Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)

Глава 9 Киран

Глава 9Киран

Элли:Привет, дорогой!

Элли:Ты завтра дома?

Киран:Да, приезжай когда захочешь!

Элли:Не говори так, иначе я заявлюсь с первыми лучами солнца

Элли:Не могу дождаться знакомства с ней, Киран

Элли:Я знаю, что девочка особенная, ведь она половинка твоей прекрасной души

Киран:Не думаю, что тут есть моя заслуга, но она правда особенная

Элли:Значит, точно в тебя

Последние сорок минут я сижу в кресле-качалке в углу комнаты Эмми, пытаясь осознать, что только что вывалил Лайле.

Я никому и никогда не рассказывал о произошедшем.

Даже Грейсону. Думаю, он о чем-то догадывался – мы все-таки познакомились в средней школе, и у меня было слишком много отметин, происхождение которых с трудом мог объяснить, – но никогда ничего не говорил.

К тому времени, как он достаточно повзрослел, чтобы понять, что происходит, я тоже подрос, начав давать отпор. Заведущая не любила связываться с теми, кто был ей по плечу. И как только я вытянулся словно сорняк и начал обрастать мышцами, она оставила меня в покое.

Горькая правда в том, что я до сих пор не знаю, что было хуже: жить под неусыпным контролем, получая наказание за любую, даже выдуманную провинность, или стать призраком.

Был один очень четко запечатлевшийся в памяти момент, когда она осознала, что больше не может причинить мне вред – ночь, когда впервые дал сдачи. На следующее утро ее взгляд скользнул сквозь меня, будто и не существующего, и вплоть до того самого дня, когда спустя много лет появился в ее кабинете, заведующая больше ни разу на меня не посмотрела.

Почти четыре года в этом приюте я был пустым местом.

Я опускаю глаза на свое предплечье, разглядывая татуировку, которую набил ровно в ту секунду, как мне стукнуло восемнадцать. Пытался скрыть шрамы от ожогов, оставленные сигаретами воспитательницы. Крепко зажмуриваясь, я заставляю себя сосчитать до десяти, и медленно выдыхаю, пытаясь унять спазм в груди.

Поверить не могу, что я все рассказал.

И в обмен на что? На какое-то дурацкое желание из списка. Я знал, что есть что-то еще – понял в ту секунду, когда щеки Лайлы покраснели, а дыхание сбилось, будто та пробежала марафон, – и все равно не смог остановить слова, слетающие с языка.

В свою защиту могу сказать: у меня такое чувство, будто общался с ней каждый день больше года. Да, звучит как бред сумасшедшего, учитывая, что Лайла так ни разу и не ответила, но мне хватало тех крох, что улавливал из разговоров с Беллой, и тех новостей, которые из нее вытягивал. Я знаю Лайлу. Пусть и через Беллу.

Лайла – самый приземленный, искренний человек из всех, кого я встречал. Сомневаюсь, что она способна обидеть даже букашку. Думаю, какая-то часть души это распознает – та моя маленькая, сломленная версия, которая отчаянно пытается сблизиться с кем-то, кто не причинит боли, в отличие от всех остальных в прошлом.

В конце концов, иначе с чего бы так зацикливаться на этой девушке?

Может, я мазохист, но обычно не влюбляюсь, а уж тем более в тех, кто меня игнорирует. Как правило, это я уклоняюсь от звонков и сообщений, и все же в телефоне висит чертова туча безответных сообщений единственной девушке, ради которой пошел бы буквально на все.

Стряхнув странные чувства, бушующие в груди, я беру телефон. Пора взглянуть правде в глаза. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы понимать: не смогу нормально отыграть завтрашний предсезонный матч с секретом, висящим над головой. Будет хреново, если ребята узнают все из прессы, а не от меня.

Поэтому быстро набираю сообщение.

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Киран:Все могут завтра приехать на двадцать минут пораньше?

Ирвинг:Акакого хера мы должны это делать?

Ирвинг:Мне нужен сон для поддержания красоты

Джонсон:Судя по всему, он ни хрена не помогает

Ирвинг:Ты назвал меня уродом, Джонсон?

Джонсон:Ты это сказал, не я

Валенти:Жестко

Ирвинг:Спасибо, Маттео, на тебя всегда можно положиться

Валенти:Думаю, его сон работает раз в месяц

Джонсон:АХАХАХ.

Ирвинг:Пошел ты

Киран:Если вас, придурков, там не будет, я солью видосы из Кабо

Эллингтон: Блин, чувак, жестко ими шантажировать

Джонсон:Я ЗНАЛ, что кто-то умудрился снять видос!

Брат от другой матери:Я один знать не знаю, что произошло в Кабо?

Брат от другой матери:И, конечно, мы все придем пораньше, правда, парни?

О’Коннор: Буду как штык, Эшфорд!

Митчелл: Только потому, что капитан вежливо попросил

Эллингтон: Мы с Маттео будем

Валенти:Серьезно?

Эллингтон: Да, идиот

Брат от другой матери:Есть причина, почему Ирвинг вдруг заткнулся после упоминания Кабо?

Ирвинг:Я просто прикусил язык, чтобы остаться у Кирана в любимчиках

Киран: Хороший мальчик ;)

Я кусаю кулак, чтобы не засмеяться, и качаю головой. Парни просто невероятны. Каждый раз, когда мне паршиво, достаточно открыть групповой чат, и тяжесть в груди чудесным образом растворяется.

Грейсон был прав, они – моя семья.

Вставив в ухо наушник, я включаю аудиокнигу, которую настойчиво рекомендовали на куче родительских форумов.

Я должен спать в новой кровати, но, по правде говоря, даже с включенной радионяней каждый раз, когда иду по коридору и удаляюсь от комнаты Эмми, кажется, будто невидимая рука сжимает мое сердце, наполняя его ледяным ужасом. Знаю, это иррационально – в доме стоит система безопасности, а спальня прямо за стенкой, – и все же ядосмерти боюсь оставлять ее одну.

Долго так продолжаться не может, иначе перерастет в паранойю. Но пока я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что безопасность маленького человечка, мирно сопящего в новой кроватке принцессы, теперь полностью на мне, дам себе небольшую поблажку и посплю в кресле.

Нажав «воспроизвести», я сворачиваю приложение. Приятный женский голос начинает вещать в правое ухо, пока я открываю заметки, готовясь к очередной бессонной ночи исследований.

Потому что не имею права подвести Эмми.



Грейсон косится на мою бешено дергающуюся ногу, пока мы едем к арене. Слава богу, сегодня домашний матч; не думаю, что смог бы оставить Эмми на целый день, не говоря уже о перелете в другой штат.

– Ты как? – внезапно спрашивает он.

– Очевидно, не очень, придурок.

Грейсон фыркает.

– Ну, хотя бы привычное жизнелюбие никуда не делось.

– Было бы куда больше жизнелюбия, если бы у тебя не закончились «Фрут Лупс», – бубню я.

– Ты в курсе, что у тебя есть собственный дом, да? И деньги на хлопья?

– Естественно, – отвечаю я, невинно хлопая глазами.

– Тогда, может, купишь свои?

– Я и покупаю.

Грейсон качает головой.

– Ебаные хлопья, – бормочет он себе под нос.

Обе руки остаются приклеенными к рулю, взгляд быстро возвращается к дороге. Не думаю, что Грейсон когда-нибудь сможет расслабиться за рулем, но с прошлого года он проделал огромный путь. На прошлой неделе даже получил жетон за одиннадцать месяцев трезвости.

Я постоянно пишу, как сильно им горжусь и как круто он изменил свою жизнь.

Грейсон громко вздыхает и включает поворотник.

– Ты чего? – спрашиваю я.Он что, решил поехать в объезд?

– Если не закинешься ими, у тебя точно случится нервный срыв.

Не успеваю я опомниться, как Грейсон заруливает на заправку, и из меня вырывается смешок.

Я хлопаю его по плечу, выпрыгивая из пикапа.

– Ты лучший, Кроуфорд!

– Да-да, иди за чертовыми хлопьями и поторапливайся, псих ненормальный.

Я чуть ли не вприпрыжку влетаю на заправку и наконец-то могу спокойно выдохнуть, когда взгляд цепляется за маленькую упаковку «Фрут Лупс». Насвистывая себе под нос и улыбаясь как Чеширский кот, я расплачиваюсь на кассе и возвращаюсь в машину, уже запустив руку в коробку.

Грейсон лишь качает головой, когда я забираюсь в кабину.

– Ты когда-нибудь объяснишь свою фанатичную одержимость хлопьями?

– Не-а, – я откидываюсь на спинку сиденья; нога наконец-то перестает дергаться.

Я проверяю телефон – вдруг Лайла написала, – но там пусто. Это первый раз, когда я оставил Эмми с кем-то другим, и можно было бы предугадать, что стану нервничать сильнее, чем из-за признания команде о внезапно появившейся дочери.

– Зуб даю, парни поддержат тебя на все сто.

С набитым ртом я киваю.

– Знаю, вообще без понятия, из-за чего так парюсь.

– Ну, ситуация не самая стандартная, – он не отрывает глаз от дороги, плавно притормаживая на светофоре перед поворотом на парковку.

Черт, почему мы не могли ехать подольше?

– Но как вообще это преподнести? Как, черт возьми, заявить, что пару дней назад узнал о дочери, которая несколько дней просидела рядом с мертвой матерью – которую я, как последний мудак,до сих пор не могу вспомнить, – и теперь до смерти боюсь, что она больше никогда не заговорит?

Внезапно даже хлопья перестают действовать. Грейсон переводит коробку передач в режим парковки, а моя грудь ходит ходуном.

Друг поворачивается.

– Им не обязательно это знать. Парни узнают ровно столько, сколько тысам захочешь рассказать, – он всматривается в мое лицо, лоб прорезают морщины беспокойства. – Уверен, что хочешь сделать это?

Я запускаю руку в коробку с хлопьями и оставляю там – одно только прикосновение к «Фрут Лупс» слегка успокаивает дыхание.

– Нет, я хочу это сделать. Сорвать пластырь, – я закидываю в рот еще одну огромную горсть и аккуратно отставляю коробку. – Просто немного волнуюсь, – тихо признаюсь я.

Я выбираюсь из машины, обхожу ее и встречаюсь с Грейсоном у багажника, избегая встревоженного взгляда.

– Немного волноваться – это нормально, – подбадривает он, пока мы достаем сумки с формой.

– В этой ситуации нет ничего нормального.

– Н-ну да, но... – он вздыхает, закрывает багажник и хлопает меня по плечу, явно пытаясь поймать взгляд. – Я рядом, Эшфорд. Ты справишься, а если нет – я прикрою.

И он держит слово: приклеивается намертво, пока мы вместе идем ко входу на арену. Все это время я мысленно, как мантру, повторяю одну и ту же фразу.

Сорвать пластырь.

Сорвать пластырь.

Сорвать пластырь.



Грейсон не сводит с меня глаз.

Наверное, потому, что никак не могу отлепить язык от неба хотя бы на пару секунд, чтобы выдать связное предложение. Никогда еще мне не было так страшно кого-то разочаровать.

В последний раз я чувствовал себя настолько паршиво, когда случайно уронил одну из любимых картин Элли. Грейсон пытался убедить, что ничего страшного, но я настолько разнервничался, что в итоге просто наблевал ей на туфли.

А от перспективы рассказать команде о дочери желудок скручивается в морской узел.

Вдобавок еще и Ирвинг не затыкается, что вообще не помогает делу.

– Клянусь богом, она сказала, что из Швейцарии. Швейцарка! Вы хоть представляете, какие швейцарки горячие?

– Да, потому что тарахтишь о ней все, на хрен, утро, но я уверен, что тебя это не остановит, – ворчит Джонсон с другого конца раздевалки.

Ирвинг упирает руки в бока.

– Ты просто старый ворчливый хрыч.

– А ты – мелкая назойливая муха, которая всех достала.

– Никого я не достал, – Ирвинг оглядывает раздевалку в ожидании поддержки, но ответом служит тишина, и он как-то сдувается. – Какого черта, парни? Я же не приставучий!

Митчелл заходит в раздевалку и бросает спортивную сумку на пол. Бросив один взгляд на Ирвинга, он тяжело вздыхает.

– Господи Иисусе, Джонсон, не заставляй бедного пацана рыдать.

Глаза Ирвинга лезут на лоб.

– Он довел меня до слез всего один раз!

Джонсон выглядит так, будто проглотил лимон.

– Твою ж мать, Ирвинг, просто заткнись уже со своей швейцаркой, и будем квиты.

Брови Митчелла ползут вверх.

– Ты трахнул швейцарку?

– О-о-о, вы ни за что не поверите, что я сейчас расскажу.

Вся раздевалка издает дружный стон.

Обычно я не против историй Ирвинга – они легендарные и чертовски смешные, – но он рассказывал байку каждый раз, когда кто-нибудь из игроков переступал порог раздевалки. Я слышал ее уже одиннадцать раз.

Джонсон глухо рычит, подлетает к Ирвингу и нависает над ним, вторгаясь в личное пространство.

– Если расскажешь эту проклятую историю еще хотя бы раз, я куплю швейцарский сыр и запихаю его тебе в глотку так глубоко, что до конца жизни не сможешь разговаривать. Усек?

Ирвинг одаривает его легкой улыбкой и треплет по голове, как собаку.

– Похоже, кое-кто встал не с той ноги.

– Никто не хочет слушать про твою швейцарку!

– Я хочу, – заявляет Митчелл, отмахиваясь, тем самым подписывая всем смертный приговор.

– Так, кто портит Джонсону впечатление от швейцарок? – спрашивает Эллингтон, выруливая из-за угла.

Джонсон возмущенно тычет пальцем в Ирвинга.

– Вот ублюдок! Он отбивает у меня все желание встречаться со швейцарками!

Эллингтон цокает языком.

– Ирвинг, за такое надо сажать.

– Я не виноват, что у старика нет чувства юмора.

– Есть у меня чувство юмора, – бурчит Джонсон.

– Ага, мудацкий юмор высшего сорта, – парирует Ирвинг.

Чья-то нога полетает мне по голени. Нахмурившись, я поднимаю голову и смотрю на Грейсона.

– Что?

– В смысле «что »? – яростно шипит он.

– Меня притащили сюда пораньше, чтобы смотрел на семейные разборки Джонсона и Ирвинга? – тянет Маттео Валенти, вальяжно заходя в помещение.

По-прежнему глядя в глаза Грейсону, я прекрасно вижу, как тот выразительно приподнимает брови.

Пока не струсил окончательно, я резко вскакиваю на ноги. От неожиданного движения все головы поворачиваются ко мне. Грудь каменеет, легкие забывают, как выдыхать, не говоря уже о том, чтобы сделать вдох.

Тяжелая рука Грейсона опускается мне на плечо – достаточно сильно, чтобы выбить из ступора и заставить легкие снова заработать.

– Твою мать, почему Киран выглядит так, будто через две секунды наложит в штаны? – спрашивает Льюис.

Джонсон настороженно прищуривается.

– Ты же не умираешь?

Грейсон хлопает себя по лбу.

– У вас вообще нет никакого понятия о декоруме3 .

– А зачем тащить декор в раздевалку? – невинно хлопает глазами Ирвинг.

Парни снова стонут.

– Декорации, тупой ты кусок дерьма, – рявкает Джонсон.

– Я не тупой, старая карга!

Грейсон делает долгий, глубокий вдох, крепко зажмурившись. Он замолкает, будто мысленно считая до десяти.

– Ирвинг, – спокойно произносит он. – Декорум означает подобающее поведение, социальный этикет, манеры...

– То, чего у тебя нет.

– Заткнись, Джонсон.

Тот поднимает руки, мгновенно сдавая позиции. Кажется, Грейсон – единственный, кого он вообще слушает.

– Мой косяк, капитан, – тихо отзывается Ирвинг, щеки слегка розовеют.

– Все нормально, просто дайте Кирану минуту сказать то, что он хочет. Мы ведь для этого собрались пораньше, помните?

Ирвинг жестом показывает, как застегивает рот на молнию и выбрасывает ключ, а Джонсон молитвенно складывает руки, благодаря небеса.

Если бы не казалось, что меня вот-вот вырвет фонтаном прямо на придурков, я бы уже валялся по полу от смеха.

– Все в порядке? – спрашивает Маттео.

– Давай, выкладывай. Ты Ирвинга пугаешь, – заявляет Эллингтон, указывая на парня, который и впрямь выглядит бледным с зеленоватым отливом.

Ох, ради всего святого.

– У меня есть дочь.

Слова вылетают как пушечный выстрел, разрезая тишину комнаты.

Все замолкают, и я явно не единственный, кто в этот момент затаил дыхание.

А потом раздевалка взрывается. Команда засыпает вопросами с такой скоростью, что меня мгновенно затягивает в эпицентр этого хаоса.

– Откуда ребенок?

– Уверен, что она твоя?

– Что случилось с презервативами?

– Сколько ей лет?

– Кто мать?

– Она из хоккейных заек?

– Как ее зовут?

– Ты оставишь ее себе?

– Кто задал этот последний вопрос?! – от полного ярости рыка в раздевалке мгновенно воцаряется тишина.

Грейсон качает головой.

– Парни, я настоятельно рекомендую относиться к теме деликатно и с чертовой осторожностью. Не будьте бесчувственными мудаками. Дайте человеку высказаться и перестаньте забрасывать вопросами.

– Извини, капитан, – хором бормочут все.

Я пытаюсь пропустить комментарий мимо ушей, но не могу.

– Конечно, я ее оставлю. Это моя семья, и я охренел бы, если отвернуть кто-нибудь из вас от семьи. «Ледяные Ястребы» так не поступают, – я провожу пятерней по волосам, шумно выдыхаю и объясняю... все.

Как узнал об Эмми, что известно о ее матери, о том, как она росла, о молчании и о том, что теперь понадобятся помощь, поддержка и любовь всех, кто меня окружает.

И когда заканчиваю, то вижу: до них дошло. Они понимают, насколько сильно я привязался к Эмми и что она моя во всех смыслах этого слова.

Она моя дочь.

На удивление, первым встает Ирвинг.

– Мы с тобой, Эшфорд.

Джонсон тоже кивает.

– До самого конца.

– Всегда будем рядом, – добавляет Валенти.

Эллингтон поднимается, подходит ко мне и заключает в медвежьи объятия.

– Поздравляю, Эшфорд.

Митчелл вскакивает, утягивая за собой Льюиса, и радостно вопит.

– Эшфорд стал папочкой!

– Давай, порви всех, папочка Эшфорд!

– Я хочу с ней познакомиться.

– Когда у нее день рождения? Еще не рано покупать подарок?

– Она придет на матч?

Сквозь шквал вопросов я замечаю стоящего позади ребят Грейсона; его губы растянуты в широкой, яркой улыбке. Он беззвучно произносит:Я же говорил.

Так и есть. Говорил.

Глава 10 Лайла

Глава 10Лайла

Лайла:Ты занята?

Входящий звонок: Мама Медведица

Пусть мне и двадцать пять, я не стыжусь признаться: стоит маминому имени высветиться на экране телефона, как вздыхаю с облегчением. Эмми увлечена кукольным домиком, купленным Кираном, так что я провожу пальцем по стеклу и отвечаю на звонок. Мама не дает и слова сказать – ее встревоженный голос лавиной обрушивается из динамика.

– Все в порядке? Хочешь, я приеду и помогу?

Я не успеваю сдержаться и фыркаю.

– Все хорошо, ехать не нужно. Если собираешься познакомиться с Эмми, я хочу, чтобы Киран присутствовал и не был против.

– Разумеется, разумеется! – тараторит она под отчетливый стук клавиш на заднем плане. – Киран сказал, я могу приехать в следующий его выходной.

Я опускаю взгляд на телефон, недоуменно хмурясь, а затем снова подношу к уху.

– Погоди, что?

– Мы переписываемся, – поясняет она. – Он такая душка! И вопросы задает просто умилительные.

– Не думала, что Киран воспользуется моим предложением.

– Он написал прошлым вечером, – стрекотание клавиатуры не прекращается, пальцы так и летают по клавишам.

Я уже было открываю рот, чтобы спросить, почему мама утаила переписку с моим боссом, но вовремя вспоминаю, что сегодня суббота, и сбиваюсь с мысли.

– Почему ты работаешь в выходные?

Мама устроилась ассистентом, когда я только заболела. С того самого дня любое решение подчинялось одной цели – подстроиться под мое лечение, и вряд ли когда-нибудь смогу сполна отблагодарить ее за такую жертву.

В трубке раздается тяжелый вздох.

– Вообще-то не должна, но Тедди звонил раза четыре, уверял, что дело срочное... Ну, ты же меня знаешь.

– Да уж, стремление всем угодить – судя по всему, семейная черта Карсонов.

– Как бы не так, – вздыхает она, и тон мгновенно меняется. – Но у тебя-то самой точно все хорошо? Плохо себя не чувствуешь?

Последние слова затихают, обнажая ее неподдельное беспокойство.

Не я одна до ужаса боюсь нового обострения.

Включив громкую связь, я кладу телефон на диван и принимаюсь расставлять мебель в гостиной. Киран просил дождаться его возвращения, но я не собираюсь сидеть сложа руки. У него и без того забот невпроворот. К тому же в подобные минуты Эмми, кажется, вполне устраивает возможность поиграть в одиночестве. Киран переживает за нее, и вполне оправданно, но я поражаюсь тому, как быстро малышка освоилась. Она словно выдохнула с облегчением, – тело наконец-то получило долгожданную возможность расслабиться.

– Просто немного нервничаю, – тихо признаюсь я, стараясь, чтобы Эмми не подслушала.

– Ох, милая, с чего бы вдруг?

Сдвинув модули дивана к камину, я выпрямляюсь, до сих пор не веря, что способна на такое без внезапного приступа головокружения. Отключив громкую связь, я плюхаюсь на заново собранный диван.

– Пожалуй, «нервничаю» – не совсем то слово. Может... робею? Просто впервые знакомлюсь с кем-то без вечного клейма «больной девочки». Уверена, Белла рассказала Синди про Берлин, но до чего же странно здесь находиться, наводить порядок и не быть вынужденной...

– Проходить через очередные мучения?

– Вот именно, – соглашаюсь я, лениво теребя выбившиеся нитки на свитере. – Дико ощущать себя... нормальной. То есть, разве так вообще бывает? Или опять окажусь прикованной к постели, а ты будешь помогать краситься, потому что кости станут слишком сильно ныть? Или снова придется неделю приходить в себя после обычной попытки выйти в свет и пообщаться по-человечески? – поток слов изливается сам собой, прежде чем успеваю прикусить нижнюю губу. – Ладно, признаю, доля тревоги во мне есть.

– Тревожишься от того, что тебе наконец-то хорошо? – мягко и осторожно уточняет мама.

– Да, – признаюсь я.

Я не свожу глаз с Эмми, наблюдая, как та возится с куколкой и пластмассовой собакой. Должно быть, воображает себя и Бэмби. Стоит им оказаться в одной комнате, как становятся не разлей вода.

– Милая, кажется, тебе стоит проявить к себе немного снисхождения и просто принять собственные чувства. Ты столько упустила в жизни, что теперь разум, конечно же, бунтует, стоит заняться делами, которые прежде подтачивали здоровье. Потребуется время, чтобы перестроиться, но подобное вполне естественно.

Мамины слова ложатся на сердце исцеляющим бальзамом.

– Твоя правда, – я поднимаюсь, зажимаю телефон плечом и подхожу к журнальному столику, который каким-то немыслимым образом очутился у самой входной двери. – Наверное, я еще нескоро привыкну. Мама, да я в эту самую минуту тащу, черт подери, журнальный столик! Настоящий столик! А он вообще-то тяжеленный!

В трубке раздается короткий смешок.

– Я счастлива за тебя, Лайла. Каждый божий день молила о чуде, и посмотри на себя: мало того что таскаешь мебель, – она тихонько усмехается, – так еще и полноценно работаешь! Мы и в мыслях никогда не допускали, что ты окажешься на такое способна, – голос смягчается, и я почти воочию вижу ее улыбку. – Дай себе привыкнуть к обновленной версии себя. Девушка, которой ты стала, кардинально отличается от той, что улетала в Берлин полтора года назад.

Проходя мимо закрепленного на стене зеркала, я резко останавливаюсь.

– Твоя правда, – бормочу я, подмечая каждую перемену: здоровое сияние кожи, бьющий ключомживой блеск в глазах. – Я действительно стала другой.

Кардинально, до неузнаваемости отличающейся от той девчонки, которая когда-то наносила четыре слоя консилера, лишь бы скрыть мешки под глазами. От той, что куталась в несколько свитеров, едва холод вызывал обострение артрита. От девчонки, вечно отменявшей любые встречи и каждую ночь засыпавшей в слезах.

Сильная девушка, смотрящая из зеркала, ничуть не напоминает прежнюю меня.

Как бы хотелось вернуться в прошлое и крепко себя обнять.

– Белла говорит, Синди очень милая, – делюсь я.

– Здорово! Глядишь, подругой обзаведешься.

– Да, она уверена, что мы поладим.

Мама улавливает мою глубоко укоренившуюся нерешительность и страх еще раньше, чем сама успеваю его осознать.

– Просто будь собой, милая. Твоей искренности будет достаточно.

Выдохнув, я широко улыбаюсь Эмми, поймав обращенный на меня взгляд. Кажется, она, точь-в-точь как отец, способна прочесть любую эмоцию на моем лице, поэтому торопливо произношу в трубку:

– Спасибо, мам. Вечером вернусь домой и все-все расскажу.

– Договорились, удачи. Не лягу спать, пока ты не придешь.

– Да вовсе не обязательно, – спешу вставить я.

– Глупости, мне не терпится все разузнать. Пока ты росла, редко доводилось дожидаться по ночам, так что не лишай меня радости.

К горлу подступает ком.

Тяжелый недуг обкрадывал не только меня: подобно алчному вору, он безжалостно грабил каждого, кто находился рядом.

– Хорошо. Люблю тебя.

– А я тебя еще сильнее.

Мама вешает трубку, оставив после себя тепло на сердце и покой в мыслях. На этот раз улыбка, обращенная к Эмми – прижимающей к груди маленькую фигурку собачки, – выходит по-настоящему искренней.

– Хочешь подготовить дом к приходу Бэмби?

Малышка широко распахивает глаза, вскакивает на ноги и принимается кивать с таким рвением, что едва удерживает равновесие.

Посмеиваясь над ее энтузиазмом, я веду девочку вверх по лестнице в детскую.

– Первым делом нужно переодеться. Что желает надеть королева Эмми?

От ее тихого смешка в ответ на придуманное прозвище сердце тает. Я мгновенно осознаю: Киран далеко не единственный, кто готов на все ради этих звуков.



Спустя два часа под чутким руководством Эмми – а под руководством я подразумеваю хаотичные жесты пальчиком и восторженные хлопки в ладоши – мы наконец-то переставили мебель в гостиной. Теперь она напоминает уютное семейное гнездышко, а не забитую хламом барахолку.

И вот теперь мы стоим на кухне – Эмми устроилась рядышком на специальной подставке, купленной Кираном, чтобы дочка могла безопасно помогать в готовке, – обе с ног до головы перемазанные в шоколаде, ведь тесто для брауни разлетелось скорее по нам, нежели попало в форму для выпечки. На платье Эмми уже практически невозможно разглядеть розовый цветочный узор, однако царящий разгром определенно стоит ее сияющей улыбки и ямочек на щеках, обнажившихся во всей красе и до невероятного похожих на отцовские.

– В следующий раз надо будет приготовить лакомства для собак, – наставляю я малышку, пока та слизывает с ложки шоколадную глазурь. – Собакам шоколад вреден. Им его нельзя, не то сильно разболеются.

Эмми смотрит на пирожные с таким видом, будто те лично погубили Бэмби.

Прикусив изнутри щеку, я изо всех сил стараюсь не расхохотаться.

– Все хорошо, Эмми, мы уберем их повыше на кухонный стол, туда, где она ни за что не достанет.

– Эй, есть кто дома? – доносится звонкий оклик Беллы.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как Эмми сползает вниз, умудряясь протиснуться под защитной перекладиной. Извивается она точь-в-точь как скользкий червячок, но стоит выбраться на свободу, как я тут же подхватываю ее на руки.

– Мы здесь! – отзываюсь я.

Из-за угла, уткнув нос в пол, вылетает Бэмби, отбивая хвостом сумасшедший ритм. Завидев Эмми у меня на руках, собака коротко тявкает и бросается вперед, преданно ожидая, когда же я опущу ее лучшую подружку на пол.

Эмми вовсю принимается вырываться: на руках она не выносит сидеть лишь в одном случае: когда поблизости крутится Бэмби.

– Эмми, радость моя, ты же вся в шоколаде. Нельзя давать Бэмби тебя облизывать, – пытаюсь я вразумить девочку, но та и слушать не желает.

Я изо всех сил удерживаю малышку, готовую сию секунду сигануть на пол, когда из-за угла появляется Белла; окинув взглядом меня и то, во что превратилась кухня Кирана, она запрокидывает голову и заливается хохотом.

– Я знала, конечно, что кулинар из тебя так себе, но, Лай, тут ты превзошла саму себя, – выдавливает она, задыхаясь от смеха.

Оглядев кухню, я качаю головой.

– Ой, даже не начинай.

Белла перехватывает Бэмби за ошейник и утягивает назад, уберегая от шоколадного хаоса.

Эмми продолжает брыкаться.

– Ну же, пойдем переоденемся. Помнишь: если Бэмби съест хоть кусочек шоколада, ей станет плохо. Мы же этого не хотим, верно, Эмми?

Девчушка внезапно замирает и опускает взгляд на Бэмби. Медленно покачав головой, она наконец перестает вырываться и принимается отчаянно тыкать пальчиком в сторону лестницы.

– Да-да, идем. Я быстро, обещаю.

В детской я меняю испачканное платье на чистое: точно такое же, только синее и сплошь усыпанное подсолнухами. Стоит завязать сзади пышный бант, как Эмми в мгновение ока срывается с места.

Спустившись следом, я застаю их с Бэмби за шумной игрой в догонялки вокруг дивана в гостиной.

– Ну и красота же у вас! – восхищается Белла, обводя комнату широким жестом.

Я вновь оглядываю гостиную, подмечая, как гармонично и уютно сочетается между собой мебель.

– Закончили перестановку прямо перед тем, как приняться за выпечку.

– И брауни напекли, и дизайн интерьера обновили... Киран тебе явно недоплачивает.

– О, поверь, он платит более чем достаточно, – улыбаюсь я.Этого с лихвой достаточно, чтобы заглушить чувство вины, пока я помогаю родителям заново собирать пенсионные накопления. Я наставляю на нее палец. – Кстати, он хочет заказать у тебя несколько работ.

При упоминании искусства к щекам Беллы приливает румянец. В самый разгар скорби я всерьез опасалась, что она окончательно опустит руки – ведь именно мама привила любовь к рисованию, – однако Белла поступила с точностью наоборот. Свою боль она без остатка излила в творчество, и это заметно в каждой детали: сколько там страсти, любви и нежности.

Триша безмерно гордилась бы ею, всем тем путем, что Белла прошла, и открывшейся галереей.

Стоит ей выложить в сеть новую работу, как спрос взлетает так, что ее раскупают за считаные часы. Грейсон, неизменный преданный фанат, в дни релизов проявляет невероятную активность в соцсетях, созывая всех подряд за покупками.

Глядя на то, как Белла устремляется вслед за своими мечтами и воплощает их в жизнь, невозможно не вдохновиться. Быть может, когда-нибудь и я рискну погнаться за собственной – и речь вовсе не о той скромной задумке, которой делюсь со всеми подряд. Нет, о сокровенной тайне, лелеемой с самого детства, о которой не осмеливаюсь обмолвиться ни единой живой душе из страха, что в этой жизни так и не суждено будет ее достичь.

– И сколько же штук ему нужно? Хотя бы сказал, что на уме?

Я не сдерживаю смешка.

– Да нет, Киран сразу переключился на следующий пункт в списке задач, даже не успев толком договорить. Я отправлю его к тебе, сами обсудите. Но точно обмолвился, что картины нужны для каждой комнаты.

Глаза Беллы удивленно округляются.

– Ничего себе, сколько работы.

– Зато смотреться будет просто потрясающе. Кстати, а во сколько должна приехать Синди?

Белла выуживает из кармана телефон.

– Написала, когда выезжала. Думаю, минут через десять-пятнадцать будет на месте.

– Отлично. Поможешь собрать мясную тарелку?

– Тарелки – моя главная стихия. Вино-то у тебя найдется?

Жалобно простонав, я слегка ссутуливаюсь.

– Проклятье, так и знала, что про что-то забыла.

Она беспечно машет рукой.

– Да брось, ничего страшного. Я и сама прикладываюсь редко, а Синди знает, что тебе из-за лекарств нельзя, так что наверняка прихватит бутылку.

Меня пронзает стремительное, внезапное облегчение: слава богу, удастся избежать неловких объяснений. Я никогда не понимала, с какой стати людей вообще волнует, чем именно ты заправляешь собственный организм, однако за последний год, вынужденно завязав со спиртным, я отчетливо осознала: окружающие почему-то воспринимают твой отказ от выпивки со странным и сильным отторжением.

Белле ли об этом не знать: они с Грейсоном оказывались в подобных ситуациях бесчисленное количество раз, стоило Грейсону упомянуть в разговоре с незнакомцами, что ведет абсолютно трезвый образ жизни. Тем более что Белла в знак поддержки решила составить ему компанию и тоже отказалась от спиртного, позволяя себе разве что редкий бокал вина по особым случаям.