Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Глава 14 Киран

Глава 14Киран

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг:РЕЧЬ!

Ирвинг:РЕЧЬ!

Ирвинг:РЕЧЬ!

Брат от другой матери:Тео, мы вообще-то не в раздевалке

Ирвинг:Скоро там окажемся.

Льюис:Твою мать

Льюис:Эшфорд, ты решил официально рассказать про Эмми?

Киран:Да, Лайла застукала администратора, когда та нас фоткала. Подумал, надо сыграть на опережение, пока пресса не пронюхала

Джонсон:Да в жопу администратора

Эллингтон:Хочешь, мы с ней разберемся?

Ирвинг:Я могу ее обработать ;)

Брат от другой матери:Прекращайте светить криминальной херней в переписке

Льюис:Приятно. Хоть раз в жизни отчитывают не меня

Брат от другой матери:Ирвинг мне только что настрочил, будто ты планируешь вскрыть ее дом и свистнуть мобилу

Льюис:Иди ты к черту, Ирвинг!

Ирвинг:Прости, чувак

Ирвинг:Я в одиночку на дно не пойду

О’Коннор:Если мы помашем Эмми, она не перепугается?

Киран:От того, что здоровенные хоккеисты всей оравой несутся к борту, чтобы помахать маленькой девочке?

Киран:Ага, дело точно не кончится слезами

О’Коннор:Тогда будем подходить по очереди

Ирвинг:Чур я первый!

Ирвинг:Я вообще-то ее любимый дядюшка

Киран:Кто, черт возьми, вообще назвал тебя дядей?

Ирвинг:Я сам!

Ирвинг:Ясен хрен

Стоит конькам коснуться льда, как в крови вскипает адреналин, а изнутри накатывает волна предвкушения – взгляд сам собой устремляется к группе за скамейкой. И я ловлю себя на том, что уголок губ непроизвольно ползет вверх.

Прошлым вечером я позвонил тренеру Андерсону с просьбой об услуге – от неожиданности тот прямо-таки лишился дара речи, ведь за все семь лет в команде я ни разу ни о чем подобном не заикался.

И, как сам выразился, в чисто эшфордовском стиле, я запросил по-крупному.

Когда Лайла рассказала про администратора из клиники, стало ясно: появление подробностей новой жизни и жуткой истории Эмми в прессе – лишь вопрос времени. Последние важнейшие события сваливались на меня вопреки воле, и лишаться права выбора еще и в данном случае категорически не хотелось.

Мне важно поведать о произошедшем миру на собственных условиях, и пусть настырная девица изрядно подгоняет, я хотя бы смогу утешиться мыслью: заполонившие сеть посты таблоидов и фанаток станут следствием личного выбора заявить обо всем открыто.

Моему пиарщику светит солидная прибавка к жалованью за то, чтобы кошмарные подробности не выплыли наружу. Никому не нужно знать, как именно мы воссоединились; посторонним положено знать лишь одно: она моя дочь, и я бесконечно горд и счастлив, что Эмми есть в моей жизни. Меньше всего хочется, чтобы та выросла, а сверстники смогли за секунду нагуглить самый страшный момент ее детства.

Рядом пристраивается Грейсон, на чьем свитере по соседству с моим сорок седьмым номером мелькает тридцать третий.

– Готов?

Тяжело выдохнув, я бросаю взгляд на скамейку. Лайла держит на руках Эмми, с ног до головы облаченную в экипировку, купленную парнями к первому матчу сезона. По бокам от них, словно живой щит для дочери, выстроились Белла и Синди, а рядом – Элли и Карлтон. Впрочем, для пущей надежности я выкупил три ряда кресел вокруг, чтобы их никто не потревожил.

– Готов, насколько это вообще возможно.

– Я рядом, мы все с тобой, – хрипло отзывается Грейсон, поведя подбородком в сторону скамейки запасных. – На каждом шагу, Эшфорд.

Молча кивнув, я благодарно хлопаю друга по спине и направляюсь к скамейке. Тренер поднимает голову, и пока меня от напряжения начинает прошибать пот, подлец лишь ухмыляется, глядя, как я резко торможу рядом, швыряя ледяную крошку в бортик.

– Нормально себя чувствуете, тренер? – спрашиваю я.

– Лучше не бывает, – он хлопает в ладоши, заставляя мои брови удивленно поползти вверх.

По-моему, в последний раз столь жизнерадостным я видел его в день, когда мы взяли Кубок Стэнли.

Он заглядывает за скамейку, после чего поворачивается ко мне с застывшей на лице улыбкой.

– Она на тебя похожа.

Я невольно улыбаюсь в ответ, чувствуя, как к щекам приливает жар.С каких это пор я вообще краснею?

– Мне об этом уже говорили.

– Дело хорошее, Киран. Просто чудесное, – роняет тренер.

– Я тоже так думаю, тренер.

– Так что, собираешься сделать это до матча или после? Нужно вызвать охрану, чтобы те готовились к безумию?

Об этом я как-то совсем не подумал.

Пекся о том, чтобы у Эмми было свободное пространство и защитные наушники. Парни позаботились об умилительной крошечной одежке вроде шарфов и шапочек, в которых буквально тонет маленькая фигурка: все черно-белое, с символикой «Ястребов». И как умудрился предусмотреть абсолютно все, кроме охраны? Аж руки чешутся влепить себе оплеуху: среди хоккейных фанаток попадаются те еще психопатки.

Я поворачиваюсь, чтобы оценить ее настрой и понять, не слишком ли велик для Эмми такой стресс, но замираю как вкопанный: дыхание перехватывает. Малышка сидит на руках у Лайлы, отчаянно машет вскинутыми вверх кулачками, а личико расплывается в широкой улыбке, пока она...

В грудь словно на полной скорости врезается грузовик.

Тренер окликает меня по имени, но из-за бешеного стука крови в ушах я ничего не слышу.

Глаза обжигает слезами; я придвигаюсь вперед, глядя, как без умолку шевелятся крошечные губы Эмми.

Она говорит.

Моя девочкаговорит .

И обращается Эмми ко мне.

Обычно, натягивая форму, я жажду рева трибун, сирены после гола и ликования товарищей по команде. Однако сейчас, у самого защитного стекла, арена растворяется, отступает на задний план, едва до меня доносится самый прекрасный звук, когда-либо ласкавший слух.

– Папа! Там мой папа!

Огромные округлившиеся глаза прикованы ко мне, словно во вселенной больше никого не существует, и тут я вспоминаю: Эмми ведь знает мой номер. Должно быть, мама включала трансляции матчей и повторяла, что я – ее отец.

Меня зовут Киран Эшфорд, я хоккеист «Ледяных Ястребов», играю под номером сорок семь, и сейчас, сдернув шлем, я стою у всех на виду, ничуть не стыдясь катящихся по щекам слез.

Глаза Эмми еще сильнее округляются.

Я замираю в ожидании, что вот-вот на нее накатит разочарование, отвращение или ненависть, но этого не случается. Напротив, Эмми визжит еще звонче, с новой силой выкрикивая: «Папа!»

В глазах Лайлы блестят слезы; вчерашнее напряжение окончательно растворяется в этой минуте. Впрочем, плачет не она одна. У тех, кто толпится рядом, – у друзей, ставших настоящей семьей, – глаза тоже на мокром месте.

Из груди вырывается смех, полный чистой радости; я прижимаю руку к груди, тщетно пытаясь удержать готовое выпрыгнуть сердце, колотящееся со скоростью бешеного пульса.

Лайла что-то шепчет Эмми и указывает куда-то поверх моей головы, и мы с дочкой послушно переводим взгляд. С огромного медиакуба на меня взирает собственное лицо крупным планом: раскрасневшиеся щеки и нос, облепленные потом черные волосы. Рядом на экране появляется Эмми – она беззаботно и широко улыбается, приоткрывая крошечные молочные зубы. Хлопая в ладоши, малышка продолжает показывать на меня пальчиком, а губы снова беззвучно выводят все то же слово.

Мимо меня, улюлюкая, проносится Ирвинг.

– Она назвала тебя папой!

Не успеваю я опомниться, как парни налетают всей гурьбой, стискивая в объятиях и превращая минуту в одну из самых счастливых в жизни.

– Секрет раскрыт! – подает голос Митчелл. – Эшфорд теперь официально папочка!

– Папочка Эшфорд! – вопит Ирвинг, и вскоре крик подхватывает весь стадион, начиная скандировать хором.

В этой куче мала я нахожу взглядом Грейсона и замечаю, что тот уже вовсю улыбается. Да и сам не удерживаюсь от смеха.

– Похоже, ты больше не единственный «папочка» в составе «Ястребов», заполонивший соцсети, – подначиваю я, намекая на видео с его участием, завирусившееся больше года назад.

Тот закатывает глаза.

– Слава богу! С великой радостью разделю этот титул.

Сквозь толпу пробивается надутый Ирвинг.

– Я тоже хочу стать вирусным папочкой.

Со смехом качая головой, я поражаюсь: даже дурацкие реплики Ирвинга не способны испортить настроение.

Грейсон призывает всех к порядку.

– Ну что, кто готов показать класс на льду?

Я еще раз оглядываюсь на Лайлу и Эмми, улыбаясь настолько широко, что горят щеки.

– Сегодня я выдам лучшую, мать вашу, игру в своей жизни.



По затылку струится пот; я резко заношу руку назад, чтобы тут же с силой послать ее вперед, мощным щелчком отправляя шайбу в сторону – прямиком к выжидающей клюшке Грейсона.

Защитники соперника из кожи вон лезут, отчаянно работая ногами в попытке поспеть, но Грейсон на льду – грозное оружие: стоит ему неуловимым кистевым движением бросить шайбу, как та вонзается точно в сетку. Вратарь в ярости бьет кулаком по льду, досадно рыча из-за третьей пропущенной шайбы.

Оглушительный рев сирены, разнесшийся по арене, звучит слаще любой музыки; команда подлетает к Грейсону и облепляет его со всех сторон, победно улюлюкая и празднуя успех.

– Да-а! – орет Ирвинг.

Проезжая мимо, Грейсон со смехом качает головой.

– Шикарный пас, Эшфорд.

Я отвешиваю глубокий поклон.

– К вашим услугам, всегда рад стараться.

За спиной раздается фырканье, но отнюдь не триумфальное: звук сочится сарказмом и ненавистью.

По тому, как каменеют челюсти Грейсона, я сразу понимаю, кому принадлежит смешок.

Я закатываю глаза еще до того, как поворачиваюсь к Чейзу Монтгомери лицом.

– Что на этот раз, Монтгомери? – лениво цежу я. – Все никак не смиришься, что «Ястребам» не сдался твой микрочлен?

Не успеваю и глазом моргнуть, как Чейз вырастает прямо передо мной; точнее, подбирается вплотную, насколько вообще способен. Самомнения у него хоть отбавляй, однако ростом явно не вышел: я на голову выше подонка, который мало того что пытался занять место Грейсона в команде, так еще и отпускал гнусные замечания в адрес Дрю.

– Завали гребаную пасть, Эшфорд.

Я чувствую, как во взгляде сгущается опасная тьма; потому очень медленно подаюсь вперед и роняю:

– А то что?

– Ты сильно пожалеешь, – сквозь стиснутые зубы выплевывает он.

С улыбкой отъезжая назад спиной, я направляю на него палец.

– Ну уж нет, мне слишком уж нравится трепать языком.

Чейз крадется следом по льду, а в глазах вспыхивает недобрый, жесткий блеск.

В лиге абсолютно все знают, что он балуется грязной игрой как на льду, так и за его пределами, но лишь я, похоже, по-настоящему замечаю всю внутреннюю порочность: беспросветную, бездушную и сотканную из чистой ярости.

Возможно, сказывается приютское прошлое: я слишком хорошо помню пустые глаза мальчишек, в чьих сердцах росла столь глухая ненависть, что со временем они начинали сеять страдания повсюду, сполна натерпевшись издевательств от слишком многих взрослых. Оттого-то ничуть не шокирует его внезапная ухмылка, когда тот резко тормозит прямо передо мной, с ног до головы обдавая ледяной крошкой.

– Обзавелся малявкой, Эш? – цокает он, сокрушенно качая головой. – С ними ведь нужно держать ухо востро, особенно в таком нежном возрасте. Несчастные случаи... малявки для них прямо как магнит, – пожимая плечами, Чейз начинает пятиться к скамейке. – Не хотелось бы, чтобы с ней что-нибудь стряслось.

Челюсти сжимаются с такой бешеной силой, что я, кажется, слышу отчетливый хруст.

Он тебя провоцирует.

Он ничего не сделает.

Он к ней и пальцем не прикоснется.

Ему нужно, чтобы ты сорвался.

К боку подкатывает Грейсон.

– Что он наговорил?

Я стискиваю пальцы с такой неистовой силой, что боюсь сломать клюшку в щепки, и процеживаю:

– Сказал, надопоберечь Эмми, ведь несчастные случаи происходят сплошь и рядом.

Грейсон резко поднимает голову, взгляд полон неприкрытой жаждой убийства, однако все это блекнет по сравнению с тем, как выгляжу я, наблюдая, как Чейз Монтгомери поднимает руку и машет дочери.

Перед глазами встает кровавая пелена.

К черту хладнокровие. Насрать на удаление, к чертям скамейку штрафников: я с огромным наслаждением отдам каждый цент из суммы штрафа, который вот-вот выпишут.

– Держись от нее подальше! – ору я во всю глотку, после чего обрушиваюсь на подонка и впечатываю в защитное стекло.

До меня доносится дружный, потрясенный вздох трибун, ропот и девичьи вскрики, вызванные внезапной вспышкой жестокости. Судьи неистово свистят, однако я их полностью игнорирую.

Я рывком задираю шлем Монтгомери вверх. Тот ухмыляется прямо в лицо: план сработал точь-в-точь как задумывалось. Но ублюдку необходимо четко уяснить, с кем он имеет дело.

– Если хоть раз посмотришь в сторону моей дочери, я тебя уничтожу, – рычу я с такой ядовитой злобой, что ухмылка на его лице начинает блекнуть.

Я притягиваю Чейза еще ближе к себе.

– Попробуешь угрожать или использовать дочь против меня, – и ты уедешь в мешке для трупов в результате несчастного случая, который устроютебе лично, – я прищуриваюсь. – Клянусь.

Боковым зрением я улавливаю черно-белые полосы судейского джерси, и как раз в тот момент, когда арбитры начинают ко мне тянуться, отшвыриваю мразь, примирительно поднимая руки и отступая.

Прямо над ухом заливается свистком побагровевший арбитр.

– Эшфорд, на скамейку штрафников, живо!

Я не в силах сдержать ухмылку. Черт возьми, да арбитр и сам не прочь, чтобы я размазал гада. Надеюсь, руководство лиги возненавидит его так же сильно, как и все остальные игроки. Да ладно, даже товарищи по команде не спешат на выручку, чтобы помочь подняться со льда. Видать, прекрасно понимают, что сучонок получил по заслугам.

Вместе с самим Чейзом Монтгомери со льда поднимается и его бешенство.

– Вы что, издеваетесь?! – заходится он в крике. – За такое дерьмо его нужно с позором вышвырнуть из игры!

Арбитр вновь неистово свистит, заставляя того прикусить язык.

– Решения принимаю я, Монтгомери, а не ты.

– Это бред собачий! – свирепеет тот. – Не у меня проблемы с самообладанием!

Я иронично выгибаю бровь.

– Да неужели? И почему тогда из нас двоих только ты орешь как свинья?

Монтгомери резко поднимает взгляд.

– Не провоцируй, Эшфорд, иначе я сдержу слово и сделаю так, что кое-что произойдет.

Грейсон упирается ладонью мне в грудь, удерживая на месте как раз в тот миг, когда собираюсь ринуться на больного ублюдка.

– Ты только что на глазах у арбитра угрожал дочери другого игрока? – гробовым, леденящим тоном осведомляется Грейсон.

Чейз небрежно пожимает плечами.

– Ни одной угрозы не было, – с самым невинным видом повернувшись к судье, он прижимает руку к груди. – Вы разве слышали из моих уст хоть одну угрозу? Я всего лишь толкую о том, что заставлю их команду проиграть.

Воздух накаляется до такого предела, что колоссальное напряжение передается трибунам. Стадион взрывается дружным скандированием – толпажаждет зрелищ и крови.

– ДРАКА!

– ДРАКА!

– ДРАКА!

– Пустой лепет, и ты сам прекрасно это знаешь, – глухо рычу я.

Грейсон разочарованно качает головой, после чего обращается к арбитру.

– Вы обязаны принять меры. Подонок открыто угрожает семье моего игрока.

Арбитр смеряет Чейза взглядом, после чего обреченно опускает плечи.

– Извини, Кроуфорд, но я не слышал угроз в адрес семьи, – прищурившись, он наставляет палец на Монтгомери. – Но еще хоть одно гнилое слово из твоих уст, и вылетаешь с площадки. Усек?

Уму непостижимо.

Вот почему Чейз славится грязной игрой, но умудряется никогда не вылетать: мерзавец чертовски умело подбирает выражения.

Гребаный урод.

Мои ноздри гневно раздуваются, стоит ему улыбнуться.

– Разумеется, я продемонстрирую безупречное спортивное поведение, – он протягивает руку. – По рукам, Эшфорд?

Сбросив руку Грейсона, я медленно проезжаю мимо Чейза, словно подбирающийся к жертве хищник.

– Я прекрасно знаю твою породу, Монтгомери, – понизив голос, я цежу так, чтобы он расслышал каждую каплю лютой ненависти. – И не пожал бы тебе руку, даже если бы та состояла из чистой воды, а сам я сгорал заживо.

Глава 15 Лайла

Глава 15Лайла

Мама Медведица:Как проходит игра, милая?

Лайла:Отлично! «Ледяные Ястребы» ведут 3:1!

Мама Медведица:Как девочки?

Лайла:Прекрасно!

Мама Медведица:А ты?

Мама Медведица:Как себя чувствуешь?Не устала?

Лайла:Я в порядке, мам

Лайла:Более чем

Лайла:Клянусь

Я не могу оторвать взгляд от льда: Киран склоняется и что-то шепчет на ухо игроку из команды соперника – тому самому, которого секунду назад на наших глазах с размаху впечатал в борт, едва не доведя меня до инфаркта.

Напряжение, исходящее от Кирана, не похоже ни на что другое, увиденное мной ранее; энергия настолько осязаема, что я чувствую ее даже отсюда. Знаю, хоккейные фанаты любят драки, но внутренний голос упрямо твердит: это не просто стандартная стычка на эмоциях.

Что-то не так.

Белла тихо присвистывает.

– Чертов Монтгомери.

– Это еще кто?

Синди недовольно фыркает.

– Самый жалкий тип на свете.

Эмми, сидящая у меня на коленях, подается вперед и прижимает ладошки к заградительному стеклу, словно пытаясь стать к Кирану еще ближе. Она без остановки, как заведенная, повторяет: «Папа, папа, папа». Восторженный визг вливается в общий рев трибун каждый раз, когда Киран появляется в поле зрения. А когда он садится на скамейку запасных, малышка подпрыгивает так сильно, что стоит немалых усилий просто ее удержать.

Видеть Кирана в своей стихии поразительно. Он рожден для хоккея. Это очевидно любому, кто хоть раз наблюдал за игрой. Движения настолько плавные и хищные, будто скользить по льду для него так же естественно, как дышать. Именно на этом я и была сосредоточена, пока не началась потасовка.

Белла склоняется ко мне, запустив руку в ведерко с попкорном.

– Этот тип метит на место Грейсона в команде.

Синди подхватывает.

– Он играет максимально грязно, при этом еще и подло. Тщательно фильтрует слова, чтобы судьи не слышали провокаций, и ходит по грани – так, что технически к нему не придраться.

Я морщусь, наблюдая за тем, как мерзавец сверлит Кирана полным ненависти взглядом со скамейки штрафников.

– Какая мразь.

– Неудивительно, что сегодня он вцепился в Кирана: Эшфорд в ударе, – замечает Белла.

– Может, это потому, что пытается кое-кого впечатлить? – добавляет Синди и подмигивает.

– Да уж, конечно, – я подтягиваю Эмми повыше, позволяя встать мне на ноги, хотя точно знаю, что завтра буду вся в синяках.

Белла закатывает глаза, а Синди фыркает.

– Продолжай себя в этом убеждать.

Я шумно выдыхаю и понижаю голос, чтобы маленькие ушки не услышали, хотя Эмми все равно не обращает на меня ни малейшего внимания.

– Я же говорила, девочки, ему это не интересно. Кирану просто нравится флиртовать, потому что я, наверное, единственная отказавшая.

Белла тихонько мычит себе под нос, наблюдая за Грейсоном, летящим по льду. Синди многозначительно улыбается.

– Как скажешь, Лайла. Как скажешь.

Внезапный коллективный вздох, прокатившийся по арене, заставляет меня резко повернуть голову к площадке. Киран снова на льду, и он не один. Они с Монтгомери сцепились, бодаясь шлемами.

– Какого... – вырывается у меня.

Грейсон тут же бросается к ним, а О’Коннор вскакивает со скамейки, инстинктивно сжимая кулаки в предвкушении драки.

Монтгомери отстраняется, взгляд скользит в сторону и останавливается прямо на мне. В глазах мелькает какая-то издевательски-понимающая искра. Затем поворачивается к Кирану с такой ядовитой, злорадной ухмылкой, что меня передергивает от омерзения.

Его губы шевелятся, и от сказанных слов лицо Кирана искажается от первобытной ярости.

Если казалось, что до этого он был зол, то это ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас.

В долю секунды Киран сбрасывает краги и начинает обрушивать на противника град ударов. Словно прорвало плотину, за которой бушевал океан ненависти. Он дерется с каким-то диким, звериным остервенением.

Толпа сходит с ума, крики и скандирования достигают оглушительного предела. Белла и Синди ахают и вскакивают на ноги, но я просто прирастаю к креслу, пока Карлтон и Элли позади меня не приходят в себя.

– Эмми, солнышко, посмотри на меня, – ласково зовет Элли.

Очнувшись от шока, я быстро разворачиваю малышку лицом к женщине, придерживая за затылок. Ей ни к чему на это смотреть. Черт возьми, даже мне становится дурно от такой жестокости. Желудок сводит.

Сердце бьется где-то в горле. Монтгомери скидывает шлем и замахивается в ответ, но Киран оказывается быстрее. В мгновение ока он валит соперника на лед, в то время как кулаки продолжают безжалостно работать.

По-хорошему, стоило бы переживать за другого игрока. Мы должны бы задаться вопросом, почему Киран не останавливается. Но все, что меня волнует – в порядке ли сам Киран. Я хочу знать, что заставило его сорваться, что вызвало то выражение абсолютного отчаяния, с которым вскрикивает, нанося очередной удар.

– Что, мать вашу, Чейз сказал? – сквозь зубы цедит Синди.

– Киран никогда так не срывается, – бормочет Белла, и от этих слов сердце пускается в бешеный галоп.

«Ледяные Ястребы» слетаются к месту потасовки, и именно Грейсон оттаскивает Кирана от Монтгомери. Судьи встают между ними, но взгляд Кирана остается прикованным к сопернику. По лицу медленно стекает кровь.

Киран указывает на него пальцем и ревет на всю арену.

– Не смей больше никогда о ней говорить!

Мы с Беллой одновременно резко втягиваем воздух, одинаково потрясенные чистым ядом в его словах и пугающей угрозой, горящей в глазах.

К нам присоединяется потрясенный вздох Элли.

– О господи, Карлтон, что он сказал?

– Я не знаю, дорогая.

– Он точно что-то сказал. Киран бы не сорвался без причины.

Я оборачиваюсь и вижу, как Карлтон гладит жену по руке.

– Я знаю, дорогая. Все обойдется. Все будет хорошо.

Лицо Элли становится пепельно-серым, взгляд неотрывно следит за мальчиками. И совершенно очевидно, что Грейсон – не единственный ее сын на льду. Она любит Кирана с такой яростной силой, что перехватывает дыхание, и мне приходится физически заставлять себя отвернуться.

Киран поднимает глаза на меня; кровь капает с подбородка. Взгляд лихорадочно ощупывает мое лицо, словно в попытке убедиться, что я в безопасности.

Какого черта он переживает? Это же не меня только что пытались вкатать в лед.

Синди резко хватает меня за предплечье.

– Иисусе.

– Кажется, я догадываюсь, за какое живое Монтгомери его задел, – шепчет Белла.

Эмми поднимает голову, и при виде крови на лице Кирана кричит. Впервые за сегодняшний вечер не от восторга. Ручки мертвой хваткой вцепляются в мою футболку, а из глаз градом катятся слезы.

Лицо Кирана искажается от боли, когда видит ее страх.

Судья подъезжает сзади и уводит со льда, но даже когда Киран исчезает в подтрибунном помещении, Эмми продолжает плакать.

– Эмми, милая, все хорошо. Он в порядке, обещаю.

– Отведи к нему, – советует Элли. – Она не успокоится, пока сама не увидит, что с Кираном все хорошо.

Я киваю, но почему-то не могу выдавить ни слова. Начинается суматоха: Элли дрожащими руками собирает вещи, пока Карлтон не забирает у нее сумку; Синди хватает и свою, и мою сумки, а Белла сгребает куртки. Мы с Эмми выбираемся с трибун под пристальными, жадными взглядами окружающих фанатов и направляемся к выходу.

– Пойдем, встретим его в медкабинете, – говорит Белла, таща мое не отошедшее от шока тело за собой.



Синди и Белла, видимо, проходили через это не раз, потому что, когда мы подходим к коридору, путь к которому преграждает здоровенный охранник, он закатывает глаза и отступает в сторону.

– На этот раз можно без словесных нападок, дамы. Проходите.

Синди ухмыляется и хлопает его по плечу, проходя мимо.

– Хороший мальчик, Ленард. Отлично выдрессирован.

Какая-то часть меня хочет спросить, что происходит и почему они с Беллой вдруг начали неистово смеяться, но Эмми по-прежнему прижимается ко мне, выплакивая крошечное сердце, и, признаться честно, моему не сильно лучше.

Просто нужно убедиться, что с Кираном все в порядке. И физически, и эмоционально.

– Мы с Синди подождем снаружи. Он там, – подсказывает Белла, указывая на кабинет слева.

– Спасибо! – бросаю я через плечо, коротко стучу и вхожу внутрь.

Киран, до этого полулежащий на кушетке, резко садится. Кровь, стекавшая по губе и подбородку, уже подсохла, но при виде нее слезы Эмми вспыхивают с новой силой, от чего лицо Кирана болезненно кривится.

– Прости, я не смогла ее успокоить. Подумала, Эмми нужно увидеть, что ты цел.

Киран мотает головой, отмахиваясь от извинений.

– Не за что просить прощения, – он шумно выдыхает, чтобы взять себя в руки, и пытается встать. – Я рад, что ты ее привела. Эмми, солнышко.

Его голос звучит натянуто, мышцы напрягаются от усилия. Я быстро подхожу ближе и кладу свободную руку ему на бедро, останавливая. Даже спортивные штаны насквозь мокрые от пота.

– Не делай себе еще больнее, – шепчу я.

Эмми прижимает ручки к груди; по ней видно, как борется с желанием броситься к отцу. Киран протягивает руки, пытаясь ободряюще улыбнуться, но запекшаяся кровь делает улыбку жутковатой.

– Иди ко мне, милая, папа в порядке, – он манит ее к себе. – Обещаю. Иди ко мне.

Очень медленно Эмми наклоняется вперед, и Киран тут же пользуется моментом, подхватывает ее под мышки и осторожно усаживает на колени. Ее взгляд остается прикованным к лицу. К крови.

Окинув взглядом кабинет, я замечаю коробку с бумажными платочками. Беру несколько штук, включаю кран в раковине и смачиваю их, не прислушиваясь к тихому бормотанию Кирана, пытающегося успокоить дочь.

– Ты звучал бы куда убедительнее, если бы я стерла кровь, – говорю я, поднимая влажные салфетки.

Он выгибает бровь.

– Хочешь поиграть со мной в медсестру, солнышко?

Вся недавняя обида и напряжение словно испаряются, и какая-то эгоистичная часть меня до одури радуется тому, что он снова флиртует.

Другая же часть пытается достучаться до разума и объяснить причину радости, но я предпочитаю ее игнорировать.

Я фыркаю.

– Очевидно, с головой у тебя все в порядке, раз по-прежнему пытаешься со мной заигрывать.

Киран осторожно усаживает Эмми рядом с собой. Девочка не сводит с него глаз. Он спускает ноги с кушетки и раздвигает колени, освобождая место.

Теперь моя очередь выгибать бровь.

Он подмигивает.

– Обещаю не кусаться.

Я сдерживаю смешок, даже не пытаясь напомнить о том, что при Эмми флирт под запретом. Если это хоть немного отвлекает Кирана от боли – я с радостью закрою на это глаза.

И я скучала по подколкам, шепчет предательский внутренний голос.

Заставив себя сделать глубокий вдох, я делаю шаг вперед, пытаясь подавить судорожный вздох, когда оказываюсь зажатой между коленями Кирана.

От него исходит обжигающий жар, волоски на ногах щекочут талию. Прикусив губу до боли, я заставляю себя не издать ни звука и не содрогнуться от нахлынувших ощущений.

Избегая гипнотического магнетизма его глаз, я сосредотачиваюсь на том, чтобы аккуратно стереть засохшую кровь с щек, подбородка и... губ.

Киран крепко обнимает Эмми одной рукой, удерживая рядом. Я поднимаю салфетку и мягко беру его за подбородок, удивляясь тому, насколько тверды пальцы, когда спрашиваю:

– Кто-нибудь уже осмотрел твои травмы?

– С чего ты взяла, что у меня травмы?

– Кровь – довольно красноречивый намек.

Его голос падает до хрипоты.

– Это не моя кровь.

– Ох.

От легкого прикосновения пальцев к его щетине по телу пробегает дрожь. Поднеся к лицу Кирана очередную салфетку, я осторожно вытираю остатки крови, изо всех сил игнорируя жар, скапливающийся внизу живота.

Я никогда раньше не была в таком положении с мужчиной. Никогда не стояла между чьих-то ног, никогда не ловила на себе безраздельное внимание такого сильного, мужественного парня.

Я чувствую, как его взгляд скользит по моей коже, обжигая не хуже реального прикосновения.

Это опьяняет.

Это... черт, от этого у меня кружится голова.

И дело не в волчанке, напоминаю себе.Виноват чертовски привлекательный мужчина, которого я, судя по всему, отчаянно хочу поцеловать.

Стряхнув с себя наваждение, достаточно бросить один взгляд на Эмми, чтобы вспомнить, кто я и зачем здесь.

Я просто няня.

И ничего больше.

– Ну, как я справился?

От его низкого, рокочущего голоса я невольно поднимаю глаза, и, черт возьми, это становится ошибкой.

С шумом втянув воздух, я чувствую, как тело самовольно подается вперед, затянутое в омут синих глаз. Тех самых проклятых глаз, которые сейчас лукаво блестят, словно Киран прекрасно знает, какое влияние на меня оказывает.

– Справился с чем? – бормочу я в ответ. – С тем, чтобы выбить из него дурь?

Озорной огонек в его взгляде гаснет, как залитое водой пламя.

– О, с этим я точно справился на отлично, – у него желваки ходят ходуном. – Ублюдок это заслужил.

Мы замолкаем, пока в глазах Кирана проносится тень тяжелой мысли.

Прежде чем успеваю напомнить себе, насколько это непрофессионально, как нарушит очередную границу, по которой Киран так любит ходить, я выпаливаю:

– Что он сказал?

– А с чего ты взяла, что он вообще что-то говорил? – его взгляд быстро обводит мое лицо, пока я по-прежнему стою между коленями. – С чего взяла, что я сделал это не потому, что сам по себе такой?

Я качаю головой.

– Это не в твоем стиле. И я знаю, что он что-то сказал, потому что видела твое лицо.

– И каким оно было?

– Полным боли.

Его кадык дергается.

– Что он сказал? – допытываюсь я, уже не в силах остановиться.

Вопрос повисает в воздухе, и между нами начинает нарастать напряжение. Невидимый электрический ток, магнит в грудных клетках, заставляющий потянуться друг к другу... пока Киран не мотает головой и не отстраняется.

– Он ничего не сказал.

Я облизываю губы.

– Ясно. Прости, что спросила. Это было непрофессионально, – шепчу я, не в силах скрыть обиду в голосе.

Киран выдыхает так тяжело, что плечи поникают. Я беру чистую салфетку и продолжаю оттирать кровь. Взгляд скользит к Эмми, сосущую палец и не отрываясь глядящую на отца.

Я тебя понимаю, девочка. Ох, как понимаю.

Я поворачиваю лицо Кирана влево, хотя его глаза все равно остаются прикованы ко мне.

– Прости, просто... это было так дико, и жестоко, и... – он вдруг тяжело сглатывает и перехватывает мою руку, останавливая движения.

– Он говорил о тебе.

Слова вырываются глухо, словно Кирану больно их произносить.

– Обо мне? – я в шоке отшатываюсь. – С чего бы говорить обо мне?

Киран вглядывается в мое лицо.

– Он знал, что ударит по больному.

В комнате повисает тишина, а вместе с ней – напряжение такой плотности, что я удивляюсь, как вообще могу дышать.

– А почему я – «больное»? – медленно спрашиваю я, не до конца осознавая смысл его слов.

– Потому что ты...

– Папа, – тихо произносит Эмми.

Разговор обрывается и мгновенно стирается из памяти. Киран смотрит на дочь с такой нежностью, словно она – единственное чудо в этом мире. Малышка тянет ручку и касается его уже чистой щеки.

– Да, солнышко, папа, – отвечает он. В голосе столько эмоций, что я делаю шаг назад, желая дать им побыть вдвоем, но Киран молниеносно перехватывает ладонь.