Текст книги "Призрачный шанс (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

Глава 29 Киран

Глава 29Киран

Киран:Она официально украла мое сердце

Киран:Прикрепленноефото

Брат от другой матери:Это что, парные худи с золотистыми ретриверами?

Киран:Зри в корень

Брат от другой матери:Она накрыла поляну из хлопьев под «Девочек Гилмор»???

Брат от другой матери:Насколько глубоко ты влип?

Киран:Я больше никогда не вынырну

Попытка переложить спящего малыша в кровать, наверное, сродни разминированию бомбы. Одно неверное движение – и крошечные веки распахнутся, а о сне можно будет забыть навсегда.

И все же на этот раз сердце колотится вовсе не из-за страха, а от переполняющей его любви. С той самой секунды, как переступил порог дома, меня не отпускает чувство абсолютной благодарности.

Я благодарен сверх всякой меры.

День, когда встретил Лайлу, стал лучшим в моей жизни, и я понятия не имею, чем заслужил такую доброту.

Был момент, когда я сидел на диване и боролся со слезами, поражаясь тому, что ей вообще пришло в голову меня подбодрить. Лайла понятия не имела, через что я прошел, как мысли затягивало в черную воронку отчаяния. А теперь, наверное, думает, что я какой-то сентиментальный придурок. Может, так оно и есть, но то, что она сегодня сделала – самое трогательное из того, что кто-либо когда-либо для меня делал.

Раньше меня всегда утешала Элли. Но где-то на задворках сознания крутилась мысль: а вдруг она делает это из чувства долга? Будто стала бы плохим человеком, проигнорировав друга сына. Знай она об этих сомнениях – задала бы хорошую трепку.

Но Лайла... Я вижу, что Лайла сделала это просто потому, что она такая. У нее настолько чистое сердце, что кажется ангелом. И, черт возьми, как же приятно, когда о тебе кто-то заботится.

Я почти у цели, на финишной прямой. Осталось только вытащить одну руку...

Глаза Эмми распахиваются. Длинные черные ресницы взмывают вверх, и медово-карие глаза останавливаются на мне. Секунду она непонимающе моргает, оглядывая комнату, затем вытаскивает изо рта палец, который сосала во сне, и зарывается поглубже в одеяло.

Наклонившись, я оставляю легкий поцелуй на ее лбу.

– Спокойной ночи, золотце.

Делаю шаг назад, но тихий, робкий голосок пригвождает к месту.

– Лайла моя новая мама?

Тело мгновенно деревенеет, воздух становится густым. Звуки с улицы пугающе стихают, словно даже деревья и звери во дворе затаили дыхание и прислушались.

Глаза начинает щипать. Я медленно, как в трансе, сажусь обратно на край кровати. Мне нужно что-то сказать, нужно, вашу мать,что -то сделать, но я в шоке. Ощущение, будто мне врезали под дых.

И дело не только в самом звуке хриплого, незнакомого голоска. Дело в вопросе. Боже, этот вопрос выбил из легких весь кислород.

Всего два часа назад я сидел на обочине дороги, срываясь от того, что Эмми не говорит. А теперь, когда она наконец заговорила... вместо того чтобы радоваться, я чувствую, как лицо искажается, не в силах скрыть разбитое сердце.

Как на это ответить?Что, если я скажу что-то не так?

А что бы ты сам хотел услышать, когда был маленьким? пробивается тихий внутренний голос сквозь нарастающую панику.

Требуется время, чтобы прочистить горло.

– Нет, малышка, Лайла – наша близкая подруга, почти как член семьи, – говорю я, потому что семья – это нечто большее, чем просто кровное родство. Ее глаза не отрываются от моих, и я мягко продолжаю: – Но она не твоя мама.

Ее маленькие бровки сходятся на переносице, морщиня гладкую кожу.

Сердце замирает, когда я спрашиваю:

– Т-ты помнишь свою маму?

Эмми сжимается в комочек и медленно кивает.

Срань господня. Святая, мать твою, срань.

Надеюсь, внешне я выгляжу таким же собранным, каким пытаюсь казаться, потому что внутри все кричит от паники. Она еще ни разу не упоминала мать. Это первая крошечная деталь, которой Эмми со мной делится.

Продолжать? Задавать еще вопросы?

С одной стороны, она сама подняла эту тему. С другой – а вдруг я надавлю на больное или скажу что-то не то? Вдруг...

Эмми лишает меня права выбора.

– Она была плохой мамой, – шепчет она так тихо, что приходится наклониться, чтобы расслышать.

Плечи опускаются под тяжестью этих слов. Я делаю глубокий, выравнивающий дыхание вдох. В голове мгновенно вспыхивают книги по детской психологии, подкасты и видео, которые проглотил за это время. Они кружатся безумным торнадо, которому нет конца.

Я не имею права все испортить.

Признай ее чувства.

Задавай открытые вопросы.

Не вкладывай слова ей в рот.

Не торопи.

– Эмми, мне жаль, – эмоции перехватывают горло, голос становится хриплым. – Как бы я хотел вернуться в прошлое и остановить ее. Как бы хотел находиться рядом. Я бывсеотдал , лишь бы быть там и защитить тебя.

Если бы в детстве вдруг появился отец и забрал меня от матери и приюта... что бы я хотел услышать? Я снова задаю себе этот вопрос.

– Эмми, мне нужно сказать кое-что очень важное, – шепчу я, замечая, как она ловит каждое слово. И говорю то, что сам так мечтал услышать все те годы: – Это не твоя вина, что мама была плохой.

Эмми хмурится и чуть крепче прижимает к груди плюшевого ретривера.

– Но она говорила, что я плохая девочка, – в глазах стоят слезы, крошечный подбородок начинает дрожать. Сердце разлетается на миллион осколков, когда ее голос срывается от слез. – А плохих девочек нужно наказывать.

Эта фраза звучит заученно, механически – словно выжжена в ее памяти.

Я этого не вынесу. Ее тихие всхлипы, слезы на глазах, скованность слов.

Я,мать твою , этого не вынесу.

Я сгребаю ее в охапку и крепко прижимаю к себе. Обнимаю, потому что не могу отмотать время назад, не могу стереть эти слова из ее головы, не могу вычеркнуть пережитое, стереть воспоминания. Будь у меня такая власть, я бы сделал это не задумываясь. Знаю, как это больно. Знаю, как убивает осознание того, что тебя ненавидит единственный человек в мире, который биологически запрограммирован любить.

Эмми утыкается личиком мне в грудь, кулачок судорожно сжимает футболку, которая быстро намокает от слез.

– Нет, золотце, – горячо и твердо говорю я. – Это она была плохой, а не ты, – ручка сжимается еще крепче, а сама она мотает головой.

– Она говорила, что я слишком громкая, – выдавливает Эмми сквозь слезы. Плечи сотрясаются так сильно, что кажется невыносимым для такой крохи. Глубина ее боли и количество ран пугает до смерти – я боюсь, что никогда не смогу это исправить.

Слишком громкая.

Так вот почему она молчит?Потому что внушили, что она слишком громкая?Потому что постоянно приказывали замолчать?

Это открытие уничтожает те жалкие остатки сердца, которые еще держались.

Я резко втягиваю воздух, но, как бы ни старался, сдержать собственные слезы больше не могу.

Убаюкивая ее, я мягко глажу по волосам, позволяя выплакаться в моих объятиях. И всей душой ненавижу себя за то, что не смог защитить Эмми от этого чудовища.

– Ты самая милая, самая заботливая и добрая девочка из всех, кого я знаю, – всем своим существом я молюсь, чтобы Эмми услышала, чтобы мои слова вытеснили ту мерзость, которую вдалбливала ей мать. – Ты не плохая. Совсем наоборот, Эмми. У тебя чистое сердце. Ты никогда не бываешь слишком громкой. Более того, кажется, ты даже слишком тихая, малышка. Знаешь, я каждый божий день надеюсь, что ты заговоришь. Каждый день, Эмми. Это мое самое заветное желание – чтобы твой голос наполнил дом.

– Правда?

– Клянусь, Эмми. Все, чего я хочу – это слышать твой голос.

Она шмыгает, и рыдания стихают ровно настолько, чтобы Эмми смогла признаться.

– Я бы хотела, чтобы Лайла стала моей мамой. Лайла добрая.

Удар ножом в грудь и то ранил бы меньше.

– А что еще делала твоя мама, Эмми?

Малышка зарывается лицом еще глубже мне в грудь.

– Запирала в шкафу с моим динозавром, – из ее груди вырывается судорожный всхлип, и я прижимаю дочь к себе еще крепче. – Я не люблю темноту. А мама говорила заткнуться.

В голове вспышками проносятся образы из собственного детства: мать заталкивает меня в сундук у изножья кровати и оставляет там на долгие часы. Она проделала в крышке маленькие дырочки, чтобы я мог дышать, пока сама накачивалась наркотиками в соседней комнате. Я до мельчайших деталей понимаю, какой первобытный ужас испытывала Эмми... И теперь осознаю, почему в первые дни ее глаза полнились диким страхом, стоило потянуться к выключателю. От этого осознания грудь сжимает физической болью.

– Это очень плохой поступок для мамы, Эмми. Она была очень плохой, – я успокаивающе поглаживаю ее по спинке и шепчу: – Я больше никому и никогда не позволю тебя обидеть, обещаю, – я целую ее в макушку. – Я люблю тебя, моя сладкая девочка.



По лбу стекают капли пота. Крошечный фонарик, который прячу в кармане на случай, если она снова меня сюда засунет, давно сел. И теперь я совсем один. Почему все меня бросают?

На этот раз она не открывает.

Слишком долго не открывает.

Я уже давно не слышал, как мама плачет.

В квартире настолько тихо, так невыносимо тихо, что становится страшно: а вдруг она про меня забыла?

Я пытался считать овец–мальчик на площадке говорил, что он так делает, когда не может уснуть. Но здесь так жарко и душно, что тяжело дышать.

В животе урчит настолько громко, что в сундуке звучит как рык динозавра. Мама постоянно забывает покормить меня ужином.

Зато тот дядя, которого она называет другом, приносит кучу коробок с хлопьями. Я обожаю хлопья. У нас они всегда есть в шкафчике, и это единственная вкусная еда, которую я могу приготовить сам. В прошлый раз, когда попытался поджарить тост, мама ударила меня по лицу так сильно, что на коже появились маленькие пятнышки.

С хлопьями я никогда не остаюсь голодным. Хлопья меня никогда не подводят.

На глаза наворачиваются слезы.

Вот только хлопья не могут вытащить меня отсюда.

Хочется начать колотить ногами и кричать, но в последний раз, когда так сделал, мама достала ремень. От одной мысли об этом желудок скручивается в узел.

После маминого ремня я потом много-много дней не мог сидеть на попе.

Я ненавижу ремень.

Защелка на сундуке щелкает.

Я невольно втягиваю воздух. В этот раз даже не слышал стука маминых каблуков.

Губы сами собой растягиваются в улыбке, когда свежий воздух щекочет кожу, и я снова могу дышать...

Улыбка меркнет.

Сундук открывает не мама. Это мужчина.

Кто-то из новых маминых друзей?Мне не нравится его улыбка. Она жуткая, а глаза эчерные-черные. У мамы тоже глаза становятся черными, когда она меня бьет.

Я даже не замечаю, как начинаю мотать головой.

Это плохой дядя. Очень, очень, очень плохой дядя.

Он протягивает руки и хватает меня.

– Иди сюда, мальчик,– напевно тянет он.

Забыв про страх перед ремнем, я начинаю кричать.

– Нет!—он рывком вытаскивает меня из сундука. Я брыкаюсь, извиваюсь и дико озираюсь по сторонам.– Мама! Мамочка! Нет, пожалуйста, нет!

Это плохой дядя. Я не хочу, чтобы он был рядом.

В комнату вбегает мама. Каштановые волосы растрепаны, а в глазах стоит безумный блеск, который появляется, когда она исчезает на несколько дней и я остаюсь один смотреть телевизор.

Она начинает ворковать.

– Все хорошо, малыш, это мамин друг. Ты должен быть хорошим мальчиком для маминого друга и делать все, что он скажет. Будет весело, обещаю.

Сердце колотится настолько бешено, что перед глазами пляшут черные точки. Мужчина уносит меня в гостиную и бросает на диван; зрение начинает мутнеть.

– Нет, нет, нет!

– Будь хорошим мальчиком для своей мамочки, – выплевывает он.



– Киран?

Голос Лайлы заставляет резко поднять голову. Воспоминание рассыпается в прах.

Я стою в коридоре. Как долго я здесь нахожусь?

– Ты в порядке? – робко спрашивает она, медленно приближаясь. Двигается осторожно, словно я загнанный в угол зверь.

Я торопливо киваю, но тут же мотаю головой.

Тело ощущается каким-то чужим, неправильным. Я чувствую, будто парю в невесомости, потеряв связь с реальностью. Признание Эмми вытащило на свет собственные кошмары. Руки мелко дрожат, мысли путаются в густом тумане, и я настолько не в себе, что готов поклясться – нахожусь даже вне собственного тела.

– Киран, мне уйти?

Я слышу вопрос Лайлы. Находись сейчас в трезвом уме, я бы заметил мелкие сигналы, выдающие ее нервозность и растерянность. Но сейчас почему-то просто не могу на них отреагировать.

Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз вспоминал одного конкретного маминого «друга». Того самого, с которым она расплачивалась за дозу – и иногда платой становился я. Воспоминания... были заперты слишком глубоко и слишком долго.

– Я-я не уверен, – я провожу ладонью по лицу и тяжело вздыхаю. – Наверное.

Лайла распахивает глаза и часто-часто моргает.

– Конечно. Прости, пожалуйста, что навязываюсь. Просто ты долго не спускался, и я начала волноваться... – она словно встряхивает себя: – Я опять болтаю лишнее, ты хочешь побыть один. Прости.

Лайла резко разворачивается и сбегает по лестнице.

Руки по-прежнему трясутся. Я медленно моргаю; челюсть сводит.

Хлопает входная дверь.

Мозгу требуется время, чтобы обработать информацию. Он работает намного медленнее обычного. Настолько, что, опустив взгляд на руки, я какое-то время смотрю так, словно они чужие, и стоит огромных усилий признать своими.

Внезапно настигает ясность: у меня только что была диссоциация.

Психотерапевт в колледже говорил, что я делал это в детстве, чтобы «выжить». Просто был слишком мал и не помнил чувства потери контроля и невесомости. В состоянии диссоциации ты едва способен мыслить, не говоря уже о поддержании разговора; на то, чтобы выдавить хоть одно слово, уходят все силы. Мозг просто отключается. Выстраивает защитный барьер, чтобы ты не думал, не чувствовал и не осознавал то, что психика расценивает как угрозу.

Я резко поднимаю голову.

– Я что, только что...

Не договорив, я мчусь по коридору.

Какого черта я велел ей уйти? Что, твою мать, со мной произошло?

Я выбегаю на улицу босиком. Фары машины Лайлы освещают ворота, в которые та собирается выехать. Я бросаюсь прямо на капот и поднимаю руки, приказывая остановиться.

Она бьет по тормозам, машина дергается и замирает, лишь слегка ткнувшись бампером мне в бедро.

– Какого хрена, Киран?! – кричит Лайла, опуская стекло. – Я же могла тебя убить!

Я обхожу машину и опираюсь рукой о дверцу, наклоняясь так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. В салоне пахнет ею, и я невольно делаю глубокий вдох, чувствуя, как от аромата нервы начинают понемногу успокаиваться.

– Не уезжай. Прости. Я просто... был не в себе. Обычно мне нужна минута в одиночестве, чтобы переварить эмоции.

Лайла кивает; в глазах все еще плещется испуг.

– Все нормально, Киран, я понимаю. Не нужно было бросаться под колеса. Я уезжаю.

– Нет, ты не слышишь. Я хочу, чтобы ты осталась, – я вижу недоверие в ее взгляде и почти умоляю: – Пожалуйста. Эмми только что вырвала мне сердце, и я не переживу, если ты тоже по нему проедешься.

– Не думаешь, что звучит слишком мелодраматично?

– Эмми только что спросила, не ты ли ее новая мама. А когда ответил «нет», она расстроилась. Сказала, что прошлая мама была плохой, и призналась, что хотела бы, чтобы ее мамой былаты , потому что ты добрая.

Губы Лайлы приоткрываются; на лице застывает абсолютное потрясение.

– А теперь соизволишь поставить машину на паркинг?

Лайла отрешенно кивает. Теперь мы поменялись ролями: на этот раз в ступор впала она.

Просунув руку в салон, я перевожу рычаг коробки передач в режим парковки, вдруг осознавая, насколько близко лицо оказалось к ее. Лайла следит за каждым движением, пока я нажимаю кнопку и глушу двигатель. Вытащив руку, я открываю дверцу и протягиваю ей ладонь.

– Пойдем в дом. Пожалуйста, солнышко.

Глава 30 Лайла

Глава 30Лайла

Белла:Киран и правда прыгнул на капот твоей машины???

Лайла:Какого черта?!

Лайла:Вы что, следите?

Белла:Грейсон поставил на ворота камеру

Белла:Ему пришло уведомление, вот и проверил

Белла:И уже минут двадцать ухахатывается над снятыми кадрами

Белла:Мне вообще стоит знать, с чего вдруг Киран кинулся на машину?

Лайла:Пожалуй, нет

Белла:Грейсон вовсю развлекается: монтирует видео, чтобы Киран выглядел так, будто на нем костюм Человека-паука

Лайла:ХАХАХАХА

– Эмми спросила, не ее ли я новая мама?

Гостиную заполняет тихий вопрос – ту самую комнату, где еще час назад царили смех и эйфорическая легкость. Теперь же скрытый смысл сказанного давит такой неподъемной тяжестью, что становится трудно дышать.

Киран сидит на корточках перед камином, вороша поленья в попытке согреть озябшую кожу, но кажется, согреться мне уже не суждено: кровь заледенела в жилах с той самой минуты, как он пересказал все услышанное от Эмми.

– Я оцепенел, Лайла. Черт возьми, из последних сил старался держать себя в руках, пока Эмми твердила, какой плохой была мама, но видела бы ты, как она рыдала. Я просто не смог сдержать слез.

Не зная, стоит ли подойти и обнять Кирана или лучше оставить в покое, я выбираю второе.

– Я бы заволновалась,останься ты равнодушным, – тихо произношу я. – Киран... то, в чем она призналась, разрывает душу.

Он медленно кивает, не сводя глаз с огня.

– По крайней мере, теперь понятно, почему Эмми замолчала, – он коротко, безрадостно усмехается. – Ее запирали в чулане... на несколько часов, а то и дней.

С моих губ срывается потрясенный вздох.

– Но Эмми же до смерти боится темноты!

На челюсти Кирана каменеет желвак.

– По-видимому кричала, что боится, а ей просто приказывали заткнуться.

Неудивительно, что чуть раньше я застала Кирана в полном ступоре. Настоящий живой мертвец: лицо осунувшееся, кожа мертвенно-бледная. Дикий, затравленный блеск так и не покинул его взгляда с тех пор, как я наткнулась на Кирана в коридоре.

Сердце разрывается на части: не только из-за бедной невинной малышки, заслуживавшей куда лучшей доли, но и из-за сидящего рядом мужчины, ломающегося прямо на глазад под грузом открывшейся правды.

Подавшись вперед, я сажусь рядом на корточках, не в силах и дальше лишать Кирана поддержки, но стоит мягко провести ладонью по его плечу, как тот испуганно вздрагивает. Он резко поворачивает голову в мою сторону, широко распахнув глаза. Я поспешно отдергиваю руку.

– Прости, я просто... Мне невыразимо жаль. Хотелось бы, чтобы тебе не приходилось переживать подобный кошмар. Хотелось бы, чтобы Эмми никогда через подобное не проходила. Чтобы в мире существовала хоть какая-то справедливость.

Судорожно вздохнув, Киран протягивает руку. На удивление, он переплетает пальцы с моими и ложится, устремив неподвижный взгляд в потолок.

– Справедливость никогда не достается тем, кто ее заслуживает.

Каждой порой своего тела Киран источает печаль, и внутри просыпается отчаянное желание сделать все, что в моих силах, лишь бы облегчить его ношу. Даже если ради этого придется взять на себя часть давящей на Кирана тяжести.

Лежа рядом на полу в гостиной и чувствуя тепло наших переплетенных пальцев, я поворачиваю голову, взглядом очерчивая контуры его профиля: резкую линию челюсти, удивительно длинные ресницы, почти прямой нос с едва заметной горбинкой – следствием давнего перелома. Возникает ощущение, будто перенеслись в какую-то иную реальность, где существуем только мы двое.

– Как бы хотелось, чтобы все было иначе, – шепчу я.

– Почему ужасным людям все всегда сходит с рук?

– Что именно?

– Да абсолютно все, – хмурится он. – Ни один человек в моей жизни так и не ответил за то, что натворил, – тихое признание пронизано глубокой обидой, а каждое слово дышит болью. – И поверь, они заслужили возмездие. Все до единого заслужили, но... ни единая душа, Лайла. Никто так и не понес наказания. Так почему же? Почему жертвы никогда не находят справедливости? – Киран на мгновение умолкает, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем едва слышно шепчет: – Даже когда кому-то обо всем рассказывают.

Слова звучат так тихо, что я едва могу их разобрать; сердце испуганно замирает, стоит до конца осознать смысл сказанного.

– Ты кому-то рассказал?

Киран мимолетно облизывает нижнюю губу и отрывисто кивает. Жест выходит настолько коротким и неуловимым, что, не наблюдай я столь пристально, ни за что бы его не заметила.

– И никто ничего не сделал?

По его щеке катится слеза. Киран даже не пытается ее смахнуть и вдруг горько усмехается – как-то надрывно и глухо.

– Мне сказали, что хорошие мальчики должны вести себя как мужчины и не выдумывать небылиц.

По щеке скатывается еще одна слеза; вся глубокая душевная боль обнажена до предела.

– Я давным-давно похоронил прошлое: запер воспоминания в дальний ящик и изо всех сил старался туда не заглядывать. Мог смириться с тем, что за мою боль никто не ответит. Был способен... переварить обиду, – произносит он, но исказившая лицо гримаса красноречиво свидетельствует, что Киран в свои слова не верит.

Где-то глубоко внутри он по-прежнему остается маленьким мальчиком, отчаянно молящим лишь о том, чтобы его хоть кто-нибудь услышал.

Судорожно вздохнув, Киран продолжает:

– Но как же Эмми? Моя милая девочка? Где справедливость? Ее мать мертва. К ответу уже не призвать, не наказать за весь тот кошмар, через который заставила дочку пройти, и... что теперь? Предлагается просто жить дальше как ни в чем не бывало и смириться?

– Ни за что.

Тогда Киран поворачивается: в глазах бушует шторм, вздымаются бурные волны. В них столько острой, обнаженной боли, что перехватывает дыхание.

– Просто делай то же, что и сейчас. По-прежнему давай Эмми право голоса, дари безопасный дом, способный вытеснить воспоминания прежних лет, и продолжай показывать, каково это – быть любимой, – вздохнув, я признаю: – Но вот со справедливостью... Ты прав, Киран, добиться ее для малышки не сможешь. Мать уже не призвать к ответу, и я бы покривила душой, сказав, будто верю, что ты сумеешь с этим примириться. Наверняка будут дни, когда обида станет пожирать заживо, и другие – когда будешь просто благодарен за то, что Эмми рядом.

– Ненавижу то, что им все сходит с рук... и что никто никогда не слушает.

– Я слушаю, – я сжимаю его ладонь. – Всегда буду тебя слушать и всегда поверю, Киран.

Он моргает, и в глазах мелькает удивление.

– Но я ведь даже не рассказал, что произошло.

– Необязательно что-то знать, чтобы верить. Я знаю, кто ты, знаю, какой ты человек, знаю твою суть. Ты никогда бы не солгал, а тот, кто внушил, будто ты лжец, достоин лишь презрения.

– Когда-то ты тоже назвала меня лжецом.

Я зажмуриваюсь, поджимая губы.

– И до сих пор корю себя за те слова.

Шершавые, мозолистые пальцы касаются щеки, заставляя меня открыть глаза.

– Эй, ты же не знала, все в порядке.

– Ничего не в порядке, – надеюсь, Киран видит по взгляду, что я не лгу. – Я ведь знала, что ты не лжец, просто... – прикусив губу, я решаюсь на признание. – Когда Белла только начала работать на Грейсона и они разыгрывали фальшивые отношения, я почитывала сплетнические форумы...

Киран удивленно приподнимает брови.

– Ну, тогда все понятно.

– Тебя там часто обсуждают, Киран, и стыдно признаться, но я безоговорочно верила слухам. Поэтому, когда ты сказал, что ни с кем не спал... Прости, что не поверила. Я поступила несправедливо.

Пожав плечами, он запускает свободную руку в волосы.

– Да я и сам бы не поверил. Честно, все нормально, Лайла.

– Вовсе нет. Твои слова тогда задели за живое, а теперь я понимаю почему. Мне жаль.

Кажется, напряжение, сковывавшее его плечи, наконец отпускает; наши пальцы по-прежнему переплетены, и Киран ласково поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони.

– Спасибо за извинения, – сдавленно застонав, бормочет он. – Психотерапевт завтра оторвется, когда я ей позвоню, – повернувшись на бок и оказавшись лицом ко мне, Киран выпускает ладонь, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь волос. – Спасибо... за то, что осталась и помогла разделить эту боль, – его губы трогает горькая улыбка. – Хотя, признаться честно, солнышко, чувствую я себя беззащитным. Рассказал то, о чем никто не знает. Не хочешь сравнять счет?

Повернувшись на бок с натянутой улыбкой, я поддразниваю его:

– Пытаешься выудить еще одно признание из списка?

– Как и всегда, – заигрывающе отзывается он.

Тяжесть разговора по-прежнему висит в воздухе, но былой удушливой густоты уже нет. Кирану присущ особый, едва ли не магический дар: он умеет превращать даже самые мрачные мгновения во что-то светлое, и, кажется, даже не подозревает, насколько уникален этот талант.

– Ну же, солнышко, у меня только что сердце кровью обливалось. Порадуй чем-нибудь, дай повод для предвкушения.

Прикусив нижнюю губу, я тщетно пытаюсь сдержать улыбку.

– Я подарю кое-что получше, – приподнявшись, я чувствую на себе пристальный взгляд, пока ищу телефон. Быстро набрав текст сообщения, жму «отправить», и секунду спустя в недрах гостиной жужжит мобильник Кирана.

Заведя руку за голову, он потягивается; от этого движения черная футболка задирается, обнажая полоску низа живота и покрытый татуировками бицепс.

– Пошлости шлешь?

Фыркнув от смеха, я шутливо бью Кирана по плечу.

– Мечтать не вредно.

– Мечтаю каждый день.

Он легонько толкает меня коленом в ногу, и от мимолетного касания по телу пробегает разряд тока.

– Так ты озвучишь признание?

– Какая поразительная нетерпеливость, а? – поддразниваю я, приподняв бровь.

– С тобой – всегда, – подмигивает он. – Но ради тебя готов ждать хоть целую вечность.

Закатив глаза, я тычу Кирана пальцем в грудь.

– Я только что преподнесла тебе нечто куда более ценное, чем просто признание.

– Вот как? – он протягивает руку. – Тогда передай телефон.

Я качаю головой и посмеиваюсь, глядя, как Киран уморительно дуется.

– Не при мне. Прочитаешь, когда останешься один.

При слове «прочитаешь» его глаза загораются.

– Прямо-таки вынуждаешь выставить тебя за дверь, просто чтобы поскорее все узнать.

Откинув голову, я заливаюсь искренним, громким смехом. Пытаюсь подняться, но Киран перехватывает меня за талию и увлекает обратно на пол; от неожиданности с губ срывается пронзительный писк.

– Я сказал «вынуждаешь», а не «выставлю». Возможно, сегодня у меня и случилось мимолетное помрачение рассудка, но больше такого точно не повторится.

Он прижимает меня к себе, удерживая в плену татуированных рук, и я внезапно ловлю себя на мысли, что уходить совсем не хочется.

Стоит провести пальцами по одной из тату, как улыбка сползает с моего лица: Киран каменеет, когда я натыкаюсь подушечками пальцев на выпуклый рубец. Замерев, я поддаюсь секундному любопытству, прежде чем заставить себя убрать руку, но тут же обнаруживаю еще один шрам... и еще... и еще.

От подступившего к горлу тошнотворного ужаса я осознаю пугающую правду: татуировки Кирана – вовсе не просто красивый художественный рисунок, они скрывают тайны.

Сердце ухает в бездну.

– Киран...

– Ящик, солнышко, – шепчет он. – Оставь воспоминания в ящике.

Глава 31Лайла

Список желаний Лайлы

Устроить битву на водяных пистолетах

Зайти дальше поцелуев

Испытать оргазм в общественном месте

Побывать на лучшем свидании в своей жизни

Пообниматься у камина

Заставить парня броситься под мою машину (этот пункт заставил вписать Киран)

Нервы натянуты до предела. И хотя ничего страшного не происходит, сколько бы я ни убеждала мозг, что все в порядке, он, похоже, впал в панику от одного лишь факта, что я сижу в приемной врача.

Я даже не могу читать книгу, которую держу в руках – одну и ту же страницу перечитываю уже по пятому кругу.

Обычно книги – мое спасение, единственное в жизни, что никогда не подводило, в отличие от собственного тела. Но я не переступала порог медицинских учреждений уже почти три месяца. И, сказать по правде, ни капельки не скучала ни по резкому запаху антисептика, ни по звукам детских соплей и кашля.

Я вообще по этому не скучала. И сейчас, сидя на жестком пластиковом стуле, меня накрывает волной ужасных воспоминаний: бесчисленные походы по врачам в детстве и все то, чего из-за них лишилась.

Например, выпускного бала – я тогда внезапно оказалась на грани комы. Школьной поездки в аквапарк – рвало так, что невозможно было остановиться. Пятнадцатилетия Беллы – не получилось украсить ее шкафчик шариками, как планировала, потому что физически не могла ходить. Кости ломило так сильно, что я чувствовала себя не на пятнадцать, а на все девяносто восемь.

Воспоминания о детстве, полном ярких планов, которые приходилось раз за разом отменять, бомбардируют мозг с такой силой, что в груди становится тесно.

– Лайла Карсон? – зовет мужчина средних лет из конца коридора.

Я со вздохом поднимаюсь и слабо улыбаюсь, показывая, что пришла.

Он поджимает губы.Думаю, это была попытка улыбнуться?

– Следуйте за мной.

Он приглашает меня в стандартный кабинет: слева смотровая кушетка, справа в углу – стол и два потрепанных кожаных кресла для пациентов. На стенах ни одной фотографии в рамке, ни единой детали, говорящей о том, что у этого человека есть жизнь за пределами комнаты без окон.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Он щелкает мышкой, дергая ее из стороны в сторону, чтобы вывести компьютер из спящего режима, и начинает стучать по клавиатуре. Я сажусь в кресло, прекрасно понимая, что он вот-вот загружает медкарту. Никогда не понимала, почему они не делают этого до того, как позовут пациента.

Его брови ползут вверх.

Да, он только что оценил масштаб медицинской истории.

Тихо присвистнув, он спрашивает:

– Так, и что привело вас на этот раз?

Желудок падает куда-то вниз. Похоже, сегодня мне не повезло с толковым терапевтом. Я повидала столько врачей за свою жизнь, что уже в первые пять минут могу точно сказать, как пройдет прием. И этот обещает быть настоящей пыткой.

Проклятье, ну почему доктор Мартинес, любимый терапевт, ушел на пенсию именно тогда, когда я была в Берлине?

Натянув на лицо самую сладкую улыбку, на которую сейчас способна, я произношу:

– Хотела проконсультироваться по поводу вариантов контрацепции.

Он хмурится.

– Понятно, – со вздохом он снова отворачивается к монитору и начинает печатать. – Я выпишу стандартные противозачаточные...

– Ой, простите, – перебиваю я, натыкаясь на недовольный взгляд. – Не уверена, есть ли это в карте, но я принимаю экспериментальный препарат. Прошлый год провела на лечении в Берлине. Я просто хочу убедиться, какой метод контрацепции лучше всего совместим с текущей терапией.

Он опускает голову, глядя на меня поверх очков.

– Да-да, и, как уже сказал, я выпишу вам...

– Но вы даже не спросили, какие именно лекарства я принимаю. Как можете знать, совместимы ли они?

Его желваки дергаются.

– А вы сами знаете, какие лекарства принимаете?

Знаю ли я, чем пичкаю организм каждый день, просто чтобы иметь возможность нормально функционировать?О да, еще как знаю.

Я начинаю перечислять названия препаратов по памяти, и по лицу вижу, что он удивлен. Доктор неохотно кивает.