Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

Глава 35 Киран

Глава 35Киран

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Кто слил фотку моей задницы в интернет?

Джонсон: Полагаю, одна из многочисленных фанаток

Ирвинг: Не-а, это сняли сегодня

Ирвинг: Джек Льюис, ты подозрительно притих

Льюис: Я в шоке, что вы могли заподозрить меня в таком гнусном преступлении

О’Коннор: Стопудово Льюис

Льюис: Лично оскорблен тем, что вы считаете меня лжецом

Киран: Я видел, как он фоткал, когда ты светил жопой

Брат от другой матери: А с какого хрена ты вообще всем ее показывал?

Ирвинг: Хэллоуин на носу

Брат от другой матери: И как, черт возьми, это связано?

Льюис: Он предлагал побыть луной для костюмов

Киран: Думаю, за такое дерьмовое предложение публичная демонстрация жопы в соцсетях вполне оправдана

Ирвинг: Я занимался благотворительностью!

Джонсон воет от смеха над фотографией, сделанной Льюисом, когда Ирвинг сверкал задницей в раздевалке, при этом ухмыляясь через плечо. Слава богу, Грейсону хватило ума остаться с Бэмби и Эмми снаружи.

Эмми сидит на руках, и я изо всех сил пытаюсь сдержать хохот, чтобы не уронить ее. Впрочем, не думаю, что она бы заметила тряску – малышка полностью поглощена Бэмби, крутящейся рядом.

О’Коннор проходит мимо, хихикая, и сует мне под нос телефон с мемом, который уже разлетелся по сети. Какая-то фанатка прифотошопила свое лицо к солнцу, из которого торчат руки, тянущиеся к «луне» Ирвинга на горизонте.

Не в силах сдержаться, я взрываюсь смехом, который эхом разносится по арене. Жду не дождусь, когда доберусь до телефона и почитаю комментарии.

Улыбка гаснет, когда двери распахиваются и входит тренер Андерсон.

– Какого черта? – бормочу я.

Ирвинг мгновенно трезвеет.

– Клянусь, тренер, я не хотел, чтобы задница оказалась в интернете. Это Льюис виноват!

Тренер Андерсон, который в кои-то веки шел на удивление бодрым шагом, резко тормозит. Он морщится и переводит суровый взгляд на Грейсона.

– Я вообще хочу знать, о чем щебечут эти Труляля и Траляля?

– Не хотите, сэр.

Тренер потирает переносицу и делает глубокий вдох, пока Ирвинг испуганно бормочет:

– У нас проблемы?

Грейсон закатывает глаза.

– Нет, я же сказал, сегодня мужской вечер.

Покачав головой, тренер разворачивается на каблуках, скрывается в коридоре и тут же возвращается с чем-то черно-белым в руках. Цвета «Ледяных Ястребов».

Мы с Эмми наблюдаем, как он разворачивает ткань, и оказывается, что это джерси. На его лице расцветает широкая, искренняя улыбка. Детская хоккейная форма с напечатанным номером 47 и фамилией на спине.

Мини-Эшфорд.

Сердце взмывает в небеса.

Я стискиваю челюсти, чтобы ни один из ублюдков не заметил, как готов расплакаться. Натянув дрожащую улыбку, я хлопаю тренера по плечу и хрипло выдавливаю:

– Спасибо, тренер.

Он сгребает нас с Эмми в охапку, затем отстраняется и протягивает джерси.

– Добро пожаловать в семью, маленькая Эшфорд.

Кажется, она не до конца понимает, что происходит.

Эмми оглядывается по сторонам. Замечает Грейсона, снимающего все на телефон с блестящими от слез глазами. Оглянувшись через плечо, я вижу, что парни смотрят на нас со смесью благоговения и гордости. Прочистив горло, я поворачиваюсь к тренеру, расслабляю челюсть, позволяя влаге скопиться в глазах, и снова хриплю:

– Спасибо.

Малышка медленно тянется вперед – сначала нерешительно, но в конце концов обхватывает футболку ручками и прижимает к груди, словно обнимая.

Должно быть, у меня галлюцинации. Потому что глаза тренера тоже подозрительно начинают блестеть.

Откашлявшись, он хлопает в ладоши.

– Ну что, парни, будем учить мини-Эшфорд кататься на коньках или как?

Парни за моей спиной взрываются радостными воплями. Эмми тоже начинает хлопать в ладоши, заразившись невероятной энергией.



Час спустя я стою, прислонившись к бортику, и выполняю функцию няньки для Бэмби: мы не можем рисковать, чтобы собака поскользнулась на льду и что-нибудь себе повредила. А тем временем команда – моя семья – учит Эмми кататься.

Ирвинг едет спиной вперед, низко пригнувшись, и подбадривает Эмми, пока та держится за детские тренировочные салазки, заказанные тренером. Она визжит с таким восторгом, что у меня от улыбки сводит скулы.

– У нее врожденный талант, – говорит Грейсон, откатываясь от группы. Он перегибается через бортик, чтобы погладить Бэмби, которая уже несколько раз пыталась прошмыгнуть на лед.

Фыркнув, я указываю на дочь; грудь распирает от гордости.

– Глазом моргнуть не успеем, как станет профи.

Мой лучший друг встает рядом, осторожно следя за тем, чтобы лезвия коньков не задели собаку.

Между нами повисает уютная тишина. Оба наблюдаем за тем, как команда поддерживает Эмми. Черт, да даже тренер вышел на лед и снимает видео на телефон, как гордый дедушка.

В детстве я о таком даже мечтать не смел, и то, что могу видеть, как моя маленькая девочка это проживает, много значит.

– Понятно, что для танго нужны двое, но, чувак, она же просто вылитый ты.

– Думаешь?

– Даже складочка между бровями такая же.

Тихо посмеиваясь, я присматриваюсь повнимательнее и замечаю:

– Будь я проклят, и правда.

Частный детектив не накопал почти ничего, кроме пары заброшенных аккаунтов в соцсетях, где не было ни единого поста. Я понимал, что шансов мало: просить найти желаемую информацию – это как искать иголку в стоге сена. Мать Эмми, какой бы ужасной она ни была, никогда не писала о нашей ночи в интернете. Впервые в жизни я надеялся, что из всех тех девушек , которые вываливали подробности моей личной жизни в сеть, она окажется одной из них. Потому что тогда это, возможно, пробудило бы хоть что-то в глубинах памяти.

Что меня действительно ставит в тупик – так это почему она ни разу не связалась.

Как наркоманке не пришло в голову обратиться к обеспеченному отцу ребенка и потребовать денег? Но так всегда и бывает, верно? Ты отчаянно ищешь ответы, но сколько бы ни бился, ты их никогда не получишь, потому что единственный человек, который мог бы их дать, уже мертв.

Не думаю, что когда-нибудь смогу смириться с тем, что не помню мать Эмми. Что она была зачата в тот период моей жизни, когда в голове было настолько мрачно, что стало абсолютно плевать, что я делаю со своим телом. Но, видимо, поговорка не врет: свет всегда пробивается сквозь тьму. Ведь теперь у меня есть Эмми – свет жизни и воплощение надежды.

Тряхнув головой, я отгоняю эти мысли. Отгоняю разочарование, которое испытал, когда детектив позвонил и сказал, что все, что у него есть, – это пара детских фотографий матери Эмми, Наташи.

По крайней мере, подтвердилось одно: все правы, Эмми – моя точная копия.

Интересно, какую жизнь вела Наташа, раз даже первоклассный детектив не смог отследить ни ее прошлое, ни найти свежие фотографии?

Вырвавшись из плена мрачных мыслей, я сосредотачиваюсь на настоящем. На своей дочери. На прекрасной девочке, которая появилась из чего-то мимолетного и темного.

Краем глаза я замечаю, что Грейсон пристально на меня смотрит.

– Нравится, Ромео?

– Да, вообще-то.

– Только Белле не говори, это разобьет ей сердце, – он в шутку толкает меня, и я смеюсь.

– Заткнись, Эшфорд. Я просто хочу сказать... – он осекается; серьезность тона заставляет меня повернуться. – Ты вырос. В тот день, когда рассказал про Эмми, я знал, что все изменится, но... ты словно стал тем, кем всегда должен был быть. Никогда не видел, чтобы кто-то так органично вживался в роль родителя. Белла тоже заговорила о ребенке, потому что со стороны кажется, будто тебе это вообще ничего не стоит.

– Поверь, стоит, и еще как.

– В этом я даже не сомневаюсь, – он прижимает ладонь к груди. – Но, положа руку на сердце, Киран: эта малышка – самая счастливая девочка в мире, потому что у нее такой отец. На прошлой неделе даже папа отметил, насколько тебе идет отцовство.

На его лице не читается ничего, кроме абсолютной искренности, но я все равно спрашиваю:

– Ты правда так считаешь?

Он горячо кивает.

– Ты рожден быть отцом.

– Думаешь, я хорошо справляюсь?

– Киран, ты дашь фору большинству отцов. Справляешься более чем хорошо.

Я не могу сдержать вздоха облегчения: накопившееся напряжение, о котором даже не подозревал, внезапно отпускает.

– Я думаю только о том, что хочу дать ей то детство, которого у самого никогда не было.

Он дарит мне легкую, грустную улыбку.

– Ты даешь ей это и даже больше, друг. Поверь, Эмми счастлива, – он кивает в сторону льда. – Каждый раз, улыбаясь, она ищет тебя взглядом. Ты заново собираешь девочку по кусочкам после того, как мать ее разрушила.

Грейсон забирает поводок Бэмби у меня из рук.

– Иди, побудь с ней. Она постоянно оглядывается, стоит только улыбнуться; ей нужно, чтобы ты был рядом. Ей нужен папа.

Оттолкнувшись от бортика на внезапно ослабевших ногах, я хлопаю лучшего друга по плечу, обнажая перед ним душу.

– Меня бы здесь не было, если бы не ты. И ее тоже не было... так что спасибо.

Уже во второй раз за сегодняшний вечер я ошарашиваю кого-то признанием.

Прежде чем Грейсон успевает задать хоть один вопрос о том периоде моей жизни, прежде чем буду вынужден вложить кровоточащее сердце в его ладони и признаться, что тот оттаскивал меня от края пропасти чаще, чем могу сосчитать, – я выхожу на лед и качусь вперед.

Потому что я никогда не рассказывал ему о тех ночах, когда лежал без сна, раздумывая о том, чтобы покончить со всем этим, и лишь его имя, высветившееся на экране телефона, или лицо, всплывшее в памяти за секунду до непоправимого, останавливали.

Эмми, возможно, и вернула меня к жизни, возможно, показала ту роль, которую я всегда должен был сыграть, но именно Грейсон наполнил мою жизнь смыслом, когда в некоторые дни хотелось лишь одного – умереть.

Глава 36 Лайла

Глава 36Лайла

Киран: Прикрепленное фото Эмми

Киран: Пропущенный видеозвонок

Киран: Земля вызывает Лайлу!

Киран: Эмми хочет показать парные костюмы, которые для вас выбрала

Веки кажутся налитыми свинцом, когда чьи-то нежные руки обхватывают меня за плечи и осторожно трясут, заставляя проснуться. Во рту пересохло так, словно туда набили ваты.

– Лайла, милая.

– Мам?

Она вздыхает, опускаясь рядом на кровать.

– Господи, Лайла, я уж думала, ты умерла.

Я с трудом принимаю сидячее положение; мысли спросонья путаются, и далеко не сразу до меня доходит, что руки ноют от боли.

– Который час?

– Одиннадцать, – я поднимаю глаза на маму, на лице которой отчетливо читается тревога. – Лайла, ты проспала все будильники.

От этих слов я мгновенно распахиваю глаза.

– Я... что?

В прошлый раз, когда я точно так же проспала все будильники, обострение волчанки достигло пика. Подобного не случалось с самого отъезда в Берлин – с тех пор, как экспериментальные препараты сотворили настоящее чудо с моей иммунной системой.

Она протягивает руку, трогая мои щеки.

– Милая, да ты вся горишь. У тебя жар.

В этот момент в комнату заходит папа – его уши, точно сверхзвуковой радар, мгновенно улавливают любые тревожные звоночки, связанные со здоровьем.

– Что случилось?

Мама не дает мне и рта раскрыть. Она резко оборачивается, и в голосе отчетливо звучит паника.

– Лайла проспала все будильники, и у нее жар.

Он хмурится.

– Ты поздно легла?

В голове по-прежнему стоит сонный туман, однако остатков сознания хватает, чтобы понять: я слишком долго пытаюсь вспомнить, где находилась прошлым вечером. Обрывки воспоминаний возвращаются один за другим. Куриный суп-лапша. Киран и его затяжные прикосновения. Белла и «Дневники вампира».

Хочется сказать родителям, будто я проспала просто потому, что вела себя как самый обычный взрослый человек: зажигала где-то до самого утра или смотрела матч Кирана, после которого мы отправились праздновать победу. Наврать, что мы с Синди и Беллой заглянули в «Тотти» и засиделись допоздна... но на самом деле все совсем не так.

– Нет, мы легли рано, – хрипло шепчу я. – Я уснула перед телевизором вместе с Беллой.

Папа делает неверный шаг, протягивая руку, и ободряюще сжимает мамино плечо. В ее глазах вспыхивает леденящий страх, который не проходит, сколько бы ни пыталась зажмуриться и прогнать его.

Она порывисто встает.

– Я сейчас же позвоню лечащему врачу и запишу тебя на прием.

– Нет! Со мной все в порядке, просто гуляла в парке под дождем вместе с Эмми, так что это наверняка обычная простуда, – я резко выбрасываю руку вперед, останавливая ее, а затем перевожу взгляд с искаженного страхом маминого лица на полное тревоги папино и спрашиваю робко, с такой отчаянной надеждой на утешение, что слова звучат почти как мольба: – Ведь я могу подхватить самую обычную простуду... правда?

Папа еще раз сжимает мамино плечо, и едва слышный шепот вонзается в самое сердце острым кинжалом.

– Звони врачу.



Час спустя в спальню неожиданно заглядывает Белла, заставляя меня вздрогнуть. Выронив из рук книгу, я сажусь в постели, чувствуя себя куда бодрее, чем утром.

– Привет! Ты что... – слова застревают в горле.

Белла примирительно поднимает руки.

– Только не злись. Она очень сильно за тебя испугалась.

Заложив страницу, я кладу книгу на прикроватную тумбочку и похлопываю по матрасу рядом с собой.

– Маме не следовало тебя тревожить.

Тихонько прикрыв дверь, Белла сбрасывает туфли и усаживается на кровать.

– Ты ведь обещала, что я первой узнаю, если что-то случится.

Я растерянно моргаю и прикусываю губу.

– Сейчас полегче, чем сразу после пробуждения, но...

– Но...? – подталкивает Белла.

Подняв голову, я наконец озвучиваю то, что побоялась высказать родителям и о чем до смерти боюсь говорить лечащему врачу: даже любимая книга не помогла отвлечься от гнетущего чувства и покалывания в груди.

– Все как-то иначе. Утром я сразу поняла: что-то... не так.

Белла хмурится.

– Опять обострение?

– Еще более странно. Хоть с тех пор и прошло много времени, свои ощущения-то я помню.

– Ты не могла пропустить прием таблеток?

– Господи, нет, я бы ни за что не забыла. Пью строго по часам каждый божий день, – из коридора доносится мамино шмыганье носом. Со вздохом я поворачиваюсь к подруге. – Сходишь со мной к врачу? Знаю, мама тоже рвется, но мы только накрутим друг друга до истерики.

Я и так уже на грани того, чтобы рвать на себе волосы. Мысли бешено мчатся по кругу, а тело реагирует так, словно по лесу гонится медведь.

Паника – мое второе имя в эти минуты.

Белла кивает.

– Разумеется, все что угодно. Кроме одного, – она предостерегающе поднимает указательный палец. – Я говорить не стану. Разбивать материнское сердце будешь собственными руками.

– «Разбивать» звучит чересчур драматично.

Белла одаривает меня тяжелым, бесстрастным взглядом.

Вздохнув, я откидываюсь на подушки.

– Ладно, поговорю с ней вечером. Но, Бел?

– М-м?

– Не говори Кирану.

Она хмурится.

– Почему ему нельзя знать?

Ну как объяснить лучшей подруге, которая годами меня поддерживала, что, несмотря на всю ее любовь и привычку к болезни, она и сама порой смотрит на меня с жалостью?

Киран никогда так не смотрел.

В его глазах я самая сексуальная девушка на свете; кажется, будто в руках ключ от его сердца, будто ради меня Киран готов свернуть горы. Не хочется, чтобы исчезли эти самоуверенные ухмылки, поддразнивания и полные флирта взгляды.

Ведь если они исчезнут, я вновь почувствую себя просто-напросто больной девчонкой.

Хочется остаться в его памяти прежней. Только облечь подобные чувства в слова не получается, и вместо этого я отделываюсь банальным:

– Не хочу, чтобы он посчитал меня неспособной позаботиться об Эмми. Уверена, за выходные я хорошенько отдохну и приду в норму. К тому же результатов анализов придется ждать неделю-другую, так что определенность наступит нескоро.

Белла понимающе кивает, будто мои слова звучат абсолютно логично. Наверное, так оно и есть, но некогда об этом думать: я чересчур охвачена облегчением от того, что подруга поверила объяснениям и перевела тему.

– Когда прием?

– Мама умолила принять меня сегодня же, во второй половине дня.

– В субботу?

– В три часа.

Белла присвистывает.

– Ни разу не слышала, чтобы узкий специалист соглашался на прием в выходной, – заметив мой испуганный взгляд, она торопливо добавляет: – Все образуется, Лай, вот увидишь.

– А если нет? – тихонько спрашиваю я.

– Значит, я буду рядом. На каждом шагу.

Глава 37 Киран

Глава 37Киран

Киран: Во сколько приедешь?

Моя будущая жена: В половине девятого

Моя будущая жена: Как и в любой другой понедельник

Моя будущая жена: А что...?

Моя будущая жена: Стоит начинать бояться? Почему-то кажется, что да

Киран: Просто проверяю, как там дела у лучшей няни в мире

Киран: Сама понимаешь, выполняю долг босса

Моя будущая жена: Ты терпеть не можешь, что приходишься мне боссом

Киран: Ничего подобного

Моя будущая жена: Ты сказал это слово в слово

Киран: До того, как ты перестала быть против флирта с боссом ;)

Киран: Теперь, когда могу сделать тебе куни и оставаться начальником – я просто обожаю этот титул

Киран: В нем есть что-то порочное, прямо как в твоих книжках

Моя будущая жена: Я удаляю переписку

Киран: Да ладно тебе, солнышко

Киран: Мы оба знаем, как тебе нравится, когда я говорю пошлости

Я нервничаю.

Больше чем нервничаю.

Нет, в словаре просто не найти подходящего слова, чтобы описать, как сердце бьется о ребра, вопя, что я кретин и зашел слишком далеко.

Вытирая потные ладони о задние карманы джинсов, я в миллионный раз выглядываю в окно второго этажа, чтобы проверить, не появилась ли машина Лайлы на подъездной дорожке.

– Лай? – подает голос стоящая рядом Эмми.

Ее милый голосок и прозвище, подхваченное от Беллы, заставляют бешено колотящееся сердце на секунду замереть, а затем оно с новыми силами возобновляет попытки пробить грудную клетку и вырваться наружу.

Я киваю, вгрызаясь зубами в ноготь большого пальца, и тут же отдергиваю руку.

– Да! Лай уже едет, малышка.

Она кивает в ответ настолько серьезно, словно я отдал самый важный приказ в ее жизни. Бежит в спальню, из которой открывается лучший вид на дорогу, хватает плюшевого ретривера и забирается с ногами на кресло-качалку – то самое, в котором спал первые три недели после ее появления. Эмми не отрывает взгляда от окна, хотя я более чем уверен: с ее роста видно только небо.

Губы дрогают в улыбке.

– Знаешь же, что ты мой лучший друг, да? – наклонившись, я целую ее в лоб, впитывая тепло улыбки. – Только дяде Грейсону не говори. Его удар хватит.

Эмми хихикает, словно я только что выдал лучшую шутку века, хотя сильно сомневаюсь, что она вообще понимает смысл сказанной фразы.

Я сажусь рядом с ней и жду. И только когда машина Лайлы въезжает на подъездную дорожку, шумно выдыхаю, осознав, что все это время задерживал дыхание. И, естественно, Эмми этого не замечает, потому что в лучшем случае ей видны только верхушки деревьев.

Фыркнув, я подхватываю дочь на руки и сажаю к себе на колени, указывая пальцем:

– Вот и Лайла.

Эмми радостно ахает.

– Лай!

Она начинает ерзать, требуя отпустить ее. И стоит только маленьким ножкам коснуться ковра, как Эмми срывается с места и мчится по коридору встречать няню, в которую влюбилась по уши.

Это прозвище для Лайлы она начала использовать только на выходных. Я тогда просто остолбенел. Да и Лайла, казалось, расплачется.

Я слышу детские визги и смех, пока сам иду по коридору. Когда взгляд падает на дверь комнаты, из-за которой и нахожусь в мандраже, паника вспыхивает в груди с такой силой, что я едва не падаю на колени.

Господи Иисусе.

Заставив себя сделать глубокий вдох, я выхожу к лестнице. Эмми сидит у Лайлы на руках, и да, по щекам девушки катятся слезы.

Она поднимает те самые льдисто-голубые глаза, которые преследуют меня во снах, и шепчет:

– Ты слышал?

Я улыбаюсь им – двум моим самым любимым девочкам на свете.

– Она повторяла это все выходные.

Лайла ахает.

– И ты не сказал?!

– Зачем портить момент? – я пожимаю плечами. – Вживую гораздо ценнее.

– Ты прав, это лучший сюрприз, – Лайла прижимает Эмми к себе еще крепче, пока та не начинает кряхтеть.

– Только не раздави, – тяну я.

– Она просто до невозможности милая.

Эмми тычет пальчиком куда-то наверх, и во взгляде Лайлы вспыхивает подозрение. Она поворачивается ко мне и упирает руку в бок.

– Ну-ка, рассказывай, чем вы занимались на выходных и почему ты не спускаешься?

Мои губы подрагивают.

– Очень дерзко с твоей стороны так разговаривать со своим боссом.

Лайла закатывает глаза настолько сильно, что я боюсь, как бы они не остались в таком положении.

– Говорит человек, отправляющий мне пошлые сообщения.

Я пожимаю плечами.

– Просто применяю на практике книгу, которую ты прислала.

Ее щеки вспыхивают пунцовым, почти сливаясь с цветом волос. Я не могу сдержать улыбку.

– Пожалуйста... только не паникуй, ладно?

Ее спина мгновенно выпрямляется.

– Ну вот, теперь я точно начну паниковать, – она поднимается по лестнице, оценивающе оглядывая меня. – Что ты натворил?

Покачнувшись на пятках, я снимаю бейсболку – талисман на удачу, который решил сегодня надеть, – запускаю пальцы в волосы и натягиваю ее обратно, козырьком назад. Лайла останавливается прямо передо мной и вздыхает.

Я ухмыляюсь.

– Уже разочарована?

– Нет, – она отмахивается. – Ты и эта дурацкая бейсболка, – бормочет Лайла себе под нос.

– Бейсболка?

Она снова вздыхает – на этот раз долго и протяжно – и делает шаг назад.

Взгляд мечется по ее лицу, заглядывая в глаза, и тут я замечаю едва уловимый жар, искрящийся в ледяной синеве. Если бы не нервничал из-за того, что Лайла вот-вот оторвет мне голову за самодеятельность, я бы ни за что не упустил этот момент. А Эмми, всегда все подмечающая, переводит взгляд с меня на Лайлу и обратно, начиная терять терпение.

Широким жестом я указываю вперед.

– Прошу.

Аромат окутывает меня, когда она проходит мимо, и я, как последний извращенец, глубоко втягиваю воздух, наслаждаясь запахом, который принадлежит толькоей . Это как концентрат счастья во флаконе, лучистая радость, которая мгновенно разбегается по венам.

Все в этой девушке – сплошное солнце.

Она – маяк. Тот самый, что озаряет мою жизнь.

– Куда идти?

– Стой. Здесь.

Черт, у меня что, дрогнул голос?

Судя по тому, как резко Лайла поворачивает голову – да, так и есть.

Возьми себя в руки.

Откашлявшись, я слегка мотаю головой и встаю перед дверью пустующей спальни – точнее, пустовавшей до недавнего времени. Не понимая, что сказать или сделать, просто бормочу:

– Да пошло оно все.

Я поворачиваю ручку, затаив дыхание, толкаю дверь и отступаю в сторону.

На этих выходных я окончательно и бесповоротно сошел с ума. Построил своей няне – девушке, о которой не мог перестать думать почти два года – личную библиотеку. Прямо у себя в доме.

В ту самую секунду, когда увидел, как загорелись ее глаза при виде книжной полки, которую сколотил для Эмми, я понял, что должен сделать то же самое и для нее, лишь бы снова увидеть этот блеск.

По комнате эхом разносится потрясенный вздох Лайлы.

Эмми соскальзывает с рук, и Лайла отпускает ее, даже не заметив. Девочка забегает внутрь и запрыгивает на огромное круглое белое кресло для чтения. Хватило одного запроса в поисковик, чтобы найти самое популярное среди книголюбов, и нажатия, чтобы его заказать.

Руки Лайлы медленно поднимаются и прикрывают приоткрытый в шоке рот. Она не произносит ни слова, и паника начинает пускать корни в груди. Даже не понимая как, я начинаю делать то, чего не совершал никогда в жизни – уверен, такого вообще никогда не случалось. Но Лайла заставляет меня переживать слишком многое «впервые».

Я начинаю нервно тараторить.

– Слушай, прежде чем начнешь на меня орать и ругаться, что это уже перебор, – я так не считаю. Эмми тебя обожает и очень хочет быть похожей. Так что даже если ты развернешься, скажешь, что ненавидишь меня, и захочешь уволиться, комната все равно не пропадет даром. Но Эмми была настолько счастлива помогать это строить, что оно все равно того стоило. А если посмотришь на нижнюю полку дальнего стеллажа слева, то найдешь там рисунки, которые она тайком спрятала, пока я отвернулся.

Лайла поворачивается ко мне, и я вдруг всерьез пугаюсь, что ее глаза так и останутся расширенными от шока.

Стянув бейсболку, я готов рвать на себе волосы от отчаяния, потому что Лайла продолжает стоять и пялиться на меня. С судорожным выдохом я делаю шаг в комнату.

– Ничего страшного, если тебе не нравится, – шепчу я, не в силах скрыть мандраж. – Я не обижусь, – будет ли больно до чертиков? Безусловно. – Но было весело. Мне нравится собирать что-то посложнее Лего, а теперь у вас с Эмми есть комната, где сможете вместе читать. Я видел, что дома книги уже просто некуда ставить, и подумал, что ты могла бы...

– Ты был в моей комнате? – пищит она.

Тело каменеет. Я стою к Лайле спиной, чтобы та не видела, как я мысленно крою себя матом за тупость.

Резко развернувшись, я виновато пожимаю плечами.

– Ну да... извини. Я заезжал... – я пытаюсь соврать, но под взглядом, в котором смешались благоговение и шок, понимаю, что не могу. Я и в лучшие дни врать не умею, а ей – уж тем более.

Только не Лайле. Никогда.

Потерев шею сзади, я отвожу глаза, боясь увидеть выражение ее лица, и тихо признаюсь:

– Я попросил твою маму показать любимые книги.

– Зачем?

Одно слово.

Одно слово, выдохнутое на грани изумления.

С трудом сглотнув, я подхожу к одному из собранных мною стеллажей от пола до потолка и беру купленный экземпляр ее самой любимой книги. С бешено колотящимся сердцем – беззащитным, обнаженным, готовым к тому, что Лайла сожмет его в кулаке и раздавит, – я протягиваю книгу. И только сейчас замечаю, что руки слегка дрожат.

– Что это, Киран?

Лайла забирает ее, рассеянно перелистывает страницы и вдруг замирает, наткнувшись на мелкий почерк на полях.

– Т-ты делал пометки?

Я киваю, не отрывая взгляда от пола; щеки обдает жаром.

– Хотел понять, почему ты так сильно ее любишь. Шарлотта рассказала, что ты делаешь пометки в книгах, и я подумал... может, будет интересно почитать мои... Сравнить наши впечатления.

– Ты прочитал мою любимую книгу и сделал там пометки?

Подняв голову, я мысленно готовлюсь к чему угодно. Но точно не к слезам.

– Черт, – ругаюсь я. – Я перегнул палку. Знаю, что перегнул, прости меня, но...

Слова обрываются, когда Лайла бросается мне на шею. Она судорожно втягивает воздух и выдавливает сквозь слезы:

– Это самое прекрасное, что кто-либо когда-либо для меня делал.

Не теряя ни секунды, я обхватываю ее руками и отрываю от пола, чтобы не приходилось стоять на цыпочках. Я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, позволяя теплу просочиться в самые кости. Мне никогда в жизни не было так хорошо, как сейчас, удерживая Лайлу в объятиях. Похоже на чувство, когда держу Эмми, но при этом оно совершенно иное. К Эмми я испытываю любовь, ту отцовскую связь, которую никогда не смогу описать словами.

Но обнимать Лайлу страшно. Страшно, потому что она не моя. Связь между нами настолько хрупка, что до смерти боюсь сделать одно неверное движение – и Лайла сбежит. Но паника того стоит. Стоит хотя бы капли той любви, что испытываю к Лайле.

– Так ты не считаешь меня сталкером-извращенцем? – глухо спрашиваю я, уткнувшись в ее волосы.

С губ Лайлы срывается взрыв потрясенного смеха.

– Безусловно, задаюсь вопросом, с чего бы тебе так далеко заходить, но нет, я в восторге, Киран. Правда, это потрясающе.

Отстранившись, я ставлю Лайлу на ноги, но рук не размыкаю.

– А с чего бы не заходить так далеко ради тебя? – спрашиваю я.

– Потому что я... это я, – выдыхает она.

– Вот именно.

Лайла судорожно сглатывает; глаза неотрывно смотрят в мои.

Прежде чем успеваю струсить, я шепчу:

– Мы отменяем все планы.

– Правда?

– Правда, – заставить себя отпустить Лайлу – это самое болезненное, что мне когда-либо приходилось делать. Но я хочу видеть лица обеих девочек, когда объявляю: – Мы едем в книжный.



Не знаю, что стало последней каплей. Их бьющий через край восторг. То, с какой нежностью и мягкостью Лайла общается с Эмми, обязательно останавливаясь, чтобы рассмотреть каждую книгу, на которую та показывает пальчиком. Или тот факт, что Лайла в своей стихии.

Но меня накрывает осознание с силой несущегося поезда.

Прямо между стеллажами с любовными романами.

Некоторые из книг полны трагедий, некоторые – мрака и боли, а другие, как и мое сердце, полны надежды. И именно здесь я осознаю, что влюбился в Лайлу Карсон.

И не простовлюбился . Я безумно, глубоко и безоговорочнолюблю Лайлу.