Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

Его губы касаются макушки.

– Понятия не имею, чем я тебя заслужил.

– Ты просто существуешь, Киран, и этого более чем достаточно.

– Кстати, о словах «более чем достаточно», – произносит он после короткой паузы, поворачивая голову. Как только наши взгляды встречаются, он продолжает: – Ты не думала еще о том, чтобы Белла проиллюстрировала одну из детских книг?

– Неплохая смена темы, – выразительно замечаю я.

– Неплохой уход от ответа.

Я поджимаю губы: судя по упрямому блеску в его глазах, могу даже не сомневаться – Киран с этой темы не слезет.

Я снова поворачиваюсь к телевизору и пожимаю плечами.

– Написать детскую книгу – это просто мечта. Настолько далекая, что я...

– Не далекая, Лайла. Она на расстоянии вытянутой руки.

– Ого, ты назвал меня по имени, дело явно принимает серьезный оборот.

Его пальцы заправляют прядь волос за ухо.

– Твои мечты имеют значение. Я не понимаю, почему ты даже не рассматриваешь такую возможность.

Прикусив нижнюю губу, я сдаюсь.

– Ладно, я подумаю, окей?

– Ты это говоришь, только чтобы я отстал?

Я кошусь на него краем глаза, не в силах сдержать улыбку.

– Возможно?

Киран устало вздыхает и приобнимает меня за плечи.

– Знаешь, солнышко, после того количества оставленных без ответа сообщений, которые тебе отправлял, ты уже должна была усвоить одну вещь: если в голову пришла какая-то идея, я цепляюсь за нее как пес за кость.

– Хм, – тяну я. – Значит, я была права в нашу первую встречу: ты и правда ничем не лучше пса.

Улыбаясь, Киран наклоняется; губы скользят по моим, а пальцы находят талию и начинают безжалостно щекотать.

– Ты за это поплатишься, солнышко, – дразнит он.

Он глушит визги поцелуями, не прекращая пытку щекоткой, а «Девочки Гилмор» мгновенно отходят на десятый план.

Глава 46 Киран

Глава 46Киран

Брат от другой матери: Что ты опять забыл у меня дома?

Брат от другой матери: Постоянно забываешь, что стоит камера?

Киран: Как-то не по-соседски с твоей стороны писать такое

Киран: Мне понадобилось кое-что одолжить

Брат от другой матери: Ты вышел из дома, запустив руку в коробку с моими хлопьями

Киран: Ну да, то, за чем я приходил, уже лежало в кармане

Киран: А хлопья просто под руку попались

Брат от другой матери: Белла переложила их в контейнер, они не могли «просто попасть под руку»

Киран: ;) Передай, чтобы выбрала пароль посложнее твоего дня рождения

Прокрадываться в комнату на цыпочках, не тревожа чуткий сон, – настоящее искусство, в чем я уже успел убедиться. И, пожалуй, могу с уверенностью заявить, что овладел им в совершенстве, пробираясь в спальню Эмми проверить, все ли в порядке. Новообретенный навык оказывается как нельзя кстати, когда я осторожно пододвигаю прикроватный столик-поднос на свою половину постели.

Убедившись, что столик стоит достаточно далеко и Лайла, перевернувшись на другой бок, не опрокинет чай на пол, я с улыбкой любуюсь ее спящим силуэтом.

Она устала, и выматывающая вялость длится уже несколько недель. Ей кажется, будто я ничего не замечаю, но от моего взгляда ничто не укроется. Скорее всего, Лайла думает, что, признайся она честно в своем самочувствии, я тут же попрошу ее поменьше нагружаться заботами об Эмми. А может, дело вовсе не во мне, и ее просто пугает мысль, что лекарства перестали помогать.

Но я все вижу. Всегда замечаю малейшие перемены в ее состоянии.

Не похоже на полноценное обострение, однако что-то определенно не так. Она выглядит бледнее и вялее обычного, и я уже не раз замечал, как Лайла растирает ноющие суставы на руках и коленях, когда думает, что я отвернулся.

Я изучил достаточно материалов о волчанке, чтобы понимать: организм проявляет симптомы, схожие с артритом, а вялость – явление «нормальное». Как по мне, в болезни вообще нет ничего нормального. Не представляю, каково жить, когда собственное тело объявляет тебе войну, не представляю, как можно уставать до ломоты в костях от самых банальных повседневных дел.

Лайла – сильнейшая из всех знакомых мне девушек, и именно поэтому заслужила право поспать подольше.

Невесомым касанием я запечатлеваю поцелуй на ее лбу, после чего выхожу, тихонько притворив за собой дверь. На губах играет улыбка: я представляю ее лицо, когда Лайла проснется и увидит приготовленный завтрак, горячий чай и новую книгу, которую совсем недавно добавила в список желаний. Разумеется, мне прекрасно известно про приложение, где она отмечает подобные вещи, и, само собой, включены уведомления, чтобы сразу узнавать обо всех ее маленьких мечтах.

Еще я оставил записку – не слишком длинную, но и не короткую, – где объяснил, что мы с Эмми ушли проводить утро папы и дочки, а ей нужно хорошенько выспаться.

И, кажется, в самом конце приписал, что люблю ее.

Выводить эти строки казалось чем-то почти нереальным.

Я люблю тебя, Лайла Карсон. Всем своим существом люблю.

И после прочтения она не станет убегать. Она тоже меня любит.

Лайла меня любит.

Вчерашняя ночь до сих пор кажется лихорадочным сном. Если отбросить в сторону потрясающий, перевернувший жизнь и умопомрачительный секс – а он и правда оказался чертовски хорош, – сама возможность услышать от Лайлы признание в любви, услышать эти слова из уст девушки, о которой грезил почти два года, претворила в жизнь все сокровенные фантазии.

Я люблю тебя, Киран Эшфорд.

Я думал, что услышу подобное лишь в собственных грезах, но видел, как она смотрела на меня в тот миг: наконец-то разрушила стену вокруг своего сердца, позволила затопившей уязвимости проступить в глазах и полностью обнажила передо мной душу.

Я принял преподнесенный ею дар и буду дорожить им, буду защищать до последнего вздоха, а после смерти – стану охранять сердце Лайлы даже будучи призраком, потому что не представляю, как от нее можно устать. Она – та душа, которую я стану искать в каждой новой жизни, которую буду превозносить и любить, ведь Лайла особенная, невероятно особенная. Я точно знаю: она – моя судьба.

Приоткрыв дверь в комнату Эмми, я замираю: дочка крутится перед зеркалом, поворачиваясь то так, то эдак и оценивая самостоятельно выбранный наряд. Одежда пусть и совершенно не сочетается, но полностью отражает ее натуру: розовое балетное боди, радужная юбка-пачка, а поверх – джинсовка.

Увиденное Эмми явно нравится, потому что она улыбается отражению. Стоит расплыться в улыбке, как на щечках проступают ямочки – точь-в-точь как у меня.

Я уже готов сделать шаг вперед и осыпать дочь похвалами – я ведь всегда ее хвалю, – но сдерживаюсь, когда она наклоняется ближе, складывает ладошку у рта и шепчет собственному отражению:

– Не бойся, папа не станет кричать, что ты уродливая. Он не такой, как мама.

Радость, мгновение назад бурлившая в венах, обрывается так резко, что кровь, кажется, больше не доходит до сердца. Оно совершенно точно перестало биться.

Прежде чем успеваю согнать с лица застывший ужас, медово-карие глаза Эмми вскидываются и выхватывают мой силуэт в дверном проеме. Она резко оборачивается, в панике прижимая крошечную ладошку к груди.

– Все в порядке, малышка, – поспешно заверяю я. – Я тоже разговариваю сам с собой. Обычное дело.

Слова не помогают. У Эмми начинает дрожать губка, а на глаза мгновенно наворачиваются слезы.

Бросившись к ней, я опускаюсь на колени и ласково беру дочь за руки.

– Ох, милая, честное слово, все хорошо. Почему ты расстроилась? Я напугал тебя? Прости, стоит начать стучаться, да?

Слезы безмолвно катятся по ее щекам, скатываясь к губам, но те даже не шевелятся, чтобы произнести хоть слово.

– Малышка, прости, я правда не хотел напугать. Честное слово, в том, чтобы разговаривать с собой, нет ничего плохого. Я и сам постоянно так делаю. На самом деле нам стоит болтать вместе.

Она окидывает меня оценивающим, недоверчивым взглядом.

Подхватив дочку на руки, я присаживаюсь перед зеркалом и устраиваю ее на коленях лицом к себе: теперь мы смотрим друг на друга, и ее маленький носик совсем покраснел от слез. Возможно, я смутил Эмми, или ей просто не хотелось, чтобы я прознал про слова матери, назвавшей дочь уродиной. Чего бы это ни стоило, я сделаю все возможное, лишь бы на ее личико вернулась улыбка. Ни за что и никогда в жизни не стану причиной слез дочери.

Пусть приходит ко мне в слезах из-за обид, нанесенных другими, но за всю свою жизнь ни разу не отправится к чужим людям плакаться на то, что с ней сделал я.

Я порывисто целую ее в макушку и крепко обнимаю, стараясь успокоить.

– Каждое утро я встаю перед зеркалом, смотрю на себя и говорю: «Я сильный, я добрый, я умный, я красивый», – ее губы едва заметно вздрагивают, – и «я всемогущий». Слегка прижав дочь к себе, я искренне улыбаюсь, видя, что слезы начинают высыхать, и продолжаю: – И теперь мы можем повторять эти слова вместе, каждое утро, если захочешь.

Указав на отражение Эмми в зеркале, я ласково произношу:

– Посмотри на себя и скажи вместе со мной, Эмми: «Я сильная».

Я выдерживаю паузу, ожидая, пока она продолжит, и сердце пропускает удар, стоит услышать нерешительный голосок.

– Я... я сильная.

– Я добрая, – мягко подсказываю я.

– Я добрая.

От ее тихого голоса улыбка становится только шире.

– Я умная.

– Я умная.

– Якрасивая , – произношу я с особым выражением.

Эмми хихикает, прикрывая рот ладошкой.

– Я красивая.

Я поднимаю руку в сторону, победно ударяя кулаком воздух.

– Я всемогущая!

Крошечный кулачок взмывает вверх.

– Я всемогущая!

Ее щечки розовеют от улыбки.

– Я хорошая, – почти задыхаясь, выдавливаю я, чувствуя, как сдавило горло. Пожалуй, и самому не помешало бы прислушаться к совету.

Улыбка Эмми заразительна:

– Я хорошая.

– Меня любят, – ее взгляд тут же устремляется на меня, и по какой-то причине я чувствую необходимость повторить: – Тебя очень сильно любят, Эмми.

Прикусив губу, дочь снова переводит взгляд на свое отражение в зеркале и шепчет:

– Меня любят.

– Очень сильно любят, – напоминаю я и целую ее в щеку. – Настолько сильно, что сегодня мы кое-куда пойдем.

У нее округляются глаза, и Эмми шустро соскакивает с колен. Впрочем, даже когда я сижу на полу, а она стоит на ногах, наши глаза оказываются как раз на одном уровне.

– У нас день папы и дочки, – объявляю я.

Меня словно громом поражает, когда Эмми вдруг демонстративно закатывает глаза.

Театрально ахнув, я принимаюсь щекотать ее животик, и восторженный визг звучит лучше любой музыки.

– Ты что это, только что закатила глаза, мисс Эмми?

– Д-да, – сквозь смех заикается она.

– И где только научилась таким штучкам?

– Лайла постоянно глаза закатывает.

– Ну, Лайла от души посмеется, когда я об этом расскажу, – бормочу я себе под нос. – И чем же я заслужил такую реакцию, барышня?

– У нас каждый день – день папы и дочки!

И от ее слов сердце тает.

– Ну еще бы, ведь я люблю проводить вместе время. С тобой мне веселее всего на свете.

У нее округляются глаза, и, мгновенно позабыв про щекотку и смех, Эмми шепотом переспрашивает:

– Правда?

– Конечно!

– А как же Лайла?

Подавшись вперед, я заговорщически шепчу:

– Я люблю Лайлу, но ты – моя самая главная девочка.

Ее глаза распахиваются еще шире, и Эмми порывисто бросается вперед, обвивая руками мою шею.

– Ну что скажешь, малышка? Готова пройтись по магазинам?

– Черт, да!

Прикусив губу, чтобы не расхохотаться, я мысленно даю себе обещание завязыватьчертыхаться при ребенке.



Если бы месяца четыре назад я сказал себе, что буду возвращаться на машине после целого дня совместных покупок с Эмми, во время которых она без умолку прожужжит все уши, я бы ни за что себе не поверил. Во-первых, не подумал бы, что она вообще способна столько болтать, а во-вторых – что за столь короткий срок Эмми сумеет раскрыться. И все же это происходит.

Я наслаждаюсь каждой секундой.

Одно лишь осознание, что Эмми доверяет мне в полной мере и чувствует себя достаточно уютно, чтобы изливать душу, заставляет сердце таять. А значит, отец из меня получился хороший.

– Пап?

Я бросаю мимолетный взгляд в зеркало заднего вида: в ручке у Эмми крепко зажата новая кукла Барби.

– Да, малышка?

– Мне нравится жить с тобой, – она смотрит в окно с таким видом, будто вовсе не превращает меня в сентиментальную размазню. – Я больше не боюсь.

Я шмыгаю, пытаясь сдержать подступающие слезы.

– Я рад, милая. Хочется, чтобы ты больше никогда ничего не боялась, а уж тем более в собственном доме.

Эмми согласно кивает, провожая взглядом проносящиеся мимо по шоссе пейзажи.

Я быстро смахиваю покатившуюся слезу.

– Рад, что ты живешь со мной. Ты принесла мне много счастья, Эмми.

– Правда? – теперь она переводит взгляд на меня, и наши глаза встречаются в зеркале заднего вида.

Я молча киваю, не доверяя собственному голосу из страха захлебнуться нахлынувшими чувствами, и лишь слабо улыбаюсь сквозь слезы.

– И Лайла, – добавляет дочка. – Я люблю Лайлу.

– Я тоже, малышка, я тоже.

– А почему Лайла не может быть моей мамой?

Твою же мать.

Глубоко вдохнув, я замираю, пытаясь лихорадочно сообразить: и что, черт возьми, на такое ответить?

– Тебе и правда хочется, чтобы она стала мамой, да?

Она усердно кивает.

– Она самая-пресамая лучшая!

– Лайла и правда замечательная. И очень милая.

– И хорошая, она со мной играет, – голосок становится совсем тихим. – Не кричит и не запирает в чулане, – от ее тихого шмыганья нестерпимо хочется остановить машину у обочины. – Моя мама ведь не была доброй, правда?

– Да, милая, доброй ее не назовешь.

Кто-то, возможно, осудит меня за то, что не попытался как-то оправдать ее мать или приукрасить действительность; однако меньше всего на свете хочется внушить дочери мысль, будто любящие люди способны причинять боль. Тот, кто тебя любит – любит по-настоящему, – никогда не сделает больно, и ни при каких обстоятельствах я не стану учить ребенка покорно сносить скверное отношение.

Дочь обретет твердую уверенность: любовь соткана из нежности, доброты и поддержки. Истинно любящий человек никогда в гневе не поднимет на тебя руку. От него исходят ласковые, а не ранящие слова, он окрыляет, а не втаптывает в грязь, и, что важнее всего, любовь – вовсе не боль.

Разумеется, без споров не обойтись, как не обойтись без разности мнений и убеждений, но Эмми усвоит: любые разногласия можно выражать уважительно.

– А почему она была злой? – вдруг спрашивает Эмми.

Тяжело вздохнув, я лишь беспомощно пожимаю плечами.

– На свете бывают очень злые люди, Эмми. Мне бы искренне хотелось сказать тебе, что это не так, но они существуют, и я сам не знаю почему.

Насупившись, она с абсолютной убежденностью заявляет:

– Я никогда не буду злюкой.

– Конечно нет, ты на такое просто не способна. У тебя чистое сердце.

– Чи-истое? – переспрашивает она, будто пробуя незнакомое слово на вкус.

– Чистое, – подтверждаю я. – Твое сердце очень доброе, Эмми. Ты замечательный человечек и никогда не станешь намеренно вредничать или делать кому-то больно.

– Я не хочу заставлять людей плакать так, как мама заставляла меня.

– Знаю, милая. Потому-то у тебя и доброе сердце.

– Может, если я буду вести себя очень-очень хорошо, Лайла согласится стать моей новой мамой?

Глаза округляются, а пальцы судорожно сжимают руль. Как, черт возьми, объяснить почти четырехлетней малышке, что вообще-то все зависит от меня? Что должен стать достаточно хорошим спутником, чтобы Лайле захотелось и дальше связывать со мной жизнь?

Ведь, поверьте на слово, я и сам уже не раз об этом думал. Размышлял о женитьбе, о том, чтобы узаконить отношения, о том, чтобы Лайла удочерила Эмми, если сама того захочет. Я перебрал в голове абсолютно все, поскольку отчаянно желаю видеть Лайлу частью семьи. Хочу стать ее мужем.

Хочу стать для Лайлывсем .

– Эмми, ты и так замечательная, милая, – включив поворотник, я съезжаю на обочину, понимая, что для этого разговора необходимо видеть ее лицо. Отстегнув ремень безопасности, я разворачиваюсь в кресле. – Тебе совершенно не нужно ничего в себе менять. Лайла любит тебя такой, какая ты есть, и независимо от того, станешь называть ее мамой или нет, она – твоя семья, потому что любит тебя.

– Она семья?

Кивнув, я принимаюсь объяснять:

– Дядя Грейсон – наша семья. Бабушка Элли и дедушка Карлтон – тоже семья.

– И тетя Белла! – восторженно взвизгивает она.

– Вот именно! Даже дядя Ирвинг – наша семья. Семья определяется вовсе не кровными узами, и совсем не обязательно использовать официальные обращения вроде «мама», чтобы знать: нас любят как родных.

Она понимающе кивает, хотя я прекрасно сознаю: в нежном возрасте столь сложные понятия могут оказаться не по зубам, однако сейчас Эмми необходимо усвоить лишь одно – все близкие ее бесконечно любят.

Склонив голову набок, она хмурится.

– А можно называть Лай тетей?

Губы невольно трогает улыбка при упоминании прозвища, которое она явно переняла от Беллы.

Пожав плечами, я отзываюсь:

– Если тебе хочется. Ее любовь от этого меньше не станет.

– Хорошо.

– Договорились?

Эмми расплывается в улыбке.

– Пап, а ты меня любишь?

Улыбнувшись в ответ, отчего одинаковые ямочки на щеках синхронно обозначаются вновь, я заверяю:

– Всем сердцем.

Глава 47 Лайла

Глава 47Лайла

Сексуальный парень

Сексуальный парень: Привет-привет, сексуальные ублюдки

Белла: Фу

Грейсон: Не называй мою девушку сексуальной, извращенец

Сексуальный парень: Ладно-ладно, уродливые извращенцы, слушайте, а потом можете идти и продолжать виртуальный секс в другом чате

Сексуальный парень: Эмми хочет, чтобы вы пошли с нами выпрашивать сладости

Грейсон: ДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ

Белла: УРА! У меня уже и костюм для Бэмби готов

Белла: Почему бы вам не заехать перед этим? Я приготовлю ужин

Сексуальный парень: Маффины будут?

Грейсон: Для меня, ее парня, – да. Для тебя, мерзкая жаба, – нет

Сексуальный парень: Во-первых, мы оба прекрасно знаем, что я не уродлив, завистливая скотина

Сексуальный парень: А во-вторых, мог бы и научиться делиться

Грейсон: Я не завидую

Грейсон: Белла считает меня сексуальным, и это все, что имеет значение

Белла: Я испекла брауни

Сексуальный парень: О ДА

Сексуальный парень: Мы будем

Грейсон: Спрячь немного, чтобы он не сожрал все в одно рыло

Сексуальный парень: Ты же знаешь, я их по запаху найду

Лайла: Как и положено настоящему псу

Белла: АХАХАХАХА

Закатив глаза при виде переименованного чата, что Киран, несомненно, провернул, пока я спала, я невольно прыскаю со смеху. Мы даже не заводили разговор о том, кто друг другу и какие у нас статусы, а он уже взял и все решил. Будем честны, стоило бы это обсудить, но, похоже, мы все делаем задом наперед.

Я не против – мне нравится знать, что он хочет статуса. Киран сказал, что любит меня, и, боже, как же сердце при этом запело, но какая-то часть меня все равно жаждет услышать подтверждение, что он действительно готов к серьезным отношениям именно со мной.

Просто необходимо это услышать.

И хотя Киран постоянно, каждой мелочью и поступком доказывает, как сильно мной дорожит, я почти рада, что его не было рядом утром, чтобы увидеть, как я пустила слезу от его заботы.

Киран не перестает меня удивлять. Снова и снова.

Когда я проснулась и увидела ту самую книгу, на которую давно заглядывалась, его нежную записку и восхитительные вафли под серебристой крышкой для горячего – сердце превратилось в лужицу.

И, как ни странно, кольнуло чувство вины. И как вообще могла думать, что для Кирана я всего лишь очередной трофей?

Я отправила девчонкам фотографию его сюрприза – без записки, разумеется, потому что они достаточно любопытны, чтобы увеличить фото и прочитать каждое слово, – и они завизжали от восторга не меньше моего, умиляясь тому, какой Киран потрясающий. А потом я с головой нырнула в чтение.

Я проглотила уже больше половины подаренной книги, свернувшись калачиком на диване в гостиной, когда щелкает замок, и он уверенной походкой заходит в дом. Стоит Кирану только переступить порог и увидеть меня, как на губах расплывается широкая ухмылка.

– Как же восхитительно ты смотришься на моем диване.

Щеки заливает краска от того, с каким откровенным голодом он на меня смотрит. Я оглядываюсь, пока Киран захлопывает дверь ногой.

– А где Эмми?

– Грейсон позвонил и в приказном порядке потребовал привезти племянницу, – в несколько широких шагов он преодолевает расстояние между нами. – Так что ближайшие пару часов мы абсолютно одни.

Я выгибаю бровь.

– Как чудесно.

Оперевшись предплечьями о спинку дивана, Киран наклоняется. Книга выпадает из рук, когда он приветствует меня поцелуем.

Чертовски хорошим поцелуем.

Поцелуем, от которого кровь закипает в венах, а по телу разбегаются электрические разряды.

Я надеюсь, что это чувство не исчезнет никогда.

Когда он наконец отстраняется, глаза медленно открываются одновременно с моими.

– Привет, – шепчет он.

– Привет.

– Я скучал.

Тяжело сглотнув, я признаюсь:

– Я тоже скучала.

Он кивает на упавшую книгу.

– Ну как, стоящая?

– Потрясающая. Не могу оторваться.

– Уже есть догадки, чем закончится?

Я покачиваю головой из стороны в сторону.

– Кажется, принц на самом деле злодей. Прямых намеков пока не было, но у меня стойкое предчувствие, что будет резкий поворот, и предательство сделает очень больно.

Заправив прядь волос за ухо, он игриво дергает меня за хвост.

– Сможешь оторваться ненадолго?

Моя улыбка расцветает мгновенно.

– И что же ты предлагаешь?

От его низкого смешка глаза вспыхивают темным пламенем.

– Ты просто ходячая катастрофа. Как бы сильно ни хотел повторить прошлую ночь – а поверь, мы ее обязательно повторим, – думаю, нам нужно серьезно поговорить.

Желудок проваливается куда-то вниз, и это наверняка отражается на лице.

Протянув руку, Киран невесомо проводит пальцами по моей щеке, прикасаясь с такой нежностью, словно я – величайшая драгоценность в мире.

– Ничего плохого, солнышко, обещаю. Просто у нас с Эмми в машине состоялся довольно непростой разговор. Кажется, она начинает замечать, насколько мы близки.

Страшно даже самой себе признаться, как бешено заколотилось сердце, как тело сковало ледяной паникой от мысли, что Киран собирается... Боже, какая же яглупая . Я ведь только что думала о том, как чудесно он ко мне относится. И почему до сих пор не могу до конца поверить, что он не разобьет мне сердце?

Наверное, потому что влюбиться в Кирана Эшфорда – это как попасть в ураган: захватывающе и прекрасно, но так же до дрожи пугает осознание того, что больше никогда и ни к кому не испытаю ничего подобного.

Забавно: то, от чего так отчаянно пыталась сбежать, теперь стало тем единственным, за что хочу цепляться изо всех сил и до смерти боюсь потерять.

Кивнув, я закладываю страницу – предварительно найдя нужное место, потерянное во время поцелуя, – и иду за Кираном на задний дворик.

Вместо того чтобы сесть в новенькое плетеное кресло, которое он купил пару недель назад, Киран опускается прямо на деревянные ступеньки, ведущие на газон. Сажусь рядом, и Киран раздвигает ноги так, чтобы колено соприкасалось с моим – словно ему жизненно необходимо постоянно сохранять со мной физический контакт.

Шумно выдохнув, Киран пересказывает их с Эмми диалог. Меня захлестывают противоречивые эмоции: я чувствую себя безмерно польщенной, но в то же время сердце сжимается от боли от того, что Эмми вообще приходится просить о доброй маме.

Я смотрю на залитый солнцем двор – на тот маленький мир, который Киран собственными руками построил для дочери. И чувствую, как его взгляд буквально прожигает во мне дыру.

– Я не хочу скрывать, что люблю тебя, – внезапно произносит он.

Серьезность тона заставляет меня повернуться, и я понимаю, что не могу отвести взгляд.

– Я не хочу прятать от Эмми то, как сильно ты мне дорога. Но до одури пугает мысль, что я впущу тебя в нашу жизнь, отдам сердце без остатка, а ты однажды просто уйдешь.

Киран обнажает душу, и страх, написанный на его лице, бьет под дых.

– Сказав, что люблю тебя, Киран, я не бросала слов на ветер. Для меня немыслимо просто взять и уйти. Не от тебя, и уж точно не от этой маленькой девочки.

– А если я все испорчу?

Я решаю быть предельно откровенной, потому что Киран этого заслуживает, особенно сейчас, когда протягивает мне свое сердце на ладони.

– Единственное, что пугает – это то, насколько ты готов быть со мной, – он хмурится, но я продолжаю: – Думаю, часть меня все еще боится втягивать тебя в хаос своего здоровья. Я, эм... не была до конца честна о том, как чувствовала себя в последнее время.

Губы Кирана дергаются в полуулыбке.

– Я знаю.

– Знаешь? – с сомнением переспрашиваю я.

– Не знаю, заметила ли ты, но я очень хорошо читаю людей.

Я игриво толкаю его в плечо.

– Так почему ничего не сказал?

– Хотел, чтобы ты сама все рассказала. Не хотел давить.

– Ну, я чувствовала себя более уставшей и вялой, чем обычно. Врачи провели кучу анализов, и, как всегда, никто не может дать внятного ответа, – нижняя губа начинает дрожать. – И я бы соврала, сказав, что не боюсь рецидива. У тебя и так сейчас столько всего происходит, я не хочу сваливать проблемы тебе на голову.

– А я хочу, чтобы ты это делала, Лайла. Кажется, ты до сих пор не осознаешь, насколько сильно я тебя люблю. Это уже граничит с одержимостью.

Я фыркаю.

– Я серьезно. Ты – первая мысль в моей голове, когда открываю глаза, и последняя перед сном. Я постоянно думаю о том, что может тебя порадовать, как еще могу доказать, как много ты для меня значишь, – он запускает пальцы в волосы, и татуировки на предплечьях перекатываются вместе с мышцами. – Я еще никогда и ни перед кем так не открывался. Меня самого до чертиков пугает то, насколько сильно тебя люблю.

– Правда? – выдыхаю я.

– Мне снятся кошмары, что однажды ты проснешься, поймешь, что во мне нет ничего особенного, и просто уйдешь.

– Этого не случится, – твердо обещаю я.

Тяжело сглотнув, он шепчет:

– А что, если случится? Что, если мы покажем Эмми, какой прекрасной может быть любовь, а потом она сгорит, оставив только пепел?

– Я не верю, что это произойдет.

– Ты звучишь очень уверенно.

– Нет, просто уверена в тебе, – честно отвечаю я. – Ты слишком упрям, чтобы позволить проиграть.

Киран запрокидывает голову и смеется так искренне и заразительно, что я невольно начинаю смеяться вместе с ним.

– А вот это, солнышко, чистая правда.

Я протягиваю руку и зарываюсь пальцами в его волосы у основания шеи, мягко поглаживая большим пальцем кожу.

– Я вижу тебя настоящего, Киран. Вижу золотое сердце, доброту в каждом слове, чувство юмора и ту стальную силу, с которой ты проходишь через все испытания, что подкидывает жизнь. Я вижу все это и люблю в тебе каждую мелочь. Я никуда не собираюсь уходить ни сейчас, ни потом, – одарив его улыбкой сквозь подступающие слезы, я впитываю ту безграничную любовь, что льется из его глаз, и честно шепчу: – Уйти от тебя – значит разрушить саму себя.

Киран ничего не отвечает. Ему и не нужно. Он подается вперед, обхватывает мое лицо ладонями и впивается в губы поцелуем, вкладывая в него столько страсти и отчаяния, что сердце пропускает удар.

Прижавшись своим лбом к моему, он с трудом отрывается от моих губ и тяжело дышит:

– Я люблю тебя так сильно, что иногда даже дышать больно.

Тихо улыбнувшись, я подаюсь вперед и оставляю нежный поцелуй на его губах. Киран слегка отстраняется, но не убирает рук от моего лица, ласково поглаживая скулы большими пальцами.

– Ты делаешь меня самым счастливым мужчиной на свете.

Лукаво изогнув бровь, я поддразниваю его:

– Для начала придется меня об этом спросить.

Киран резко вскакивает на ноги и спускается на траву. В его глазах пляшут озорные искорки, и я секунду не могу понять, что он задумал, пока тот вдруг не опускается на одно колено.

Завизжав, я бросаюсь на него, зажимая рот ладонью и валя нас обоих на газон. Я буквально выбиваю из него дух, но Киран быстро приходит в себя и смеется прямо мне в ладонь.

Я бью его по плечу и пытаюсь слезть, возмущенно причитая:

– Это вообще не смешно!

Но Киран крепко смыкает руки на моей талии, не давая сдвинуться с места, и продолжает хохотать.

– Зато с моего ракурса было очень даже весело.

Я перевожу на него испепеляющий взгляд.

– Невыносимый идиот.

– Но твой любимый.

– Все равно идиот! Я не это имела в виду, и ты прекрасно знаешь!

– Я знаю, солнышко. Но можешь не сомневаться: однажды я обязательно надену кольцо на твой палец.

Щеки обдает жаром, но язык срабатывает быстрее мозга.

– Для начала придется предложить мне стать твоей девушкой.

Он выгибает бровь.

– Правда? Мы с самого начала все делали задом наперед, так что теперь можем творить все, что захотим.

Прищурившись, я смотрю на него.

– Киран.

– Лайла, – нараспев отвечает он.

Со стоном я пытаюсь вырваться, но его низкий смех бархатом скользит по коже, когда Киран резким движением переворачивает нас и прижимает меня к земле. Улыбка настолько лучезарная и сногсшибательная, что я забываю, как дышать.

Он наклоняется, целует меня – слишком быстро, слишком коротко – и, отстранившись, шепчет:

– Лайла Карсон, окажешь ли ты честь стать моей девушкой?

Я не смогла бы сдержать улыбку, даже если бы попыталась.

– Да.

Слово едва слетает с губ, как Киран снова накрывает их поцелуем.



Час спустя – с парочкой пятен от травы на одежде и «освященным» клочком газона на заднем дворе Кирана – мы лежим на спине. Я уютно устроилась на его руке, обводя пальцем затейливые узоры татуировок на коже и целуя каждый шрам, который попадается на пути.

– Ты бы хотела однажды стать мамой для Эмми?

Я отвечаю искренне:

– Для меня это стало бы честью.

– А своих детей хочешь?

Я улыбаюсь.

– Из-за болезни никогда не знала, смогу ли вообще их иметь, и уж точно не смогла бы заботиться о ребенке, если бы мне не стало лучше. Я уже давным-давно похоронила мечту о семье. Но когда начала работать с Эмми, я поняла, что хочу этого больше всего на свете.

– Она особенная, да? – шепчет он с мягкой улыбкой.

– Особенная. А ты?

– Я хочу большую семью. Чтобы дом всегда был наполнен светом и детским смехом, – повернув голову, он целует меня в щеку. – Нам пора собираться. Грейсон и Белла, наверное, уже с ума сходят, гадая, где мы.

Он поднимается, протягивает мне руку и ведет к ступенькам веранды, положив ладонь на поясницу. Не знаю, что заставляет меня это сделать, но прежде чем Киран успевает открыть стеклянную дверь, я останавливаю его и задираю голову, чтобы заглянуть в глаза.

– Пожалуйста, не разбей мне сердце.

– Никогда, даже в самых страшных кошмарах, солнышко, – он целует меня – нежно, тягуче и сладко – и, отстранившись, произносит: – Я скорее вырву собственное сердце, чем когда-либо причиню боль твоему.