Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Я отчетливо слышу, как Лайла сглатывает. Медленно скользко пальцем вниз по ее шее, наслаждаясь тем, как губы едва заметно, почти неосознанно приоткрываются.

– Расскажи, – шепчу я. – В твоем драгоценном списке... есть хоть слово про бары?

Ледяные голубые глаза Лайлы ярко вспыхивают.

Я не спеша провожу пальцами по ее плечу и ниже по руке.

– Начинает ли зашкаливать пульс от одной мысли, что могу ласкать тебя здесь, когда как любой может выйти и застукать нас?

От резкого вдоха Лайлы по лицу расплывается кривая усмешка.

– Буду считать это согласием, – мурлычу я.

– Ненавижу тебя, – шипит она.

– Вовсе нет. Тебе до безумия нравится тепло, разливающееся внизу живота, да и судя по тому, как бедра подаются вперед, выискивая мои, ты хочешь этого ничуть не меньше.

– А если скажу, что не хочу?

Я резко отступаю; губы снова трогает кривая усмешка, когда Лайла едва не падает, а с губ срывается сдавленный стон.

– Я бы раскусил ложь по одному только этому звуку.

Она запрокидывает голову, не разрывая зрительного контакта; глаза сужаются, тогда как мои продолжаютблестеть .

Вряд ли Лайла догадалась: если в них загорается подобный блеск, значит, я хочу вкусить ее.

– Тебе кто-нибудь говорил, насколько невероятен секс из ненависти?

– Я тебя не ненавижу, – признается она.

– Нет?

– Нет, просто ты невыносим.

– Невыносимо хорош?

– Невыносимо самоуверен.

– Что ж, пусть и самоуверен, но я собираюсь сдержать обещание и заставить тебя кричать.

Смакуя каждую секунду, я медленно опускаюсь на колени, впитывая взглядом румянец на ее щеках, округлившиеся глаза и то, как вздымается грудь при резком вдохе. Положив ладони Лайле на бедра, я сажусь на пятки и не свожу с нее глаз, пока руки скользят все выше и выше, до самого края юбки.

– Что-то ты притихла, солнышко. Язык проглотила?

Ее губы приоткрываются, но секунду спустя смыкаются, стоит обнажить белье. Я подцепляю пальцем резинку трусиков, сдвигаю вниз и касаюсь нежной киски языком.

Голова Лайлы бессильно запрокидывается, ноги подкашиваются, едва я принимаюсь ласкать ее. Я вовремя подхватываю девушку, закидываю одну ногу себе на плечо, а вторую придерживаю свободной рукой, чтобы та не упала.

Растянуть бы удовольствие, помучить ее, подразнить, но я эгоистичный ублюдок и теперь, уже начав, остановиться просто не в силах.

Лайла – чистое блаженство.

Каждый прерывистый стон, каждый тихий всхлип превращают меня в заядлого наркомана.

Я отстраняюсь ровно на столько, чтобы тяжело выдохнуть:

– Прикуси губу, солнце. Я вот-вот исполню свое обещание.

Снова наклонив голову, я скольжу свободной рукой к самому ее центру, одновременно впиваясь губами в пульсирующий узел нервов. Ввожу палец внутрь, слегка сгибая его на полпути.

Не требуется много времени, чтобы отыскать ту самую точку и воплотить обещание в жизнь.

Из ее груди вырывается невольный крик.

Не сбавляя набранного темпа, я сменяю ласки на быстрые движения языка взад-вперед, наслаждаяськаждой чертовой секундой, пока Лайла исходит влагой.

Бедро, закинутое на плечо, и вторая нога, прижатая к голове, начинают крупно дрожать; интимные мышцы вокруг пальца пульсируют, судорожно сжимаясь, и я понимаю: Лайла на пределе.

Ходит по острию ножа.

Я буду грезить об этом миге до самого последнего вздоха.

Слегка отстранившись, я с улыбкой смотрю на Лайлу снизу вверх.

– Вцепись мне в волосы, малышка, и покажи, как сильно тебе нужны ласки.

Ее глаза едва не закатываются, но Лайка, как послушная девочка, запускает обе ладони в мои волосы. С губ срывается глухой стон, когда я снова припадаю к ней ртом и начинаю вытворять нечто невообразимое.

Чем сильнее она тянет, тем громче я стону и тем быстрее двигаю языком.

– Вот так, солнышко. Кончай мне на язык.

Эти слова окончательно ее добивают. Стоит мне снова припасть к киске губами, как Лайла именно это и делает – кончает мне на язык. Ноги дрожат настолько сильно, что приходится вытащить пальцы и крепко удерживать ее, пока Лайла оседает, всем весом наваливаясь на меня, но не останавливая от жадного слизывания последних капель влаги.

Я не свожу с нее глаз, продолжая бережно посасывать плоть, и стараюсь навечно запечатлеть в памяти каждую деталь этой минуты.

Лайла Карсон только что окончательно меня погубила.

Свела с ума.

И отнынеединственное мое желание – она.

Мое солнышко.

Глава 27 Киран

Глава 27Киран

Элли:Пожалуйста, пришли фотографии внучки

Элли:Не заставляй выпрашивать их у бедной Лайлы

Киран:Прикрепленное фото

Киран:Мой тупой мозг решил, что накормить ее спагетти будет отличной идеей

Киран:Больше никогда

Киран:На стене до сих пор остались красные пятна там, куда она швыряла еду

Элли:ОУУУУУУУ

Элли:Все, я пакую чемоданы и возвращаюсь

Киран:Вы же только вчера уехали

Элли:Вот именно

Элли:Целый день вдали от внучки – это слишком долго

Спустя неделю я сижу в раздевалке, понурив голову от стыда. Воздух настолько густой и тяжелый, что буквально им давимся.

Мы проиграли.

Даже не так. Не просто проиграли, насуничтожили .

Понятия не имею, что пошло не так, но сегодня все валилось из рук. Черт, даже мы с Грейсоном были не в духе. Финты, которые обычно выполняли с закрытыми глазами, давались так, словно мы катались по гравию: неуклюже, мучительно и просто отвратительно.

«Дьявольских близнецов», как нас все прозвали, словно и не было на льду.

Накопившееся разочарование Ирвинга выплескивается в мощный пинок: звук конька, врезавшегося в металлическую дверцу шкафчика, разносится по абсолютно тихой раздевалке.

Дверь справа распахивается, и входит тренер. По побагровевшей шее, вздувшимся венам и суженным глазам сразу понятно: он полностью оправдывает прозвище, которое я дал ему еще в первый сезон – Бык.

Черт, даже Оливия Фостер, помощница тренера, выглядит так, будто проглотила лимон, плетясь следом. Они встают бок о бок и смотрят на нас так, словно не просто облажались с игрой, а принесли в жертву их первенцев.

Тренер шумно выдыхает, потирая рукой легкую щетину.

– Ну что ж, все прекрасно понимаем, что это не игра, а кусок дерьма.

Ирвинг, сидящий на скамейке напротив, фыркает.

– Дерьмо – еще мягко сказано.

– Это было омерзительно.

– Не то слово, – бормочет себе под нос Фостер.

– Я понятия не имею, в чем проблема, но какая бы дурная порча ни залезла к вам в задницы, вырвите ее оттуда с корнем! – гремит тренер. – Я жду, что на следующей неделе вы выйдете на лед не как кучка любителей, а как игроки НХЛ, которым платят миллионы за то, чтобы гоняли гребаную шайбу! – он делает глубокий вдох, пытаясь обуздать эмоции. – Я спишу это на временное помутнение рассудка. Но если в следующем матче снова будете играть как сборище неряшливых двухлеток, я подвешу вас за яйца и заставлю бегать челноком, пока не начнете харкать кровью. Ясно?

– Да, тренер, – хором бормочем мы.

Он коротко кивает, резко разворачивается и выходит, качая головой. Оливия бросает на нас последний уничтожающий взгляд и шагает следом.

Ирвинг со стоном хватается за голову.

– Какого хрена произошло?

– Да черт его знает. Давненько я так не играл, – признается Грейсон, кривясь – несомненно, вспоминая времена, когда не просыхал.

Митчелл встает и обводит нас прищуренным взглядом.

– Кто запорол предматчевый ритуал? Никто меня не переубедит – нас точно кто-то сглазил.

Парни поднимают руки в жесте капитуляции, дружно мотая головами.

Митчелл резко поворачивается к Ирвингу.

– Ты опять разозлил какую-то фанатку?

Тот возмущенно сверкает глазами.

– Какое это имеет отношение к тому, как мы играли?

– Она могла наложить порчу, – логично замечает Джонсон.

Я фыркаю.

– Парни, давайте не будем впадать в маразм.

Грейсон поднимается.

– Киран прав, давайте просто признаем, что день не задался, и проехали. Сосредоточимся на тренировках и сделаем все, чтобы это не повторилось. А теперь идите зализывать раны по домам. И чтобы никаких дебошей в прессе, иначе у тренера на лбу лопнет еще одна вена.

Бормотание «Да, капитан» прокатывается по раздевалке, и все, кряхтя и ругаясь, бредут в душ и начинают собираться по домам.

Грейсон с хлопком закрывает шкафчик.

– Хорошо хоть девчонки не приехали.

– Господи, вот это была бы потеря времени. 0:5? Я просто в ужасе, – меня передергивает. – Чувствую себя грязным.

– Как думаешь, порча существует?

– Ты в детстве вообще ничего мистического или страшного не смотрел?

– Нет, у меня всегда был включен только спортивный канал, – он выразительно смотрит на меня. – А у тебя интересные телевизионные вкусы, Эшфорд.

Я пытаюсь отшутиться, толкая его плечом, и беру полотенце, направляясь в душ.

– А у тебя телевизионная палитра скучная до зубного скрежета. Нужно развивать вкус.

Грейсон смеется вместе со мной, и тяжесть в груди немного отпускает.

Он прав: в детстве я не смотрел передачи, которые обычно смотрят нормальные пацаны моего возраста. И только потому, что девочек в приюте было больше, а пульт от телевизора всегда отдавался на растерзание большинству.

«Ханны Монтаны» было так много, что я до сих пор помню все ее песни наизусть.

Зайдя в душевую, я морщусь: по ушам бьет фальшивое, но невероятно громкое пение Ирвинга. Мы с парнями дружно стонем.

– Чувак! – рявкает Джонсон из дальней кабинки. – Мы только что продули, не усугубляй страдания своими воплями!

– Я воспринимаю это как личное оскорбление! Тейлор Свифт делает любую ситуацию лучше!

– Гребаный Ирвинг, – бормочет О’Коннор, заходя в соседнюю кабинку.

Сколько бы на него ни орали, Ирвинг никогда не затыкается. Поэтому, садясь в машину, я с наслаждением выдыхаю: наступает долгожданная тишина.



Усталость, навалившаяся на плечи – не просто последствия игры и позорного поражения. Это...всевместе .

Мысли в голове крутятся безостановочно, и, сколько бы ни пытался сойти с карусели, меня лишь затягивает в еще более глубокую воронку бесконечных размышлений.

Дерьмо прошедшей недели продолжает атаковать одно за другим, наслаиваясь и превращаясь в гигантскую свалку.

Эмми не произнесла ни слова с того самого барбекю полторы недели назад. Ни единого звука. А я, поверьте, перепробовалвсе .

Тот кайф, который словил рядом с Лайлой вечером в баре, сменился таким жестким откатом, какого я в жизни не испытывал. Из абсолютной эйфории швырнуло на самое дно: жизнь впечатала в асфальт так, что я даже не пытаюсь подняться.

Как бы ни радовался успехам Эмми в выходные, сейчас кажется, что мы снова отброшены на старт. Я читаю ей сказки каждый вечер перед сном. Задаю вопросы вместо того, чтобы просто говорить, что делать. Она ходит к логопеду трижды в неделю – и все равно бестолку.

Каждый день, прожитый без голоса малышки – это очередная трещина в моем сердце.

Никогда в жизни так отчаянно не жаждал получить ответы на то, что мне неподвластно. На сеансах не звучит ни слова. И хотя постоянно твердят, что доверие строится месяцами, я начинаю сходить с ума от бессилия.

Я хочу знать, что с ней сделала эта женщина.

Мненеобходимо это знать.

Не только для того, чтобы заткнуть бесконечный хоровод из «а что, если», крутящийся в голове как заезженный фильм ужасов, но и чтобы помочь ей исцелиться. Уж кто-кто, а я прекрасно понимаю, к каким разрушительным последствиям может привести чудовищный родитель.

Черт возьми, до сих пор не могу проспать всю ночь, не просыпаясь в холодном поту от кошмаров про воспитательницу и все то, что она со мной вытворяла. И каждый раз, вспоминая, что моя маленькая девочка была под ее опекой целых две недели, к горлу подступает тошнота.

Я уже связался с частным детективом, перевел задаток и, хотя тот заранее предупредил, что понадобится минимум две недели, все равно проверяю телефон каждые пять минут. Как девчонка, ждущая сообщения от парня после первого свидания.

А что, если Эмми вообще никогда не заговорит?

Доктор утверждает, что шансы на это ничтожно малы, но прошло почти два месяца с тех пор, как мне ее отдали. И если она до сих пор молчит – значит ли это, что Эмми не чувствует себя в безопасности? Ее беззаботные улыбки и широко распахнутые глаза вроде бы говорят об обратном, но потом наступают такие вечера, как сегодня, и я падаю в настолько глубокую яму, что боюсь не выбраться.

И все это заставляет сомневаться: а справляюсь ли я?

Иногда чувствую себя лучшим отцом в мире, а иногда – полным неудачником, который слишком часто лезет за советами в поисковик. Каждый вечер сижу в ее комнате по часу-два, слушая то книгу из списка Лайлы, то пособие по воспитанию. И, поверьте, контраст между ними колоссальный. Кто бы мог подумать, что нужно подавать документы в школу, когда ребенку всего три, потому что шансы попасть в приличное место стремятся к нулю? В отзывах к одной из книг родитель сокрушался, что не прочитал ее раньше: четырехлетний сын закатил истерику прямо на собеседовании в школу, и им отказали...отказали !

Пацану всего четыре, а его жизнь уже пошла под откос.

Грудь снова начинает болезненно сжимать, в голове вспыхивают воспоминания из приюта, и я издаю глухой рык отчаяния, после чего резко съезжаю на обочину и торможу.

– Я так больше не могу! – кричу я, отстегиваю ремень и едва ли не вываливаюсь из машины.

Холодный ночной воздух ударяет в лицо.

Я делаю глубокий вдох и оглядываюсь: до дома совсем немного. Твою ж мать. Теперь я молюсь лишь о том, чтобы Грейсон уехал позже и не застал меня на обочине в попытках справиться с панической атакой.

Я сажусь на корточки, опускаю голову между коленями и начинаю дышать: вдох на четыре счета, выдох на шесть. Старая добрая техника дыхания, выученная благодаря Элли, когда накатывали приступы.

С последней панической атаки прошло очень, очень много времени.

И вот я сижу на обочине дороги после матча. В глазах темнеет, руки трясутся, а грудь сдавливает настолько невыносимо, что перехватывает дыхание, пока воспаленное воображение подкидывает все новые и новые причины молчания Эмми.

Я сильно зажмуриваюсь, пытаясь остановить поток образов, но это лишь приводит к тому, что скопившиеся в уголках глаз слезы скатываются по щекам. Давление в груди становится настолько сильным, что я кривлюсь от боли, судорожно комкая футболку на груди, словно могу физически раздвинуть ребра и впустить хоть каплю кислорода.

Все ли я делаю правильно?

Будет ли Эмми в порядке?

Что, если она больше никогда со мной не заговорит?

Как залечить то, что оставило неизгладимый шрам?

Я больше не знаю, что делать.

Я всегда хотел для будущих детей только лучшего, но не успел даже попытаться дать Эмми то детство, которого она заслуживает, как то уже оказалось безвозвратно испорчено. Я могу из кожи вон лезть, чтобы все исправить. Могу любить ее, заботиться, обеспечить безопасный дом до конца своих дней. Но никогда не смогу вернуть ей те первые три года.

Никогда не смогу все исправить.

И никогда не смогу стереть ее шрамы.

Вибрация телефона в машине вырывает из оцепенения. Подняв лицо к небу, я делаю еще несколько глубоких вдохов и возвращаюсь в салон. Паническая атака отступила, но тревожный гул в груди еще не стих.

Люди часто путают тревогу с паническими атаками. При тревоге ты можешь сидеть, вежливо поддерживать беседу и при этом чувствовать, будто у тебя остановится сердце. Но паническая атака? Когда она стучится в дверь – ты больше не функционируешь. Оказываешься полностью в ее власти.

Я беру телефон, смотрю на время и понимаю, что наверняка заставил Лайлу волноваться.

Моя будущая жена:Привет, ты уже едешь?

Похоже, я проторчал здесь дольше, чем думал.

Я решаю не отвечать, выжимаю первую передачу и через пару минут сворачиваю на подъездную дорожку. Делаю последний глубокий вдох и натягиваю на лицо дежурную улыбку: ни Лайла, ни Эмми не должны знать, что всего пару минут назад я находился на грани срыва.

Перекинув сумку через плечо, я вставляю ключ в замок и вхожу в дом. Даже самому кажется, что шаги звучат тяжелее, чем когда я уходил – пока не останавливает тихое хихиканье и топот маленьких ножек.

Почему она не в постели?

Я заворачиваю за угол и застываю на месте.

Сердце, которое до этого отбивало бешеный ритм, резко тормозит. Чувство внезапной остановки похоже на то, когда ты летишь вниз на американских горках.

Челюсть отваливается, а тело прошивает шоком.

Эмми и Лайла стоят посреди гостиной в одинаковых безразмерных худи. Малышка отчаянно хлопает в ладоши и прыгает, словно съела килограмм сахара, а Лайла нервно прикусывает губу...

Она что, волнуется?

Лайла переводит взгляд с моего ошарашенного лица на журнальный столик.

Слегка покачнувшись на пятках, она пожимает плечами.

– Подумала, тебе не помешает немного поднять настроение.

Воздух, который я, оказывается, задерживал, со свистом вырывается из легких. Журнальный столик уставлен пиалами с хлопьями – нет ни единого свободного сантиметра. Затем взгляд падает на телевизор, где светится знакомый логотип «Девочек Гилмор».

Абсолютное, всепоглощающее облегчение растекается по венам. Когти, безжалостно сжимавшие сердце, мгновенно разжимаются при виде моих девочек.

Я выдыхаю, и в голосе звучит неподдельное благоговение:

– Даже не представляешь, насколько мне это было нужно.

И в этот момент малышка бежит ко мне, раскинув ручки в ожидании, что я ее поймаю.

И я ловлю. И так будет всегда.

Потому что, возможно, я не так уж плохо справляюсь с ролью отца, раз Эмми бежит ко мне с искренней, беззаботной улыбкой.

Глава 28 Лайла

Глава 28Лайла

Книжные Стервочки

Синди:Господи, кто-нибудь уже дошел до двадцать четвертой главы?

Лайла:Нет!!!

Лайла:Только без спойлеров, умоляю, о боже, я так хочу почитать, прямо умираю

Белла:Вам давно пора перейти на аудиокниги

Белла:Я дочитала

Синди:УЖЕ?

Белла:В этом и заключается вся прелесть аудиокниг

Синди:Я прямо физически ощущаю твое самодовольство

Белла:Завидуешь?

Лайла:Вас срочно нужно познакомить с иммерсивным7чтением

Пока Киран не переступил порог дома, я даже не осознавала, как сильно нервничаю, собираясь устроить ему сюрприз. Сердце бешено колотится, словно крылышки колибри, и унимается лишь тогда, когда его лицо озаряет улыбка. Напряжение буквально испаряется, стоит Кирану сбросить с плеча спортивную сумку и подхватить Эмми на руки.

Его взгляд встречается с моим и замирает.

– Спасибо, – шепчет он, и в голосе слышится такое глубокое волнение, что я невольно застываю.

Прежде чем успеваю выяснить, почему его глубокие, как океан, глаза кажутся непривычно уставшими, Киран отворачивается, но сразу же застывает, заметив лежащее на диване огромное худи-одеяло.

– Это...

– Эмми выбирала, – не сдержав смешка, признаюсь я. – Как только увидела, я просто не смогла ей отказать.

Он поднимает вещь; забавные золотистые ретриверы, которыми усыпан флис, точь-в-точь такие же, как на наших с Эмми толстовках.

– Из-за нее самому уже хочется купить щенка.

– Я тоже сдерживаюсь из последних сил.

Эмми вырывается из объятий Кирана и с разбегу плюхается на диван. Киран садится рядом и тоном, граничащим с приказом, заявляет:

– Ты ведь остаешься?

Мне бы поехать домой, оставить их вдвоем, позволив побыть вместе и пообщаться, но почему-то под пристальным взглядом Кирана я понимаю, что просто не в силах отказать.

Я устраиваюсь по другую сторону от Эмми; сердце окончательно тает, когда малышка протягивает ручки в обе стороны, забавно сжимая и разжимая крошечные пальчики.

Улыбнувшись, я вкладываю ладонь в ее.

– Конечно останусь, ты еще спрашиваешь? «Девочки Гилмор» да еще и в компании самого любимого человека? Перед этим невозможно устоять.

– Приятно знать, что я твой любимый человек.

– Во-первых, вообще-то речь шла о твоей очаровательной дочке, а во-вторых, не забывай о правилах.

Он озадаченно хмурится, но тут же понимает, на что я намекаю, подмигивает и беззвучно, одними губами произносит:

– Даже не стыдно.

Мысленно фыркнув, я устраиваюсь поудобнее, зарываясь поглубже в диван, пока Киран включает серию.



Обычно, стоит кому-то включить «Девочек Гилмор» и поставить передо мной тарелку с едой, как мозг послушно отключается. Но сейчас только и могу что кожей ощущать пристальный, замерший на мне взгляд Кирана.

На коленях у него примостилась миска, до краев наполненная разноцветными колечками «Фрут Лупс», а рядом стоит еще одна – с глазированными хлопьями. Киран то и дело комментирует происходящее на экране, объясняя все Эмми с таким важным видом, будто приобщает ее к великому таинству; и все же сквозь болтовню я обостренно чувствую каждую секунду затишья. Те самые мгновения, когда из динамиков едва слышно доносится звук, а в разожженном Кираном камине тихонько потрескивают поленья: в эти минуты я кожей ощущаю его взгляд.

Он словно вообще не сводит с меня глаз.

Полчаса назад, примерно на середине второй серии, Эмми тихонько засопела, и я ничуть не удивлена. Ни одна маленькая девочка физически не способна бодрствовать после одиннадцати вечера; честно говоря, я вообще поражена, как она продержалась, но списываю такую стойкость на ударную дозу поглощенного сахара.

В итоге приходится сидеть на диване собственного босса и изо всех сил впиваться взглядом в экран, делая все возможное и невозможное, чтобы случайноне посмотреть в его сторону.

Правда, все усилия летят к чертям, когда Эмми начинает ворочаться во сне и мгновенно успокаивается, стоит Кирану переложить ее на сгиб локтя и прижать головой к своей груди.

Вам когда-нибудь доводилось видеть, как огромный, под два метра детина с резко очерченными скулами, умопомрачительными голубыми глазами и невероятными татуировками на обеих руках нежно прижимает к себе ребенка за просмотром «Девочек Гилмор»?

Нет?

Очень зря, потому что зрелища сексуальнее в жизни не найти.

Что за странное ощущение вызывают привлекательные мужчины, нянчащиеся с детьми? Почему в женском мозгу со звуком дзынь-дзынь-дзынь мгновенно загорается одна-единственная мысль: «Трахни его!»?

Утешу себя верой в то, что с подобным сталкиваются абсолютно все девушки. Если нет и я одна такая ненормальная, то у таблеток, кажется, только что обнаружилась очень странная побочка.

Более того, от такой картины внутри все сжимается, причем вовсе не от возбуждения. Нет, чувство совсем иное, и рождено оно отнюдь не волнением.

Рискну признаться: Киран – именнотакой , непривычно мягкий, заботливый и нежный, какого никто не видит за вечным амплуа шутника, – заставляет сердце таять.

Я наотрез отказываюсь превращать сердце в сентиментальную размазню из-за него. При всей доброте серьезных отношений он не заводит, и уж точно вряд ли изменит принципам ради девушки, обреченной до конца дней нуждаться в опеке и медицинской помощи.

Пожалуйста, сердце, умоляю я,только не влюбляйся.

И готова поклясться, внутренний голос ехидно шепчет в ответ:Слишком поздно.

– Пойду перенесу Эмми в кроватку.

От низкого, вкрадчивого голоса я невольно вздрагиваю. Спешно пытаясь скрыть минутное замешательство, я ставлю телевизор на паузу и собираюсь подняться с дивана, но Киран молниеносно протягивает руку, удерживая меня на месте.

– Останься.

Одно-единственное слово.

Одна мольба.

Один миг – и зревшее между нами напряжение внезапно лопается.

Взгляды встречаются, и меня снова затягивает в опасный водоворот глубоких, как океан, глаз Кирана Эшфорда.

– Пожалуйста, – шепчет он.

Проходит мгновение.

Затем второе.

И тут губы сами собой приоткрываются, и прежде чем рассудок успевает взять верх, я шепчу:

– Хорошо.

В памяти яркой вспышкой возникает силуэт Кирана, стоящего передо мной на коленях, – образ, неотступно преследующий в каждую секунду бодрствования.