик малышки покраснел, глаза припухли, а темные круги под ними выглядят слишком пугающе для трехлетнего ребенка. Стоит Эмми скрыться за поворотом под тихое, убаюкивающее воркование Беллы и трусящую следом Бэмби, как я перевожу взгляд на Грейсона, падаю на колени и разражаюсь рыданиями.

Он тут же опускается на пол рядом и крепко прижимает меня к себе, пытаясь собрать осколки воедино.