Текст книги "Красная сестра (ЛП)"

Автор книги: Марк Лоуренс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 35 страниц)

Глава 15

Огни, замигавшие между колоннами, дали первый видимый признак прибытия первосвященника. Нона представила себе священников – карликов среди громадных колонн, – их маленькие пятна света во всей этой тьме, тени, колышущиеся вокруг них. Она спросила себя, сколько их пришло и с какой целью. Брат Раймела Таксиса, Лано, сказал, что его отец знает Первосвященника Джейкоба. Как далеко простирается влияние Турана Таксиса? Настоятельница Стекло тоже должна была знать первосвященника, и, наверняка, это значит больше?

– Они пришли за тобой. Ты ведь это знаешь, правда?

Нона повернулась и посмотрела на Клеру, стоявшую чуть левее нее во втором ряду послушниц. Каждый класс стоял в две шеренги, самая короткая – впереди.

– Об этом говорит весь город, Нона. Ты должна была мне это сказать. – Клера не сводила глаз с приближающихся огней. Стоявшие по обе стороны от нее Рули и Кетти повернулись и уставились на нее.

– Сказать что? – спросила Джула, стоявшая рядом с Ноной.

– Нона почти убила Раймела Таксиса, сына Турана Таксиса, ринг-бойца. А когда на днях сюда приезжал Лано Таксис с судьей верховного суда...

– Он не приезжал! – Генна справа от Ноны. – Неужели?

– Он приезжал, и Нона чуть не отрубила ему два пальца. Чтобы спасти их, понадобился волшебник-марджал из Академии. Раймел все еще находится под опекой четырех других магов Академии.

– Где ты взяла нож? – прошипела Генна.

Нона посмотрела вдоль линии и увидела, что Арабелла смотрит на нее удивительно напряженно.

– Почему ты напала на него? – прошептала Джула.

Нона ничего не ответила. Она посмотрела на свои пустые руки и спросила себя, почему Клера не задала ей вопросов в дормитории. Должно быть, она рассердилась, что Нона ввела ее в заблуждение рассказом об Амондо в лесу. Хотя в этой истории было больше правды, чем в первой, которую рассказала ей Нона... Узнала ли она о Раймеле в последний седьмой день или только сегодня? Клера хорошо сдерживала свой гнев, держа его холодным и скрытым от глаз, а потом использовала как меч. Нона не понимала этого в своей подруге – но ведь она вообще мало что понимала в людях. Она ожидала, что все они будут похожи на нее, но вместо этого обнаружила, что каждый из них был загадкой, начиная с Клеры с ее медным пенни, который превратился в серебряную крону, Рули такой легкомысленный и доброй, без амбиций, и кончая Джулой и ее верой, Гессой и ее магией; даже гнев Генны, такой близкий к ее собственному, никогда не поддавался объяснению или предсказанию.

В тусклом свете костра, который монахини разожгли в костровой яме перед монастырем, показались священники. Под руководством Сестры Правило хор начал петь Гимн Этсана. Младшие послушницы пронзили ночь высокими, сладкими нотами, необычными и разорванными ветром; они повисли на мгновение, прежде чем сестры подхватили их с бо́льшей силой, слова слились в мелодию. Сестра Швабра стояла впереди, коренастая, с некрасивым и измученным заботами лицом, но ее голос был чудом, от которого по тыльной стороне ладоней Ноны пробежали мурашки.

Первой шла дюжина церковь-стражей в полированных стальных нагрудниках, с гладкими забралами шлемов, отражающими мир. Четыре барабанщика, шедшие позади бронированных рядов, начали мрачный ритм, который заглушил голоса монахинь и послушниц, ритм их ударов не соответствовал метру гимна. Позади барабанщиков восемь священников подняли длинные шесты, на которых развевались штандарты четырех архонтов и четырех провинций империи. Каждый штандарт находился под короткой перекладиной, на самом верху которой поблескивало серебряно-медное навершие.

Архонты ехали верхом, их жеребцы были настолько похожи, будто являлись детьми тех же родителей. Каждого архонта сопровождали по два клирика, на маленьких пони. Даже они носили серебряные цепи и роскошные мантии, отороченные мехом лед-рыси. Дюжина мужчин несла на двух шестах паланкин первосвященника.

Барабанщики прекратили бить только тогда, когда носильщики первосвященника опустили паланкин. Хор умолк, и никто не произнес ни слова, когда одинокий носильщик поспешил открыть дверь закрытого паланкина.

Молодой человек, светловолосый и красивый, в черном бархате, вынырнул из открытой двери, прижимая к груди книгу в кожаном переплете. Нона спросила себя: неужели священники и судьи даже в Необходимость носят с собой книгу, которая говорит им, что делать?

Первосвященник Джейкоб последовал за ним после почтительной паузы, маленький человечек, почти поглощенный своим парадным облачением – мантией с глубокими пурпурными складками, украшенной золотыми нитями, которые утяжеляли ее и не давали взлететь под порывами ветра. Короткие седые волосы выбивались из-под черного головного убора, спиралью поднимавшегося вверх. Он стоял в тридцати ярдах от Ноны, освещенный мерцающими огоньками, но все равно в этом человеке было что-то знакомое. Что-то такое, что заставило ее скривить губы.

Первосвященник зорко огляделся, не обращая внимания на протянутую носильщиком руку, которая должна была помочь ему спуститься. Помощник достал из паланкина длинный прямой посох, на пару футов выше него и сделанный из такого темного дерева, что мог бы быть черным, с золотым тиснением на конце – переплетшиеся альфа и омега Предка. Первосвященник взял посох и неодобрительно оглядел комитет по встрече.

Сестра Нож приблизилась с поклоном. Опустив глаза, она указала на ступеньки, где ждала настоятельница. Настоятельница стояла рядом не с Сестрами Яблоко и Сало, как это часто бывало раньше, а с Сестрой Колесо и Сестрой Роза из санатория, чьи воронкообразные головные уборы теперь, казалось, свидетельствовали о каком-то церковном старшинстве.

Поняв намек, первосвященник подошел к настоятельнице. Он шел, заметно прихрамывая, опираясь на посох. Позади него четверо архонтов спешились, и носильщики начали вынимать багаж из паланкина.

– Первосвященник Джейкоб! Добро пожаловать в Сладкое Милосердие. – Настоятельница Стекло кивнула в сторону хора, чтобы начать реквием.

Первосвященник поднял руку, опережая их.

– Этот визит не из тех, которые я совершаю с радостью. Если вы присоединитесь ко мне, настоятельница... – Он поманил ее к себе.

– Я его знаю... – Нона не собиралась произносить эти слова, но шепот вырвался из нее.

– Не знаешь! – прошипела Генна справа от нее. – Это Первосвященник Джейкоб, глава веры. Не какой-нибудь бродячий проповедник, которого могла бы увидеть крестьянка.

– Настоятельница? – Первосвященник снова поманил ее к себе.

Настоятельница Стекло поджала губы, глядя на двух носильщиков, выходивших из паланкина и несших на веревочных ручках ящик с железными углами. Со вздохом она спустилась, сопровождаемая Колесом и Розой и присоединилась к первосвященнику, стоявшему перед костровой ямой.

– И девочка. – Первосвященник Джейкоб окинул взглядом линию Красного Класса, в его глазах горел огонь. Свет и тень сделали его лицо похожим на череп. И теперь Нона узнала его. Человек из воспоминаний Гессы. Человек, который забил до смерти Четыре-ноги.

Настоятельница с недоумением посмотрела на него:

– Какая дев...

– Не надо, – сказал первосвященник.

– Нона! – Настоятельница Стекло помахала ей рукой, и Нона, не думая о побеге, подошла к ней. Она бросила прищуренный взгляд на первосвященника, встретила его бледные глаза и заметила в них удивление. На мгновение она представила себе, как прыгает и вцепляется ему в горло. Эта картина ей понравилась.

– Это и есть послушница? – спросил он, когда она подошла ближе.

Настоятельница кивнула:

– Слишком маленькая, чтобы привести первосвященника и всех четырех архонтов по такой крутой и извилистой тропе, не так ли?

– Ты поступила не очень хорошо, Шелла. – Первосвященник нахмурился. За его спиной носильщики открыли ящик и начали вынимать оттуда что-то тяжелое и лязгающее.

– Разве это необходимо, Джейкоб? – Настоятельница Стекло с отвращением взглянула на ящик.

– Неужели ты действительно не понимаешь, кто такой Туран Таксис? – Первосвященник Джейкоб покачал головой. – Я думал, ты умна, Шелла, даже хитра. Это не имеет... никакого смысла. – Он махнул рукой, и носильщики шагнули вперед с тяжелыми железными колодками в руках, волоча за собой длинные цепи. – Настоятельница Стекло, послушница Нона, вы обе должны быть помещены под церковный арест до суда на рассвете.

Тот, что покрупнее, открыл железную колодку, которую держал в руках, и шагнул вперед, чтобы надеть ее на голову настоятельницы. Нона услышала позади себя вздохи и крики. Другой мужчина шагнул к ней, и она попятилась.

– Пусть он это сделает, дорогая Нона. – Настоятельница Стекло улыбнулась и поморщилась, когда тяжесть колодки легла ей на плечи. – Первосвященник сказал свое слово. Предок присмотрит за нами.

Нона заставила себя остановиться. Ей было все равно, наблюдает за ней Предок или нет, но она знала, что настоятельница стоит перед ней смиренная и закованная в цепи, потому что вытащила ее из самой тени виселицы за несколько мгновений до того, как они попытались накинуть ей на шею веревку. Нона не понимала, почему настоятельница так поступила, но понимала, что она в долгу перед ней.

– Я снова убью его. – Нона стояла прямо, когда колодка опустилось на нее. – Я убью его брата и его отца, если они думают, что это правильно.

– Она сама себя осуждает. – Первосвященник развел руками. – Нам вообще нужен суд?

– Она еще ребенок, Джейкоб. – Настоятельница, спотыкаясь, шагнула к нему, лицо ее было напряжено.

Когда тяжесть легла на Нону, ее ноги подкосились, и она упала на колени на камень. Один носильщик поддерживал ее, в то время как другой пытался закрепить колодку, чтобы та охватила ее шею и оба запястья. Потребовалось использовать гаечный ключ, чтобы затянуть колодку настолько, чтобы ее руки просто не выскользнули.

– Откажись от нее сейчас же, и, возможно, для тебя еще найдется место в церкви, Шелла. Это не похоже на тебя – сентиментально относиться к ребенку. И почему этот ребенок?

– Меня зовут Стекло. Мы устроим суд и посмотрим, чего стоит это имя.

Первосвященник вздохнул. Он снял шляпу, пригладил волосы и поправил их, прежде чем ветер успел испортить его работу.

– Отведите их в карцер.

И вот, пока монастырь наблюдал за происходящим, а приветственная трапеза остывала на длинных столах, Настоятельницу Стекло и Нону увели дожидаться суда. Нона посмотрела на своих одноклассников, когда она, шатаясь, прошла мимо, слегка поддерживаемая одним из церковных охранников. Некоторые отворачивались или смотрели себе под ноги, в том числе и Клера. Другие – смотрели в ужасе. Даже Арабелла Йотсис выглядела пораженной, хотя Нона не могла понять почему.

Сестра Яблоко должна была привести людей первосвященника к карцеру – в каждом монастыре имелся свой карцер, но его местоположение менялось от места к месту. Карцером Сладкого Милосердия была пещера в конце туннеля, который проходил мимо классной комнаты Тени. Сестра Яблоко провела их на сотню ярдов в глубь плато, высоко держа фонарь. Темнота – чем глубже, тем неохотнее – расступалась перед вторжением монахини. Они миновали с полдюжины перекрестков, где туннель раздваивался на меньшие или большие пути, и в конце концов коридор закончился в маленькой, почти сферическую пещере, где стены были сглажены водой, уже давно нашедшей более быстрое русло. Железные прутья перегораживали коридор и маленький вход в исчезнувший поток. Сестра Яблоко отперла дверь в решетке, и настоятельница вошла с таким достоинством, на какое только была способна. Стражи помогли войти Ноне. Сестра Яблоко заперла дверь.

– Я буду молиться за вас обоих. – Она слегка улыбнулась и пошла прочь, ведя за собой четырех гвардейцев. Она не оставила после себя ничего, кроме эха света своего фонаря, вскоре проглоченного ночью, такой древней, что она, казалось, никогда не покидала этих мест.

– Она не выглядела очень расстроенной. – Голос Ноны удивил ее. Она не собиралась говорить, но темнота дает языку свободу – как маска или корона судьи.

– Яблоко – Серая Сестра, – сказала настоятельница. Нона услышала, как Стекло села. – У нее много личин, и она сама сказала бы тебе не доверять ни одной из них. Только помни, что она – твоя сестра, такая же верная тебе, как ты Предку.

– Что они с нами сделают? – спросила Нона. Земля была влажной, неровной и твердой, и в этом месте стоял стойкий запах канализации, возможно, напоминая о последней монахине или послушнице, посланной сюда, чтобы поразмыслить о своих грехах.

– Надеюсь, нас сочтут невиновными.

– А если нет?

– Ну что ж, тогда мы будем предметом церковного правосудия, которое, к сожалению, покоится на очень старых и довольно варварских законах. Мне отрежут язык и выпорют, а потом выгонят из монастыря. И тебя предадут смерти.

– О.

– Ты сама спросила. И ты была на ступеньках виселицы, когда я нашла тебя...

– Я думала, что вы любите лгать. – Нона пошевелила руками в ярме. Было больно.

– Я сказала, что ложь может быть очень полезной. Но даже дети заслуживают честности в темноте.

– Как?

– Как что?

– Как меня предадут смерти?

– А. – Настоятельница втянула в себя воздух. – В каждом монастыре свой обычай. Молчаливое Терпение и Целомудренная Преданность сжигают, но по-разному; Скала Джеррена предпочитает побивать камнями. Мы топим. Не в мое время, но говорят, что дно провала полно костей...

– Зачем вы мне все это рассказываете? – Может быть, Ноне было всего десять лет, но она знала, что взрослые должны утешать детей, даже если они могут предложить только ложное утешение.

– Чтобы завтра ты попридержала язычок и позволила мне сделать то, что нужно, без того, чтобы твой гнев закопал нас еще глубже.

При этих словах Нона прикусила губу и подтянула колени к груди, прислонив часть тяжести колодки к стене пещеры. Она молчала, казалось, целую вечность, вспоминая лица своих одноклассников, когда они смотрели, как ее уводят.

– Почему вы помогаете мне? – наконец спросила она.

Настоятельница Стекло долго молчала, а когда заговорила, то сказала только одно:

– Возможно, потому, что я действительно знаю, кто такой Туран Таксис.

Глава 16

Церковь-стражи вывели Нону и настоятельницу, щурящихся от дневного света, и повели их мимо скриптория и Зала Меча в Зал Сердца. Монахини и послушницы выстроились на последних пятидесяти ярдах перед ступенями и колоннами парадного входа в Зал Сердца. Сестры и старшие послушницы бормотали первую молитву Предка. Нона не знала этих слов наизусть, но слышала их достаточно, чтобы узнать, когда они были произнесены.

– Предок, следи за нашим путешествием. Предок, проведи нас в направлении от и в направлении к. Предок, помоги нам нести бремя наших лет и вечер...

– Разве так не говорят на похоронах? – спросила Нона, спотыкаясь и стараясь не отставать от настоятельницы.

– И при родах, Нона. И при родах.

Огромные двери из железного дерева вели в фойе, еще больше колонн поднималось к сводчатому потолку, пол был выложен черно-белой плиткой. Бронзовые двери, поменьше, открывались в зал с куполообразным потолком, где первосвященник восседал на возвышении в кресле, чья позолоченная спинка возвышалась над ним в виде свитков. Четыре архонта сидели у подножия возвышения, по двое с каждой стороны, каждый в пышном наряде и в кресле, едва ли менее впечатляющем, чем у первосвященника. Нона впервые рассмотрела архонтов, заметив в ночь их прибытия только их величие и символы должности. Толстый и бледный человек, седеющий, с глубоко посаженными глазами и влажными губами. Строгая старуха, темная как смоль, с бритой головой, с единственной золотой серьгой в ухе. Высокий и худощавый мужчина, моложе остальных, темноволосый, с выражением глубокой меланхолии на лице. Крепкий мужчина, излучавший вокруг себя беспокойную энергию, квадратная голова на толстой шее, половина лица покрыта старыми шрамами, как будто чья-то когтистая рука пыталась оторвать ему голову. Этот последний бросил быструю натянутую улыбку в конец зала – исчезнувшую так быстро, как будто ее никогда и не было.

Полдюжины помощников, некоторые с переплетенными в кожу томами законов, сопровождали архонтов; все, собравшиеся перед помостом, очевидно, были настолько погружены в различные невнятные разговоры, чтобы даже не заметили появление пленников. Сестры Колесо и Роза ждали возле возле близкой к двери области, огороженной короткой деревянной стеной, доходившей Ноне до груди. Церковь-стражи выстроились вдоль стен зала, по пять с каждой стороны.

Настоятельница Стекло первой вошла в ограду, Нона последовала за ней.

– Ты боишься, дитя мое? – спросила настоятельница, с трудом поворачивая голову и руки, чтобы взглянуть на Нону.

– Не знаю. – Нона знала, что ей должно быть страшно. Она боялась упасть, когда ступила на меч-путь. Боялась не земли внизу, а беспомощного падения. Она боялась потерять Сайду, когда повозка везла их в тюрьму. Но здесь, в кандалах, с ожидающим ее провалом, с черепами в черной воде, глядящими вверх в ожидании ее прибытия, ей еще предстояло найти место для страха. Это исходило от Раймела Таксиса, его поступков, его зла. Этот человек умрет от ее руки, и, если церковь поддержит его, она тоже станет ее врагом. Первосвященник, как она уже решила, заплатит за мула Гилджона больше кроны. – В основном я злюсь.

Настоятельница Стекло моргнула, покачала головой и улыбнулась.

– Конечно, боишься, Нона. Как и я. – Она опустилась на одно колено, чтобы быть на одном уровне с Ноной. Несколько прядей седых волос выбились из-под головного убора, на лбу выступили капельки пота. – Ты знаешь, почему это место называют Залом Сердца?

Нона покачала головой.

– Он назван в честь корабль-сердца, которое хранится в пещере далеко под нашими ногами. Тепло для бани и спален идет оттуда, трубы тянутся вниз, достаточно близко к корабль-сердцу, чтобы нагреть масло...

Нона позволила настоятельнице успокоиться, рассказывая свои истории, и вместо этого посмотрела на свои запястья, удерживаемые колодкой на уровне плеч. Железные зажимы впились в кожу, оставив под ней влажную красную плоть, пальцы наверху онемели и едва реагировали, когда она пыталась ими шевельнуть. Если ее бросят в воду все еще в колодке, она утонет и исчезнет. Даже без колодки она утонет, если только плавание не окажется чем-то легким, чему можно научиться в спешке. Но такой железный груз... неужели они отбросят его так же легко, как и ее жизнь? Или удалят для последующего использования? Это будет ее шанс.

– ...взял его с корабля, который доставил наших предков из тьмы над небом. Ты знала об этом, Нона?

– Нет. – Нона оторвалась от осмотра ран на запястьях и посмотрела на настоятельницу. – Они скоро начнут?

– Достаточно скоро. Нет ничего, что церковный суд любит больше, чем отсрочки и дебаты, но у меня такое чувство, что наш первосвященник очень хочет отправиться в путь. Должно быть, у него срочная встреча в Истине. Или, возможно, он беспокоится, что другие стороны могут проявить интерес к процессу, если у них будет достаточно времени, чтобы узнать о нем. У меня есть друзья в суде.

Как будто услышав ее через всю комнату и сквозь приливы и отливы болтовни архонтов, первосвященник встал, резко опустив пяту своего посоха на помост.

– Я, Первосвященник святой церкви Джейкоб, объявляю внеочередное заседание суда Предка открытым. – Он кивнул помощнице, сидевшей слева от него, склонившейся над большим открытым свитком с пером в руке. Женщина начала писать.

– Со мною вместе на суде присутствуют четверо архонтов веры. Архонт Невис принес тяжесть геранта. – Толстяк склонил голову, глубоко посаженные глаза блеснули на бледном лице. Если не считать его талии, он не показался Ноне особенно крупным мужчиной, уж точно не крови геранта. – Архонт Анаста принесла быстроту и точность хунска. – Старуха кивнула, дневной свет блеснул на лысом темном куполе ее черепа, одинокая серьга покачнулась. – Архонт Фило принес тайну и прозрение марджала. – Высокий человек не подал виду, что услышал его, разве что печаль на его узком лице стала еще глубже. – Архонт Краттон принес направление и равновесие квантала. – Последний архонт наклонил голову, шрамы на левой стороне его лица побагровели в лучах утреннего солнца, косо падавшего из узких окон. Он сжал перед собой кулаки. Нона представила себе, что эти руки могут раздавить камни, оставляя только порошок.

Первосвященник поклонился каждому архонту по очереди, затем снова перевел взгляд на пленников:

– Я ожидаю, что суд будет быстрым. Факты неоспоримы, прецедент диктует нам приговор, и трудно представить себе, что может быть какая-то защита. Мы выслушаем извинения Настоятельницы Стекло и подумаем, какая мера милосердия может быть открыта для нас в этом деле.

– Факты таковы. Раймел Таксис, сын одного из самых знатных семейств государства, рожденный в династии императоров, получивший свое имя в святом соборе Предка, был смертельно ранен Ноной Рив... – Нона открыла рот, чтобы возразить, сказать, что ей ничего не нужно от Партниса Рива, но настоятельница шикнула на нее и ее взгляд был таким свирепым, что Нона прикусила язык. – ...сказал человек, которого затем признали виновным в убийстве и приговорили к повешению по воле императора в тюрьме Хэрритон.

Настоятельница Стекло из монастыря Сладкого Милосердия добилась освобождения преступницы под ложным предлогом и впоследствии доставила ее в монастырь, где та была принята в послушницы с неприличной поспешностью.

Дело теперь подпадает под церковный закон, который в вопросах убийства и покушения на убийство не более снисходителен, чем императорские предписания в этом отношении. Наш долг ясен. Во-первых, мы должны приговорить Послушницу Нону к смерти за ее преступление против Раймела Таксиса. Во-вторых, мы должны вынести приговор Настоятельнице Стекло за грубое вмешательство в светские дела государства; она совершила преступление, за которое необходимо подать пример как церкви, так и мирянам. Отказ от вынесения сурового приговора вызовет волнения как среди населения, так и внутри двора императора. Церковь не может позволить, чтобы ее считали стоящей выше гражданского права.

– Если на данном этапе нет других мнений... – он взглянул на архонтов, – я обращусь к Настоятельнице Стекло. Надеюсь, она принесет свои извинения и попросит о помиловании.

Все взоры обратились к настоятельнице, которая сделала шаг вперед, прислонившись к деревянному ограждению для узников.

– А ты не спрашивал себя, Джейкоб, зачем мне понадобилось отнимать ребенка у палача?

Первосвященник кашлянул в ладонь и прочистил горло.

– Вы будете обращаться ко мне по титулу, Настоятельница Стекло. Здесь нет никаких дружеских уз. Только закон. – Когда он сидел, ряса поднималась над ним, и его голова плавала в море пурпура и золота. – Мы понимаем слабость, настоятельница: все мы люди. Нам недостает совершенства Предка. Материнский инстинкт, возможно, подавил вас. Это не редкость для женщин определенного возраста, но вы выбрали неудачно, когда выбрали эту... – он махнул рукой в сторону Ноны, – ...чтобы удочерить.

Настоятельница Стекло выпрямила спину, несмотря на тяжесть колодки, и выдавила из себя кривую улыбку.

– У меня много недостатков, первосвященник, слишком много, чтобы пытаться их скрыть. Но даже мои враги до сих пор не обвиняли меня в том, что у меня мягкое сердце. Я думаю, что чаще всего против меня использовали слово «хитрость». Поэтому мне больно видеть, как быстро вы пришли к выводу, что я стою перед вами, скованная собственной глупостью.

Нона заметила, как улыбка дрогнула на покрытых шрамами губах архонта Краттона справа, а еще шире – на влажных губах архонта Невиса слева.

– Суды ищут истину, первосвященник. Именно этого не произошло во время осуждения ребенка, сидящего рядом со мной. Может быть, вы могли бы спросить меня, почему я поступила так, как поступила, до того, как потребовали извинений за эти действия? Конечно, люди, которые обвинили эту маленькую девочку в убийстве знаменитого геранта и ринг-бойца, должны были задать этот вопрос, прежде чем приговаривать ее и Сайду Рив к смертной казни.

– Сайда ничего не сделала! – Нона выпалила эти слова, боясь, что настоятельница попытается положить раны Раймела к ногам Сайды.

– Тише, Нона, – тихо сказала настоятельница. – Ты утопишь себя своим ртом.

Первосвященник поднялся с кресла, держа посох в руке.

– Недостаток смирения не принесет вам здесь никакой пользы, Настоятельница Стекло...

– Даже если это так, я хотел бы услышать почему. – Голос архонта Краттона задрожал, словно по нему пробежала какая-то мощная вибрация. Ноне вдруг пришло в голову, что первосвященник вовсе не такой король, каким может показаться, а архонты – не просто часть его представления.

Настоятельница Стекло склонила голову в сторону архонта.

– Я услышала о деле Ноны, когда была в Истине и договаривалась о поступлении в монастырь девочки Йотсис. Пророчество Аргаты имеет значительное влияние среди населения, и какой бы вес мы ни придавали или не придавали этим словам, несомненно верно, что вера простых людей придала пророчеству свою собственную силу. Она может, например, довольно легко увидеть в любой два-кровке, подозреваемой в убийстве или похищении ребенка, часть имперской политики.

Я упоминаю пророчество: это пример того, как слова обретают силу, потому что мы им это позволяем. Два других слова, которые приобрели слишком большую силу, потому что мы им позволили, – Туран Таксис. Первосвященник Джейкоб спросил меня, действительно ли я знаю, кто такой Туран Таксис? Ну, я знаю, что это тот самый человек, чей старший сын убил по меньшей мере пять молодых девушек в актах жестокости, иногда из-за своей вспыльчивости, а иногда для собственного садистского удовольствия, и в каждом случае ему было позволено выйти на свободу даже без попытки ареста или судебного преследования. Деньги Таксиса купили общее право. Даже в высших судах, где другие представители аристократии и торгового сословия могли бы добиваться справедливости, золото Таксиса часто говорит громче всех. Воистину громче любого из тех, на кого возложена обязанность исполнять уставы, установленные нашими предками.

Итак, мне стало интересно, как маленькая девочка смогла завалить ринг-бойца геранта, и я стала спрашивать дальше. Я нашла многих, чьи отчеты об этом событии, по крайней мере в частном порядке, были совершенно иными, чем у «свидетелей», представленных в поддержку смертного приговора, вынесенного Ноне и Сайде Рив. Это, конечно, правда, что Нона нанесла травмы Раймелу Таксису. Однако она не напала на него неожиданно и сзади, а сделала это, чтобы защитить свою подругу, тоже маленькую девочку, от его нападения, предварительно предупредив его, чтобы он перестал.

Ноне обладает редким талантом, самым чистым хунска, который я видела за многие годы, и она родилась с инстинктом битвы и защитой слабых. Невинная девочка, в которой семя веры найдет благодатную почву. Сладкое Милосердие рыщет по империи в поисках таких девушек... неужели я должна была позволить принести ее в жертву нездоровым аппетитам убийцы, слишком богатого, чтобы заплатить за свои преступления?

Предок велит нам следовать догматам нашей веры, церковь – наша броня. Я видела, что обычное право потерпело неудачу, и заменила его церковным правом. Мы здесь, в этом зале, связаны долгом и верой, мы должны показать, что, как сыновей и дочерей Предка, нас нельзя ни купить, ни продать. Закон Предка – золото, по сравнению с низким металлом общего права. Мы ведем, когда другие падают. Я спасла ребенка, который будет хорошо служить Предку, но, более того, я нанесла удар ради идеалов, которые записаны в книге самого Предка. Если мы вернем Нону этому ложному правосудию, то удар будет нанесен не по коррупции, а по основам самой церкви.

Настоятельница Стекло глубоко вздохнула и позволила своим плечам опуститься, уступая давившей на них колодке.

Толстый архонт облизнул губы и медленно кивнул сам себе. Архонт Фило, скорбный марджал, поднял голову от созерцания своих коленей:

– Лучше было бы потребовать отсрочки казни, пока вы будете искать судью для рассмотрения дела.

– Возможно, вы правы, архонт. – Настоятельница кивнула. – Но дело должно было быть очень громким, чтобы любой судья в Истине услышал его сквозь звон золотых монет. – Она вздохнула. – Я поступила опрометчиво. Я поняла, что могу взять Нону. Путешествие от могу до должна очень короткое и оставляет мало времени для размышлений. Но я не думаю, что результат оказался неправильным. За исключением того, что я не смогла найти способ спасти обеих девочек.

– Это, как и говорит первосвященник, опасная игра. – Архонт Анаста впервые заговорила глубоким и хриплым от старости голосом. – Поставьте церковный закон над общим правом за нашими дверями, и вы обеими руками примете власть императора как свою собственную.

– Тоже верно, архонт Анаста. Я никогда не могла спорить о политике с женщиной, которая учила меня этому с самого начала. – Настоятельница выдавила из себя улыбку, как будто она не была придавлена колодкой и не истекала кровью, а вместо этого обсуждала тонкости науки за школьной партой. – Однако, забирая Нону из Хэрритона, я никогда не ставила один закон выше другого. Я не упомянула о своей должности. Я просто напомнила стражникам о своей давней дружбе с начальником тюрьмы Джеймсом и сказала, что забираю девочку. Никто из них не пытался остановить меня или даже приказать мне прекратить, и поэтому казалось вполне разумным предположить, что они были счастливы, что я взяла ее. Я более чем готова подвергнуться любой проверке на истинность... я слышал, что есть выпускники академии, которые могут определить, лгут ли им, и...

– Истина – очень туманное понятие. – Архонт Фило принял еще более скорбный вид и снова уставился на свои колени.

– Ха! – раздался лающий смех архонта Краттона. – Они даже не пытались остановить вас?

– Да, не пытались.

– Ну, это их некомпетентность. Если они позволили вам забрать девочку, это молчаливое разрешение! – Он стукнул себя кулаком по бедру.

– Если вам больше нечего сказать. – Первосвященник Джейкоб, осознав, что все еще стоит, тяжело опустился в свое величественное кресло. – Если вы продолжаете настаивать на своем отказе извиниться, тогда мы можем перейти к вынесению приговора.

– Я выступаю за то, чтобы обвинения были сняты. – Архонт Краттон пренебрежительно махнул рукой над головой. – Кто со мной?

– Краттон! – Первосвященник с трудом поднялся со стула. – Я бы посоветовал вам отнестись к этому делу серьез...

– У меня своя голова на плечах, Джейкоб. Будь прокляты старые долги и старые секреты, если они означают продажу моей души за золото Таксиса.