Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Глава 50 Лайла

Глава 50Лайла

Мама Медведица: Привет, милая, как ты?

Мама Медведица: Все хорошо? Проснулась и никак не могу отделаться от ощущения, что что-то стряслось

Лайла: Господи

Лайла: Ты что, мысли читаешь?

Мама Медведица: Надеюсь

Мама Медведица: Такое занятие точно поинтереснее нынешней работы

Мама Медведица: Что случилось?

Мама Медведица: Можешь позвонить?

Лайла: Наберу, как освобожусь от доктора Монтари

На экране телефона высвечивается мамино имя.

Я прекрасно понимаю: нельзя упоминать доктора Монтари – врача, некогда поставившего диагноз и ведущего мою болезнь с тех самых пор, – иначе мама тут же ударится в панику. Справедливости ради, поменяйся мы местами, я изводилась бы точно так же.

Виновато улыбнувшись Кирану, я показываю экран, но тот лишь отмахивается.

– Господи, ответь. Иначе она с ума сойдет.

С облегчением обмякнув, я подношу телефон к уху и тут же морщусь от резкой боли в локте.

Проклятье.

– Привет, мам, ты на громкой связи. Киран едет со мной в машине.

– Привет, милая! Привет, Киран!

– Здравствуйте, Мама Медведица Карсон.

В ее вздохе поровну паники и грусти. Пожалуй, именно поэтому я все утро откладывала звонок. На глаза наворачиваются слезы; я отворачиваюсь к окну, пытаясь скрыть боль от сидящего рядом мужчины, который видит меня насквозь.

Теплая ладонь ложится на ногу, даря безмолвное утешение.

– Насколько все плохо? – осторожно спрашивает мама. – Раз не можешь держать трубку, значит, совсем худо.

Поморщившись от того, насколько хорошо мама знает меня и болезнь, я прокашливаюсь – дважды.

– Все... все плохо. Проснулась и не смогла пошевелиться.

Мама судорожно вздыхает.

– Лайла...

– Знаю.

– Ох, милая... – голос затихает, и я сильно сомневаюсь, что плачу в одиночестве. – Хочешь, я приеду? Или тебе спокойно с Кираном?

Киран пытается скрыть напряжение, но готова поклясться: он просто перестает дышать.

– Спокойно с Кираном. Если станет хуже, я попрошу набрать тебя, ладно?

– Хорошо, милая, но только не вздумай медлить. Если понадобится, я вмиг примчусь, – она повышает голос, будто пытаясь докричаться сквозь невидимые помехи, хотя Киран прекрасно ее слышит. – Киран, не позволяй отмахиваться от нее! Доктор Монтари замечательная, но на всякий случай обязательно заступись за мою девочку и добейся, чтобы ей оказали всю необходимую помощь.

– Буду ее лучшим защитником, Мама Медведица, клянусь вам.

– Спасибо. Будешь держать меня в курсе? – спрашивает она, будто секунду назад я не пообещала ровно то же самое.

Прекрасно меня знает.

– Само собой, обо всем буду сообщать.

– Спасибо, милый. Лайла, я люблю тебя и обещаю: мы со всем разберемся.

– И я тебя, мам.

Мы обе умолкаем, не решаясь прервать звонок, но вынуждают обстоятельства: Киран включает поворотник и сворачивает на парковку.

– Мы на месте, мам.

– Ты справишься, Лайла. Ты сильная. В прошлый раз все получилось, получится и теперь.

– Хорошо, – отзываюсь я, но даже в собственных ушах голос звучит беспомощно.

– Люблю тебя, родная.

– И я тебя, – едва не задохнувшись от подступивших слез, выдавливаю я.

Я прекрасно знаю, почему так плохо. Знаю, почему дрожат пальцы, нажимающие на кнопку отбоя. Знаю, почему не могу взглянуть на Кирана, пока тот пристраивает машину на парковке и отстегивает ремень безопасности. Меня сковывает первобытный ужас, ведьчувствую каждой клеточкой тела: что-то не так.

Погруженная в оцепенение, я не замечаю, как он выходит из машины, пока вдруг не открывается пассажирская дверца: Киран наклоняется и расстегивает замок ремня безопасности. Он так нежно целует меня в лоб, что на глаза тут же наворачиваются слезы.

– Солнышко? – заглядывает он мне в лицо.

– Мне страшно, – признаюсь я, чувствуя, как дрожит нижняя губа.

– Знаю, маленькая, – отзывается он столь же глухим, сорванным голосом.

В этот миг я отчетливо осознаю: происходящееломает его. Ломает один мой вид.

То самое, от чего отчаянно пыталась его оградить, уже происходит, но я увязла. Я слишком сильно его люблю, чтобы оттолкнуть и спасти от неминуемых страданий, ожидающих впереди: бесконечных расспросов, игл, анализов, полнейшего хаоса и безответных вопросов, которым не будет конца.

Настоящий ад.

Люди вечно спорят, существуют ли ад и рай на самом деле, но я с абсолютной уверенностью могу утверждать: они реальны, ведь личным адом стало собственное разрушенное тело. Совсем не обязательно умирать, чтобы прочувствовать всю его глубину.

Киран проводит ладонями по моей шее вверх и берет лицо в руки, заставляя встретиться с ним взглядом. В этих самых глазах я вижу точное отражение собственных страданий.

– Я рядом, Лайла. Каждую секунду буду рядом.

– От этой мысли меня и разрывает на части.

– Значит, соберись, Лайла Карсон, потому что ни в одной вселенной тебе от меня не избавиться, так что будем справляться вместе, – отстранившись, он дает мне возможность выбраться из машины и подставляет руку, когда колени едва не подкашиваются.

– Господи, какой же ты упрямый.

– Тоже мне, открыла Америку, солнышко, – хмыкает он.

– И чересчур бодрый.

Он усмехается, запирая машину.

– Бодрым я бываю только находясь в тебе.

Ахнув, я шлепаю Кирана по плечу и тут же морщусь от вспышки боли: тело мгновенно наказывает за резкое движение.

– Эй! Полегче на поворотах, приятель, соблюдай цензуру.

– В моем лексиконе такого нет, уж прости.

– Невыносимый тип.

– Чертовски привлекательный.

Закатив глаза, я прислоняюсь к Кирану; он приобнимает меня за плечи и нажимает на кнопку вызова лифта.

– А как насчет «сексуальный красавчик»? – интересуется он.

– Невероятно сексуальный, но язык совершенно без тормозов.

Киран склоняется к моему уху.

– Зато в спальне тебе очень нравится, как работает этот грязный язык.

Двери лифта открываются ровно в тот миг, когда щеки вспыхивают под цвет рыжих волос. Пожилая пара бросает единственный взгляд на меня и самоуверенного парня, улыбающегося во весь рот, словно Чеширский кот, после чего поспешно опускает головы и пулей вылетает из кабины.

– Ну прекрасно. Стариков до смерти напугал! – ворчу я, когда створки смыкаются.

Пожав плечами, Киран плотнее притягивает меня к себе.

– Старики меня никогда не любили. Наверное, все из-за татуировок.

– Наверняка думают, что ты состоишь в банде байкеров.

Киран фыркает.

– В банде байкеров?

– Ну да, в банде.

– Слишком много читаешь темных романов, солнышко.

– А ты вот вообще книг в руки не берешь.

– Уж поверь, я на пути к исправлению, – он делает паузу, и по тону я угадываю улыбку. – Хотя книжки весьма познавательны. Помнится, тебе безумно понравилось, когда я выкинул тот трюк с языком...

Я зажимаю ему рот ладонью как раз в тот момент, когда лифт с тихим звяканьем останавливается. Двери распахиваются прямо в вестибюль клиники, где на стульях практически не осталось свободных мест: пациенты ждут приема у разных специалистов, работающих в здании.

– Веди себя прилично, – едва слышно шиплю я.

– Но я ведь знаю: ты без ума от плохих парней.

Я резко поворачиваюсь и прищуриваюсь. Прекрасно понимаю его уловки и всей душой люблю за эту заботу. Кирану удается хоть немного отвлечь меня от сковывающего страха: превратить надвигающийся кошмар в шутливую перепалку.

Он лукаво усмехается и склоняет голову.

– Ладно, а если я буду примерным мальчиком, заслужу ли награду?

Колкая реплика застревает в горле, а мимолетная веселость бесследно испаряется, едва женщина за стойкой регистратуры произносит:

– Здравствуйте, чем могу помочь?

Была не была. Делая шаг навстречу тому, что неизбежно обернется чередой анализов, бесконечным ожиданием и лавиной вопросов, я выговариваю:

– Меня зовут Лайла Карсон, я к доктору Монтари.



– Лайла?

Я резко поднимаю голову. Доктор Монтари встречает меня неизменной, доброжелательной, тронутой морщинками улыбкой.

– Здравствуйте, – отзываюсь я и медленно поднимаюсь, опираясь на Кирана. Тело словно заржавело, каждую косточку ломит.

Доктору Монтари хватает одного взгляда, чтобы нахмуриться. Сразу же взяв себя в руки и прогнав тень тревоги с лица, она провожает нас через коридор в кабинет. Обстановка самая обычная: большой угловой стол в дальнем правом углу, два стула, на которые мы с Кираном и опускаемся, да прижатая к стене кушетка. От кабинетов большинства других врачей этот отличается разве что роскошным панорамным окном во всю стену прямо за ее спиной, откуда открывается великолепный вид на даунтаун Колорадо.

– Какой бы милой и очаровательной ты ни была, Лайла, я искренне надеялась, что мы еще долго не увидимся.

– Я тоже на это надеялась, доктор Монтари, – вздохнув, я принимаюсь подробно рассказывать обо всем, что происходило последние пять недель. Перечисляю каждую мелочь, записанную в телефоне, все симптомы, которые утаивала от близких, и те моменты, когда приходилось натягивать фальшивую улыбку, стискивать зубы и делать вид, будто все в порядке, хотя сама едва не валилась с ног.

Судя по ошеломленному выражению лица Кирана, до него только сейчас доходит, сколько всего упустил, и теперь он наверняка мысленно корит себя за это. Ладонь покоится в моей; я мягко сжимаю ее, успокаивающе поглаживая большим пальцем.

К концу рассказа доктор Монтари задумчиво склоняет голову.

– И за все это время ты ничего не меняла?

– Ничего. Лекарства принимаю строго по часам каждый божий день, питаюсь как обычно. Никаких новых продуктов или препаратов.

Она начинает яростно стучать по клавишам, занося заметки в медицинскую карту, но вдруг замирает.

– Ты в последнее время не ходила к терапевту? – спрашивает она.

Я невольно закатываю глаза.

– Да, и он оказался просто чудовищным специалистом. Похоже, вообще не верит в существование волчанки.

– Урод, – бормочет себе под нос доктор Монтари, но все же достаточно громко, чтобы мы услышали.

Киран кашляет в кулак, пытаясь скрыть смешок.

– Лайла, он выписывал тебе какие-нибудь препараты?

К щекам приливает жар, ладонь в руке Кирана мгновенно становится влажной, когда я шепчу:

– Да, назначил противозачаточные... – голос затихает, а глаза округляются от внезапной догадки. – Боже, неужели все из-за них? Я совсем об этом забыла! Но ведь несколько раз переспросила, можно ли их принимать вместе с нынешними таблетками!

– Он выписал тебе оральные контрацептивы с высоким содержанием эстрогена, которые, по всей видимости, подстегли иммунную систему и вступили в конфликт с экспериментальным препаратом, спровоцировав обострение, – качая головой, доктор Монтари вполголоса чертыхается. – Клянусь, Лайла, я сообщу об этом в медицинский совет и подам жалобу на терапевта. Он подверг серьезной опасности твое здоровье. Не мог не знать, к чему приведут противозачаточные.

Слезы вовсю катятся по моим щекам.

– Я... я же столько раз спрашивала, я...

– Он мог выписать их просто потому, что не верит в волчанку? – спрашивает Киран, и в голосе клокочет сдерживаемый гнев.

Брови доктора Монтари сдвигаются к переносице.

– Если так, у тебя есть все основания подать в суд за врачебную халатность, – она тянется вперед, словно желая утешить, но останавливается; за долгие годы лечения наши отношения стали почти близкими. – Мне очень жаль, Лайла, но хорошая новость заключается в том, что, если ты прекратишь прием, экспериментальный препарат из Берлина, скорее всего, снова подействует. Правда, может пройти около месяца, прежде чем побочные эффекты полностью сойдут на нет.

Кивнув, я утираю слезы и перевожу взгляд на Кирана. Он так сильно сжимает челюсти, что я диву даюсь, как зубы не треснули.

– Киран? – шепчу я.

– Я засужу его.

От первобытной ярости в голосе у меня округляются глаза.

Прокашлявшись, Киран запускает пальцы в волосы, заметно пытаясь взять себя в руки.

– Мы можем пройти обследование? Сдать еще раз кровь, чтобы убедиться, что виной всему именно противозачаточные, а не какие-то скрытые причины?

Она кивает, уже поднимаясь с места, чтобы надеть перчатки.

– Да, я бы хотела также сделать...

– Простите, что перебиваю, но у меня совсем недавно брали кровь. Правда, результатов еще не видела.

– Здесь или в другом учреждении?

– Здесь.

– Сейчас проверю, готовы ли они. На что именно сдавали?

Я безрадостно усмехаюсь.

– Да на все на свете.

Понимающе кивая, доктор берет очки для чтения и устраивает на кончике носа.

– Ах да, вижу, – доктор Монтари склоняет голову набок, углубляясь в чтение, и тишина в кабинете становится почти осязаемой.

Кажется, волны исходящего от Кирана гнева можно потрогать руками – настолько они живые. Наклонившись, я шепчу:

– Киран, теперь все хорошо. Все можно исправить.

– Такого вообще не должно было случиться, солнышко.

– Простите, я на минутку. Сейчас вернусь.

Я хмурюсь, провожая взглядом доктора Монтари: невысокие каблуки цокают по полу, а юбка-карандаш шуршит при каждом шаге.

– Что за... Она никогда не уходит посреди приема.

Киран, должно быть, замечает панику на моем лице, потому что наклоняется и целует в лоб.

– Уверен, она просто пошла распечатать результаты анализов.

Я указываю пальцем на принтер, стоящий прямо на столе.

Поджав губы, Киран выдвигает новую версию:

– Может, бумага закончилась?



Дело оказывается вовсе не в бумаге.

Спустя десять минут доктор возвращается, на губах играет натянутая улыбка, а следом заходит медсестра, катя перед собой портативный аппарат УЗИ.

– Извини, что заставила ждать, Лайла, – опустившись на стул напротив, она переходит на подчеркнуто сухой, профессиональный тон, оперируя исключительно фактами, и я прекрасно понимаю, что за этим кроется. Я обошла слишком много врачебных кабинетов, чтобы понять: подобная интонация не сулит ничего хорошего.

Мертвой хваткой вцепившись в руку Кирана, я подаюсь вперед на стуле.

– Все в порядке?

Доктор Монтари сцепляет пальцы на коленях, и я замечаю, какой хрупкой она выглядит в эту секунду – куда старше, чем в день нашего знакомства. Всегда казалось, будто она совершенно не меняется с годами.

– В лаборатории сделали тесты, о которых ты говорила, а заодно проверили и уровень гормонов. К сожалению, результаты неутешительные: у тебя понижен АМГ и эстрадиол, а показатели ФСГ, напротив, сильно завышены.

– Что вы имеете в виду? – опережает Киран: у меня от страха язык прирос к небу.

– Лайла, я бы хотела провести трансвагинальное УЗИ, если ты не против.

– Чтобы проверить что? – спрашиваю я, наконец обретая дар речи.

Она смачивает губы.

– Такие результаты анализов указывают на то, что яичники, возможно... работают не совсем так, как должны. Я хочу сделать УЗИ, чтобы прояснить картину.

Я учащенно моргаю и отстраняюсь, словно от удара.

– М-мои яичники?

– Да, – буднично подтверждает она.

И внезапно, как бы ни поддерживало присутствие Кирана, сколько бы утешения и уверенности оно ни приносило, мне до боли хочется, чтобы рядом оказалась мама: обняла крепко-крепко и пообещала, что все образуется. Я мечтаю остановить время, заставить замолкнуть все голоса, вернуться на полчаса назад – в те мгновения, когда наивно списывала все на обычное обострение волчанки.

Не хочу, чтобы меня бережно провожали к кушетке; не хочу ласковых прикосновений Кирана и ободряющих слов; не хочу подписывать бумаги и вслух соглашаться на обследование. Не хочу мертвой хваткой сжимать его ладонь, ловить поцелуи в лоб и слушать, какая я умница, пока датчик продвигается так глубоко, что внутри все пронзает острая боль.

Я не хочу здесь находиться.

Не хочу проходить через процедуру осмотра.

И меньше всего на свете желаю слышать ее вердикт. Ведь ничто и никто в мире не сможет меня утешить – я слишком хорошо вижу выражение лица доктора Монтари.

Киран тоже все замечает.

– Пожалуйста, просто скажите.

Собственный голос пугает: со стороны я кажусь совершенно... надломленной.

Выжженной изнутри.

Доктор Монтари извлекает датчик, стягивает перчатки и едва заметным кивком отпускает помогавшую медсестру. Она жестом предлагает приподняться, но я панически боюсь, что потеряю сознание, едва пошевелившись.

– Пожалуйста, – умоляю я, – говорите как есть.

Она опускает ладонь мне на руку, и от бесконечно печальной улыбки я мысленно готовлюсь к худшему, однако к последующим словам подготовиться невозможно.

– Лайла, мне очень жаль. Ткани яичников тяжело поражены рубцами. Судя по всему, присутствуют серьезные структурные изменения, а количество антральных фолликулов... они попросту отсутствуют.

– Что это означает? – жестко требует ответа Киран.

Доктор Монтари переводит взгляд с Кирана на меня, без ножа разрезая по живому:

– Извини, Лайла, но из-за повреждения органов... при полном отсутствии активных фолликулов... яичники больше не способны нормально функционировать.

– Скажите прямо, – задыхаясь, прошу я.

Мне жизненно необходимо услышать эти слова.

– Мне невыносимо жаль, Лайла, но анализы свидетельствуют об угасании функции яичников. С подобной клинической картиной естественное зачатие становится практически невозможным.

Первой срывается и начинает дрожать нижняя губа.

Следом – пальцы рук.

А после и сердце.

Оно колеблется на краю обрыва и летит прямиком в бездну, разбиваясь насмерть.

Из горла вырывается дикий, животный хрип – в нем нет ничего человеческого.

Так звучит крах всех надежд, безжалостно вырванных с корнем.

Так рушится совместное будущее, о котором мы с Кираном столько грезили.

Так заживо умирает душа.

И крик невозможно заглушить.

Доктор Монтари что-то произносит, но сквозь оглушительный звон в ушах я не различаю слов. Ошметки растерзанного сердца бьются в бешеном, рваном ритме, отчаянно пытаясь удержать меня на плаву.

Врач выходит, и сквозь пелену слез я вдруг замечаю Кирана. В его глазах стоят слезы, губы шевелятся, но до меня не долетает ни единого звука. Мир растворяется, вытесненный лавиной обрушившегося абсолютного отчаяния.

– Мне жаль. Господи, Лайла.

По охрипшему от ужаса голосу я отчетливо понимаю, что лишила его будущего и растоптала общие надежды.

У меня никогда не будет детей.

– Мне ведь только стало лучше, – выговариваю я, задыхаясь от рыданий. – Только-только пошла на поправку! Надеяться начала! – я уже практически кричу. – Поверила, что у нас будет полноценная семья!

– Знаю, маленькая, – хрипит он. – Мне жаль.

– Нет, – содрогаясь всем телом, выдавливаю я. – Нет, нет, нет! – я бьюсь в настоящей истерике, не в силах остановиться: боль слишком невыносима.

– Солнышко...

– Сделай что-нибудь, Киран, – захлебываясь слезами, молю я. – Пожалуйста, останови эту боль. Сделай так, чтобы все прекратилось.

Однако разумом я понимаю, что прошу о невозможном, ведь тут Киран бессилен.

Меня уже никто не починит.

Я безнадежно сломана.

Глава 51 Киран

Глава 51Киран

Неделя спустя

Мама Медведица Карсон

Киран: Вы дома?

Мама Медведица Карсон: Да, все в порядке? Мне приехать?

Киран: Все хорошо, Лайла с Эмми

Киран: Можно заскочить перед тренировкой?

Мама Медведица Карсон: Конечно, уже ставлю чайник

Моя будущая жена

Моя будущая жена: Прикрепленное фото Эмми

Киран: Две мои красавицы

Киран: Люблю тебя, солнышко

Моя будущая жена: Я тоже тебя люблю, но что-то совсем не сияю

Киран: Все хорошо, родная, просто набежали временные тучи

Слово «опустошение» даже близко не передает того, что обрушилось на Лайлу. Куда точнее другое определение: ужас.

Я испробовал все, пытаясь вернуть солнышко к жизни. Пытаясь возродить ту частичку ее души, которую отняли в кабинете врача, однако любые усилия тщетны: исправить ничего невозможно.

Доводилось ли вам когда-нибудь видеть, как любимый человек переживает нечто столь сокрушительное, что свет утекает из его глаз? Случившееся не просто унесло часть ее души – оно ограбило и мою, ведь мы половинки одного целого.

Лайла отчаянно делает вид, будто ничего не произошло, но больше напоминает робота, переключенного на автопилот. Я прекрасно вижу: ей не хочется ничего чувствовать, не хочется говорить об этом, не хочется даже признавать случившееся.

Однако, стоит начаться телевизионной рекламе с участием какого-нибудь младенца, как ее глаза тут же застилает пелена слез.

Когда мы повели Эмми поесть мороженого и в дверях показалась беременная женщина, Лайла разрыдалась.

Стоит пройти мимо магазина детских товаров, как она словно каменеет.

Лайла пытается быть сильной, но совершенно не позволяет себе выплакать грусть. Пытается оградить меня от лишних забот, хотя хочется лишь одного: встать перед ней, широко распахнув объятия, и умолять отдать свое горе.

Я просто больше не знаю, что делать.

Оттого и стою здесь, стучась в дверь ее матери перед утренней тренировкой.

Мгновение спустя дверь отворяет Шарлотта.

– Заходи, милый, уже поставила чайник.

– Спасибо.

В доме все кажется иным, нежели в прошлый мой визит: будто обрушившееся несчастье подкосило и Шарлотту, и от самого жилища теперь веет холодом.

– Как она? – спрашивает Шарлотта, провожая меня на кухню.

Тяжело выдохнув, я опускаюсь на стул у кухонного острова.

– Собственно, за этим ответом я и пришел.

Обернувшись с грустной улыбкой, она произносит:

– Она меня избегает. Боюсь, сейчас знаю даже меньше твоего, – повернувшись к чайнику, Шарлотта разливает чай по двум чашкам. – Хотя понимаю, что так Лайла поступает намеренно. Знает ведь: мне слишком трудно не задушить ее опекой.

– Опеки слишком много не бывает.

Она цыкает.

– Поверь, милый, еще как бывает.

– А вы как сами?

От этого вопроса ее плечи бессильно опускаются.

– Неважно, если честно. Просто кажется, – слова застревают в горле, а спина напряженно выпрямляется, – на ее долю и так выпало немало, а нынешний удар стал последним гвоздем в крышку гроба. Она не заслужила волчанку – никто подобного не заслуживает, – но мало того, что волчанка, так еще и оказалась бесплодной?

– Чудовищная несправедливость.

– Куда больше, чем просто несправедливость, – отзывается она. – Такое чувство, словно кто-то наказывает Лайлу ни за что.

– Как у вас получается? – спрашиваю я, пока Шарлотта пододвигает чашку чая. – Как удается не чувствовать себя беспомощной?

Очередная грустная улыбка кривит ее губы.

– Никак не получается. Просто учишься это скрывать, когда она рядом, – поставив кружку, Шарлотта продолжает: – Лайла несет на плечах тяжкий груз вины перед близкими. Абсолютно неоправданной вины.

– Она считает себя обузой.

Шарлотта со вздохом кивает.

– Я пыталась выбить эту дурь из ее головы, но ты же Лайлу знаешь: если уж она во что-то поверила, переубедить не удастся. Мне так и не удалось доказать, что все, совершаемое нами с отцом, всегда оставалось личным выбором, продиктованным исключительно любовью. Мы ни секунды не жалели ни об одном своем решении. Ни о принесенных жертвах, ни об отмененных отпусках или праздниках – ни о чем. Ради нее оба, не раздумывая ни мгновения, повторили бы все снова.

– Я ума не приложу, как ей помочь. Происходящее кажется...

– Куда масштабнее хронического недуга.

Сняв счастливую кепку, я запускаю пятерню в волосы.

– Да, как бы чудовищно ни звучало. Я знаю, сколько душевных сил отнимала у Лайлы болезнь, но сейчас все иначе.

– На этот раз у нее отняли то, что волчанка никогда бы не смогла отнять.

– Когда обострялась волчанка, теплилась надежда, что вспышка утихнет, а эта потеря никуда не денется. Ее не получится взять под контроль.

– Горько задавать такой вопрос, и ты только не обижайся, но скажи: диагноз как-то меняет твои чувства к моей дочери?

Я отшатываюсь, словно от пощечины.

– Простите за выражение, Шарлотта, но ни хера не меняет.

Она понимающе кивает.

– Я так и думала, просто... должна была спросить.

– Я ведь здесь, верно?

– Твоя правда.

Отпив из чашки, Шарлотта со вздохом опускает ее на стол.

– Понятия не имею, как помочь Лайле на этот раз. С тех самых пор я каждую ночь не смыкаю глаз.

– Думаю, единственное, что нам под силу, – просто оставаться рядом и верить, что однажды усилия принесут плоды.

– Просто дай ей время. Слишком тяжело такое принять.

Мы умолкаем, и каждого захлестывает водоворот собственных мыслей.

Я больше не могу сидеть сложа руки. Кажется, будто непрестанно стою у нее за спиной в ожидании, пока Лайла озвучит желания. Стараюсь предугадать чувства еще до того, как сама их осознает, дабы успеть подхватить ее при падении.



Надежда на то, что у Шарлотты найдется в рукаве какой-нибудь козырь, способный помочь Лайле, рухнула, оставив меня разочарованным. По пути к арене я чувствую, как тело наливается свинцовой тяжестью: сердце с каждой минутой опускается все ниже, а в мыслях царит полный хаос.

Кажется, я ничем не могу помочь.

И никогда еще не ощущал себя настолько беспомощным.

Не существует никаких заветных слов, способных облегчить ее боль, нет экспериментального лекарства. Симптомы волчанки постепенно утихли, но яичники не заработают по мановению волшебной палочки так, как им положено.

Ведь Лайла только-только открыла мне душу, признавшись, что из-за тяжелой болезни даже не смела мечтать о семье; после долгих лет страданий у нее наконец-то появилась надежда, но лишь для того, чтобы отобрали и ее.

Она потеряла так чертовски много, что, паркуя машину, я вдруг осознаю, что не могу дышать.

Уму непостижимо, насколько жестокой бывает жизнь, и далеко не к одной лишь Лайле, а ко всем без разбору.

Взять даже Эмми с чудовищной матерью-садисткой и детством, которое уже не исправить.

Или собственную мать, которая продавала меня ради денег на очередную дозу.

И Лайлу – солнышко в этом бушующем мире, которую жизнь бьет день за днем, без передышки. В голове не укладывается, как собственное тело, в котором сокрыта прекрасная душа, может столь безбожно ее предавать; как человек столь чистый и добрый в самой своей сути может медленно увядать на глазах.

Я отчетливо вижу: из-за происходящего она начинает потихоньку себя ненавидеть.

Подобные мысли уничтожают. Как может она ненавидеть самое прекрасное существо на свете? Как может ненавидеть ту, кем Эмми каждую ночь перед сном мечтает вырасти и стать? Как может ненавидеть девушку, в которую я по уши влюбился?

Внезапно грудную клетку сдавливает судорогой, и я оказываюсь не в силах сделать даже глоток воздуха. Легкие попросту отказываются его принимать.

Перед глазами пляшут темные пятна. Отстегнув ремень безопасности, я распахиваю дверцу, жадно ловя хлынувший поток воздуха, однако легкие по-прежнему наотрез отказываются работать.

Я не могу дышать.

На губы капает влага.

Когда я успел разрыдаться?

– Эшфорд?

В такт бешеному колочению сердца снаружи раздается торопливый топот.

Я же, черт возьми, не могу дышать!

– Воу, воу, воу, полегче, приятель, я рядом. Все в порядке.

Из-за пелены перед глазами я по-прежнему ничего не вижу, но голос кажется знакомым.О’Коннор . Слышится стук еще одной открываемой автомобильной дверцы. Неужели моей?

Вцепившись в грудь, я отчаянно колочу по ней кулаком, словно сильные удары заставят легкие качать воздух.

– Все нормально, друг. У тебя паническая атака, но я рядом, я с тобой.

Ладонь опускается на плечо, мягко возвращая обратно на сиденье, а затем перемещается на затылок, заставляя наклонить голову.

– Опусти голову между колен.

Прежде чем успеваю сообразить, что делаю, дрожащими руками я тянусь вперед. О’Коннор реагирует мгновенно: перехватив мою ладонь, он командует:

– Вдох на четыре счета. Дыши со мной, приятель. Раз, два, три, четыре.

Ориентируясь на звук голоса, я вторю ему, делая вдох на четыре и выдох на четыре; повторяется все раз шесть, прежде чем удается окончательно проморгаться и согнать застилающие зрение темные пятна. В поле зрения появляются черно-белые кроссовки и обувь О’Коннора – бело-зеленые «Нью-Бэлансы».

– Ты как, в норме? – интересуется он.

Кивнув, я медленно выпрямляюсь, цепляясь за грудную клетку, в которую наконец-то начинает поступать воздух.

О’Коннор подпирает пассажирскую дверцу пикапа; на лице отчетливо читается глубокая тревога.

– Черт, я не на шутку перепугался, думал, у тебя инфаркт.

– От меня так просто не избавишься, – выдавливаю я.

Уголок его губ дергается вверх, но тут же опускается.

– Можно спросить, ты вообще как? – я хмуро усмехаюсь, и О’Коннор тут же приходит в себя: – То есть понимаю, что хреново, просто... блин, чувак, я переживаю, ясно? Ты всю последнюю неделю будто в прострации, и капитан велел тебя не трогать, но мы же места себе не находим.

– Знаю, прости. Просто не могу вываливать на вас все происходящее. Не имею права.

– Из-за Лайлы? – догадывается он.

Шумно выдохнув, я подтверждаю:

– Да.

– Синди все рассказала. Ну... скажем так, весточка от Лайлы задела за живое, иначе бы она ни за что не проговорилась. Я застал ее примерно в таком же состоянии, как тебя только что, и Синди, разрыдавшись, все выложила.

От этих слов брови приподнимаются.

– Черт, чувак, мне жаль.

– Это я должен сочувствовать. То, через что проходит Лайла... – взгляд О’Коннора становится отрешенным. – Скажем так, я прекрасно знаю, как тяжело подобное бьет по любимому человеку. Врать не стану, Эшфорд: зрелище неприятное, и пережить все это чертовски, просто невыносимо трудно.

Бессильно разведя руками, я обнажаю душу.

– Ума не приложу, как ей помочь. Чувствую себя настолько отчаянно беспомощным, чтосхожу с ума .

По лицу О’Коннора видно: он понимает как никто другой.

– Ты должен позволить ей отгоревать. Лайла оплакивает жизнь, о которой мечтала и которой никогда не сможет достичь, а свыкнуться с подобным – горькая пилюля.

– Черт, – ругаюсь я, запуская пятерню в волосы, – значит, я и вправду ничем не могу помочь?

О’Коннор качает головой из стороны в сторону.

– Твоя задача – находиться рядом. Поддерживать, принимать с распростертыми объятиями в ту же секунду, как понадобишься, и стараться делать то, что приносит ей радость, – окинув взглядом парковку, он понижает голос: – Если честно, когда мы с Синди проходили через тот же ад, ей труднее всего давалось понимание того, что я согласен на другое, изменившееся будущее. Она была настолько раздавлена крахом планов, что твердила, будто больше не чувствует себя женщиной и мне стоит найти ту, которая сможет дать все, чего я хочу.

– Обалдеть... Мне жаль, я и понятия не имел.

Он отрицательно качает головой.

– Никто не знает. Син любит быть веселой, шумной и неугомонной, но в детстве родители не позволяли ей выражать чувства, поэтому до сих пор тяжело проявлять любые эмоции, кроме радости.

– Мне очень жаль.

– Да, паршиво пришлось, но в итоге мы нашли дорогу друг к другу, – он прикусывает нижнюю губу, что-то обдумывая, а затем снова впивается в меня взглядом. – Главное – дай Лайле понять, что для тебя случившееся ничего не меняет. Она должна твердо знать: ты останешься рядом независимо от того, сможет родить детей или нет.

– Разумеется, она знает, что я никуда не денусь.

– Не знаю, чувак, у нее земля ушла из-под ног. В первые дни, скорее всего, вообще мало что воспринимала. Мне в свое время пришлось вбивать в голову Синди, что не собираюсь искать другую, способную родить ребенка естественным путем.