Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 48 страниц)
Князевой стоило больших усилий, чтоб во взгляде мыслей своих не показать.
«Нет, глупость. Бек не объявлялся с самого того раза. Бесполезно ему шпионить» – в какой-то необдуманной лихорадке кинула самой себе Аня. Сделала это словно для галочки, чтоб хоть как-то себя утешить; на то, что разворошенный глупой догадкой мозг выкинул порядка десяти контраргументов на эту позицию, она мыслями заткнула уши.
Не сейчас. Правда, глупость иначе! Бек не дёрнется, пока Анна в окружении бригады, у которой суммарный охранный конвой численностью превышал президентскую охрану. Бояться рядом с Пчёлой, Косом с Филом, рядом с Сашкой – для ребят же оскорбление серьёзное, какого Князева не планировала себе позволять даже в самой дурной ситуации, детали которой в голове отказывались рисоваться.
Потому девушка, чуть ли не силой приказав себе плохие мысли, всяческие замыслы из головы выкинуть, выбить, кивнула Вите своему. Она взяла его за руку, близкую к лицу своему, и, смотря прямо-прямо в глаза, уверила Пчёлкина:
– Буду.
И ответом Князевой была улыбка. Снова мягкая, сладкая, располагающая. Такая, которую спустя не один месяц, даже год, хранишь в памяти, на отдельной «полочке» в черепной коробке. Аня взглядом уткнулась в совершенно очаровательные, почти мальчишеские ямочки на щеках Витиных, и тогда добавила от сердца вещь совсем искреннюю, которую не хотела обдумывать и как-то анализировать:
– И не только на крестинах рядом буду. И завтра, и через месяц, и через два… – рассмеялась смехом беззаботной старшеклассницы, которой не была никогда.
– Ты ещё устать от меня успеешь, Пчёлкин.
На миг Князевой показалось, что «установка» её Витю окунула в мысли какие-то его, до каких Анне додумываться смысла не было; Пчёла на миг от реальности будто отключился. Но эта плёнка задумчивости с глаз Пчёлкина пропала так же быстро, как и появилась. Князева даже удивиться такой реакции Витиной не успела.
Он только расплылся в улыбке, что была теплее и мягче предыдущей чуть ли не в разы, и переплёл крепко пальцы. Фалангами Анна сжала перстень его, когда Витя полушаг к ней сделал, сталкиваясь грудью с телом девушки, и в губы Князевой проговорил:
– Не устать мне от тебя, Анют.
Под рёбрами схлопнулась маленькая петарда. Девушка в ответ посмотрела, не догадываясь даже примерно, насколько сильно искры в зрачках загорелись, вынуждая недовольство на лице блёкнуть, превращая тоску в едва заметную тень, и чмокнула осторожно, чтоб помаду не смазать. Пчёла не растерялся, второй ладонью за талию Князеву придержал, чтоб Анна слишком рано не опустилась на носки, не направилась к двери, на ходу застёгивая пальто.
Позволил себе в мягкости губ, им же самим оцелованных, искусанных уже с тысячу раз, раствориться опять. Как впервые.
Господи, знал бы ты, как хорошо с ней… Как ни с кем другим.
Нутро сжалось, уменьшаясь минимум в полтора раза, на секунды нежнейшего касания. Витя, поцелуя не углубляя, просто стол вот так рядом с ней в близости, от которой у Анны щёки не краснели уже давно.
Часы, совершенно бесстрастные к их любви, в суровости показали десять тридцать одну. Самое время выезжать, если опоздать не хотели. Но вдруг, мать твою, Пчёле захотелось опоздать.
Аня, вероятно, ещё сильнее него не хотела к одиннадцати стоять у подножия Храма Воскрешения Христова, но, как минимум, в одной вещи он от Князевой отличался кардинально. В умении – или, если про него говорить, наоборот, неспособности – делать, что не хотелось. Никак, до скрипа в зубах.
Князева на носки опустилась, каблуками ботильонов ударив по полу. Коротко оглянулась к зеркалу, гладь которого запомнила ещё один их момент, и платок, не тронутый его руками, поправила.
Крестины на миг какой-то перестали казаться Пчёле важным событием, когда она сказала:
– Поехали, Вить.
Он в ответ только вздохнул тихо-тихо, от самого Бога вдох скрывая, пальцем качнул ворот её пальто, немо указал застегнуться и подхватил с небольшой хрустальной вазочки у самого входа ключи от квартиры. Вместе с ними – ещё не початый блок «СаМца». Аня послушно направилась следом, на ходу берясь за пуговицы пальто и хлопая по выключателям в прихожей.
За порог семьдесят второй квартиры Князева вышла не с такой сильной и удручающей тяжестью, какая минут десять назад не давала спокойно дышать.
Крестины, вопреки Аниным указам держаться, не кривить уж слишком сильно лицо, прошли для неё тяжело – с самого того момента, как из машины Витиной вышла, до окончания чтения молитв.
Необоснованно нервными Князевой казались кудахтанья тёти Тани и Елизаветы Андреевны вокруг Ольги, на руках которой кряхтел Ванюша. У него глаза были, как Тома и говорила ей, точь-в-точь Сашины, голубые-голубые, что слиться бы с небом могли.
И каждый долгом своим считал к ничего не понимающему ребёнку подойти, показать ему «козочку» двумя пальцами и напоследок чмокнуть в пухлую щёку.
Это было первой вещью, Анну напрягшей вплоть до чувства затягивающихся в узелки нервов.
Вторым элементом, грозящимся довести Князеву до состояния взрыва, была мама, которая причитала громче сестры своей. С каким-то недовольством Берматова встретила дочь без трёх минут одиннадцать с комментарием:
– Ох, явилась! Я уж думала, забыла! – и до того, как Аня успела хоть моргнуть, к Пчёле обратилась: – Вить, ну, где вы мотались-то, а? Вас только ждём!
– Пробки, Екатерина Андреевна, – пожал плечами он и, в старательности сглаживая острые углы, воскликнул: – Мы с Аней даже Гаврикова на пять минут перекрыли, чтоб домчаться с ветерком!
– С дочей моей на борту не гоняй, Пчёлкин! Прибью, к едрене фене! – пообещала мама, которая в платке с ярким рисунком какого-то цветка очень походила на рыночную торговку. Она многозначительно потрясла кулаком кавалеру Аниному, и, не дождавшись ответа, обратно поторопилась к Ольге с советами:
«Головку ему придерживай», «Укутай сильнее, замёрзнет иначе», «К себе, может, личиком развернёшь?» и многое другое.
Этот разговор короткий, какой Пчёлу развеселил, для Князевой стал одной из последних капель, способных вместиться в узкую чашу её терпения.
Но если всеобщий гул вокруг Вани Белова и мамино замечание ещё можно было как-то вытерпеть, то сами крестины Анне дались с титаническим трудом.
У неё… с детства самого нелюбовь к храмам и религии. На каком-то подсознательном уровне, объяснение которой Ане не давалось никак. И нелюбовь эта вытекала не только из-за чувства чуждости, неизменно ложащейся на плечи, стоило перейти порог христианской церкви.
Скорее даже, первой причиной холода к вере, что должна была облегчение дарить, но вместо того тяжелым крестом – во всех смыслах – висела на шее у Князевой, стало то, что Анне не по себе становилось в церквях. Будто страшно, будто в капкане себя ощущала даже в самых светлых залах – а мать, тётка и отец крестный по многим храмам девушку до семи лет таскали. Ей чужое это всё было…
Храм Воскресения Христова никаких новых, поистине светлых чувств в ней не пробудил. Тишина в крестильном зале Анну оглушала равно, как и бил по ушам говор священника, читающего молитву. Запах церковных свеч душил, забивая ноздри странным, слишком плотным воздухом.
Князева стояла рядом с Пчёлой слева от него самого. Под рёбрами было одновременно и тесно, и пусто.
Это объяснить сложно было, но Анна представила живо, как кто-то – не исключено, что Господь Бог, бдящий за пришедшими в храм его, увидевший неискреннюю к нему покаянность – вырвал сердце из груди Князевой, но быстро вернул обратно, предварительно запихнув его в вакуумный пакет. Оттого и давило оно, сердце Анино, на легкие, на ребра. Но в то же время девушка пульса своего не слышала.
Будто сердце не стучало. А если и билось – то вакуум проглатывал каждое сокращение, вынуждая Князеву чувствовать себя папье-маше с выпотрошенным нутром.
Отвратительное чувство. И самое отталкивающее, неприятное было, что Князева никак не могла от тянущей боли избавиться в стенах храма. Оставалось только терпеть, ждать окончания крещения, которое криком маленького, ничего непонимающего Ванечки что-то внутри Анны рвало, как лезвиями остро заточенных ножниц.
Валера, которого Саша крёстным отцом попросил быть, на руках держал Ваньку, тихо ему что-то нашептывая в убаюкивании, когда недавно родившийся Белов громко хныкать начинал. И, будь Аня склонна объяснять всё знаками, то сказал бы обязательно, что Ваня к Филу прислушивался, успокаивался…
Мистика? Нет. Лишь совпадение, которое можно было объяснить мягким голосом Валеры.
Тома, стоящая неподалеку от Анны, незаметно утёрла слёзу, бегущую по щеке. Князева за проявление сентиментальности Филатовой ухватилась старательно в надежде, что слёзы Томины от болезной пустоты под рёбрами спасут. И вспомнила явно разговор короткий с Филатовой в фойе частного роддома, в котором дожидались приезда бригадиров с Бутырского изолятора.
Тома ведь мамой хотела стать, Валере дитя подарить… Но боялась. Да и не выходило толком.
Оттого, вероятно, Филатовой зрелище крестин тоже душу рвало, но в какой-то приятной – для Тамары – боли, какую Анна не понимала.
От осознания, что Фил стал отцом – хоть и крёстным пока, не для того ребенка, о каком Тома думала – подруга совсем смурою стала. К счастью Анны, Космос быстро сообразил, жену Валеры за плечи взял, грудь свою ей подставляя в качестве подушки для слёз. Тамара не пыталась, в отличие от Ани, слёз своих прятать никогда.
И, может, правильно сделала, когда Косу быстро кивнула в отрывистой благодарности, за грудки его пальто взялась и всхлипнула так, что слышно было даже под потолком храма.
Под рёбрами у Князевой дыра чёрная стала ещё больше, одновременно сдавливая грудную клетку и пустотой холодя нутро.
Аня с трудом помнила, о чем до конца крещения думала. Она, вроде как, мысли старалась перебросить на «Возмездие», но молитвы священника были слишком громкими, постоянно с толку сбивая.
Лишь когда с головы Ваниной срезали небольшую прядку, – обязательная часть какого-то там обряда – и батюшка проговорил басом, какой терялся только под сводом церковным, молитву о восприемнике и новокрещёном, Князева поняла, что всё кончилось.
Мама, правда кончилось…
Она спустилась чуть по ступеням, обернулась. Свежий воздух был одновременно отрезвляющим и травящим, каким был кристально чистый воздух в горах, где-то в Альпах; с внутренней стороны лёгких сорвали толстый слой смога, не иначе.
Её, окликнув негромко, нагнал Витя. Князева обернулась, руку его словила раньше, чем Пчёлкин успел хоть один вопрос задать. За ними уже и остальные приглашенные стали выходить.
И все, как один, как зомбированные, к дверям повернулись, крестясь. Анне от мысли, что тоже придётся трижды крест перед собой очертить, стало дурно.
Пчёла выдохнул, и облачко пара, утром почти незаметное, вылетело изо рта. Грудь его, пальто не прикрытая, поднялась заметно. Витя рядом стоял, не говоря ничего. У него только губы зашевелились в немой просьбе к Богу. Анна не знала, о чём мужчина её думал в те секунды тишины, но и не хотела в голову к нему силой лезть.
С чувством измены собственным принципам, она за Витей повторила жест руками. Собрала большой, указательный и средний пальцы правой руки воедино, очертила перед собой крест с головы до живота, с правого плеча на левое.
Склонила голову перед храмом. Анну неприятно передёрнуло.
– Аминь, – шепнул Пчёлкин в конец своей молитвы. Выдохнув снова, словно к Богу обращаясь в надежде, что все переживания теперь волновать будут не только его, но и Всевышнего, он Князеву под локтями взял, к себе развернул.
Посмотрел внимательно, надеясь слишком заметного недовольства всем произошедшим на лице Анином не увидеть. Хмурость во взоре Князевой было, но той же Екатерине Андреевне могла скорее напомнить смирение. Или усталость.
Девушка поправила лацканы пальто Пчёлы, чтоб те грудь прикрыли. На ступеньках храма шумели гости, крестясь, молясь и радуясь за Ваньку, который, согласно законам веры, сделался теперь рабом Божим, но Анна все эти радостные говоры слышала, как сквозь мощную толщу воды. Глухо…
– Поздравляю, Анют, – произнёс Пчёлкин. Девушка не понимала откровенно, с чем её поздравлять, но осознала, что так, видимо, должно быть. Потому кивнула, положив руки ниже плеч Витиных, и в глаза заглянула.
А в них, в глазах его – чистейшая тропосфера, в которую, если взлетишь, назад уже не приземлишься.
– И я тебя, милый. Поздравляю.
Князева улыбнулась так искренне, как могла, и даже ещё радостнее. Для Вити, вероятно, этот день, праздник, хотя бы из-за близости к христианству, ближе был.
И ладно. Если ему хорошо, то и сама рада.
Пчёлкин тогда её на себя дернул, целуя. Крепко-крепко, сильно-сильно, как, наверно, не целуют даже под алтарём. Совсем полярно от того поцелуя, оставшегося воспоминанием в проветриваемой прихожей на Остоженке. Аня за ласку мужчины своего уцепилась, как за соломинку, и расслабила губы, позволяя ему дыхание собственное выпить. Глаза прикрыла, тая снегом, Москву настилающим по ночам, но к утру исправно оборачивающимся в лужи.
Как по колдовству, в какое скептичная Князева не верила, из головы по одной, а потом по парам, по группам до сотни, стали пропадать мысли дурные. Будто их кто вытягивал силой, какую девушка за поцелуем жадным не чувствовала.
«Мамочка… Да он же, как панацея»
Через платок, какой ни на сантиметр не сполз, почувствовала касания Витиных пальцев. Через ткань мягкую чувствовала, как мужчина гладил собранные волосы, как в шею ей упирался, притягивая ближе; кожу лица будто ошпаривало дыханием Пчёлы.
Сердцу так хорошо было, что его будто защемило в сладости.
Анна оторвалась бы, только если бы услышала вой городской сирены. А Пчёла прямо в губы её уверил:
– Ну, Князева, как я люблю тебя…
Под глазами – фейерверки, как в замедленной съемке, в постепенности раскрывающие свои пиротехнические фигуры.
– Как? – так же близко к губам его уточнила Аня.
– Пиздец как сильно.
Голова стала бренной, но в то же время лёгкой, как от шампанского. Князевой ноги захотелось расслабить, чтоб тела своего не держать, в руки Вити упасть, без страха быть им уроненной на ступеньки храма.
Вдруг раздался свист, какой позволяли себе, в понимании Анином, только гопники, пьянеющие с пива и на шее у родителей сидящие. Она вздрогнула инстинктивно, крепче Витю за лацканы взяла, когда обернулась напуганной антилопой.
Саша в расстегнутом пальто, в котором совершенно не мёрз, на радостях не замечая мёрзлых девяти градусов Цельсия, ей махнул ладонью:
– Голубки, сюда идите!
Аня подавила смех за улыбкой; тоже, подумаешь, будто он для Ольги не «голубок»!..
Витя, напоследок ладонь на спину её положив, по ступенькам взлетел к Космосу, Валере и Томе, их поздравляя. Сама девушка к Ольге подошла. Чмокнула воздух возле щек новоявленной матери и приобняла осторожно, чтоб в тисках не задавить мальчика, на маленькой шейке которого отныне и впредь висел крест.
– Оль, поздравляю, – шепнула ей. – Растите здоровенькими, самое главное.
– Спасибо, Анютик, – кивнула, улыбнувшись искренне, Оля. Раньше, чем сама успела оставить не накрашенными губами поцелуй на щеке Князевой, Аню быстро к себе за объятьем потянул Сашка – единственный человек на крестинах, чья нескрываемая радость и улыбка девушку не раздражала.
Ане аж дыхание спёрло, как от ненавистных церковных свечек, когда крепкие руки Белого, способные как и убить, так и защитить, на спине у девушки сошлись замком.
– Поздравляю, тётка!
– Да ну тебя, папаша! – фыркнула ему в ответ Князева, едва не пихая двоюродного брата под рёбра, но быстро передумала, когда заливистый смех Сашкин услышала.
И снова – ни капли раздражения.
Аня только прижалась к холодной груди, какую осенний ветер ласкал, и, ни то грея, ни то, напротив, сильнее морозя Белова, провела руки под ткань пальто. Одеколон крепкий, но уже выветревший из себя запах спирта, ароматом своим нравился Князевой так, что хотелось глубже дышать.
Что она, в принципе, и сделала.
– Макс, сфоткай нас! – послышался вдруг голос Аллы – давней подруги Ольги. Сама Белова об однокласснице не упоминала толком никогда, но отчего-то именно её решила крестной матерью для сына своего сделать, чем, кажется, Тому сильно задела.
Князева коротко взглянула на блондинистую девицу.
Внешне не изменилась толком со свадьбы Беловых, на которой была подружкой невесты, разве что волосы обрезала под длинное каре. Сестра Сашина тогда к Олиной знакомой отнеслась с неким пренебрежением, посчитав Шишкину – такую фамилию Алла носила в девичестве – какой-то вопиюще громкой за излишне звонкий смех и выразительное декольте красного платья-комбинации.
Сейчас же Алла светила золотой полоской на безымянном пальце правой руки, отчего Аню уже не так раздражала. А если учесть, что бывшая Шишкина прямо-таки заливалась рассказами про «пупсика», который, насколько Князева поняла, работал в Румынии – но неясно кем, на этот счёт новоявленная Ба́рбу не распространялась – и ждал жену в Брашове, где у них был двухэтажный дом и золотистый ретривер, то Князевой стало совсем спокойно.
Если бы за это время у Аллы Шишкиной-Барбу голос бы тише стал, было бы вообще прекрасно.
Аня, напоследок поправив совершенно привычным жестом рубашку двоюродному брату, распрямилась, выпустила Сашу из объятий. Боковым зрением увидела Пчёлу, который по лестнице спускаясь к ним, на Князеву чуть оборачивался.
Девушка уж думала к мужчине своему подойти для фото, – последней вещи, держащей возле храма – как Саша вдруг на ухо у неё спросил:
– К тебе не приходили больше?
– Нет, – так же тихо ответила Аня. Прошёл миг, прежде чем она осознала, что ненамеренно шепотом говорила. Вопрос, которого она от Белова не ждала, как минимум, в день крещения Ваниного, был ударом «пера» под лёгкие куда-то, отчего у Князевой дрогнули руки.
Зачем вообще спрашивал? Что, могли прийти?..
Саша кивнул, чуть крепче сестру обнял, чтоб она головы на него не подняла. Сам взгляд Витин поймал, у которого промеж светлых бровей пролегла заметная складка, добавившая Пчёле пару-тройку лет. Зрачки сузились, но будто темнее стали, сильно контрастным делая взгляд Витин.
Белый сказал тогда Князевой вещь, какую сегодняшним утром бригадиры по телефону обсудили:
– Ты не бойся больше ничего, Ань. Родные Фары в Москву не полезут.
Пчёла кивнул Сане и взгляд на Макса перевёл, пячущегося назад в попытке поймать всех гостей в объектив фотокамеры. Карельский хмурился, Космосу орал назад уйти – мол, такого шпалу только на дальние ряды и ставить.
Анна же напуганной антилопой подбородок подняла.
Князеву никто в дела эти, разборки не посвящал, но она тому и рада была. Да только вот указ Сашин страх отставить ею встретился с такой радостью, с какой встречалось наверно, только радиосообщение об окончании войны. Она голову вскинула, отчего до боли защемило какой-то шейный позвонок, и на брата посмотрела глазами большими, в которых при желании можно было созвездия цвета изумруда и малахита увидеть.
– Правда?
– Правда, – соврал Белов. – Они… расстроились сильно. И решили не рисковать больше.
Девушка поняла быстро, чему родные Фархада расстроиться могли, – смерти Джураева, какую было бы честно назвать поистине скотской – и неприятно заскрежетало в горле. Будто кто-то сыпанул туда пороху, вслед кидая зажженную спичку.
И радоваться, вероятно, было нечему – ведь Бек победил, Беловская бригада на пару с Князевой условия его в страхе за собственные шкуры выполнили, но… Анне дышать всё-равно стало легче.
Бо́льшая часть ужаса, боязни лишний шаг сделать, освободила руки от невидимых, но ощутимых наручников, сплавленных из смеси чугуна, стали и никеля.
Она почти Сашу поблагодарила за благоразумие, но в последний миг осознала, как прозвучали бы собственные слова. Ведь у него друга убили, поставив Белова в почти безвыходное положение, разве можно тут благодарить?.. Но и соболезновать Саше в день крещения Вани тоже странно…
Князева, наверно, так бы и стояла, едва сдерживаясь, чтоб в тяготе тишины не закусить губы, если бы её Макс не окликнул:
– Ань, лицом развернись к камере.
– Ну, правда, Анька, чего ты встала! – сразу же подхватила мама, чем девушку из неподвижного состояния вывела. Филатов что-то Берматовой проговорил, вроде, сказав сестру Сашкину не дёргать особо, в ответ на что Екатерина Андреевна рукой махнула.
Князева, чтоб не задерживать никого, отошла, всё-таки от Белова.
Напоследок посмотрела с признанием на брата и обернулась к Вите, какой ей руку протянул.
– Иди ко мне, Анют.
Она послушалась. Встала сбоку от Пчёлы, проверила, чтоб собой не закрывала лица никому, и тогда голову на грудь мужчине положила. Это его «Анют», что каждый раз улыбку Князевой на лице рисовало, на пару с новостью, что Бек отстанет, и рукой Витиной, обнявшей за талию, повысило уровень эндорфинов в крови чуть ли не втрое, став близким к максимально допустимому.
Под рёбрами – не лёгкие, а гелиевые шарики, какие тянут вверх, в небо, не боясь лопнуть от разницы давлений.
Вот ведь глупая. Влюбленная, окрыленная облегчением глупышка…
На фотографии возле храма Воскресения Христова Анна Князева улыбалась шире всех.
Комментарий к 1993. Глава 8. ❗ Буду рада вашему комментарию☺️ Ваши теплые слова вкупе с обоснованной критикой – примеры лучшей мотивации для автора🐝💖
====== 1993. Глава 9. ======
– Саша ведь мне соврал?
Пчёла чуть не выронил книгу, которую ему бы прочесть могла только Анна. Томик Шарля Нодье, любовно хранившийся Князевой ещё с девяносто первого года, предательски скользнул из ладоней Витиных, но мужчина уцепился за корешок и поднял глаза, зрачки которых от услышанного сузились, как будто от света фонаря, направленного прямо в лицо.
Князева стояла перед ним в шортиках и маечке, в которых обычно ложилась спать. На теле Анны, пахнущим вишневым гелем для душа, – специально под духи искала – чистая атласная пижама смотрелась лучше, чем на стройных дамах, не покидающих страницы мужских журналов. Вымытые волосы она старалась не трогать, руки смазывала кремом.
От Ани прямо-таки и веяло бы уютом, красотой, какую девушке не переставала поддерживать даже дома, когда её один только Пчёлкин видел.
И, если бы не вопрос, каким девушка ему чуть ли не в лоб выстрелила, то Витя предпринял бы попытку обязательно девушку на кровать повалить, защекотать ту вплоть до кашля. А после, дождавшись восстановления ровности её дыхания, плечи расцеловать, редкие родинки на ключицах соединяя меж собой.
Но Аня стояла особняком, на Пчёлу внимательно смотря. И почему вообще спросила это? Да ещё и накануне премьеры «Возмездия», об идеальном проведении которой думала даже во сне…
Витя убрал книжку в сторону.
Тринадцатого октября Анна уехала на работу почти на два часа раньше, дёрнув Бобра из теплой кровати, и задержалась в театре почти на столько же. Почти все десять часов Князева в «Софитах» провела, гоняя на генеральной репетиции всех, кто имел к премьере хоть малейшее отношение – следила за идеальностью гримов, костюмов и причёсок, за быстротой смены декораций, за музыкальным сопровождением, за соотношением перевода пьесы на немецкий, какой звучал в наушниках у «гостей», за игрой труппы… По приезде домой на пороге задержалась, целуясь долго с не на шутку соскучившимся за ней Пчёлой. Едва от ненасытного своего отделавшись, проглотила салат какой-то и в душ убежала, готовиться к завтрашней премьере.
Ведь режиссёр – одно из главных действующих лиц любой постановки. Хоть «маэстро» и не сверкает на сцене, именно его – а в случае Князевой, её – руками создаётся театральное чудо.
И Анна не планировала лицом в грязь упасть ни внешним видом своим, ни идеальностью пьесы.
– В каких именно словах Белова ты сомневаешься?
Витя по коленкам постучал, словно Князевой предлагал присесть. Она же села сбоку.
Только по той причине, что знала, опустись Аня к нему на колени – и через минут пятнадцать-двадцать придётся заново идти в душ, чтоб смыть следы мокрых поцелуев с груди и испарину, крапинками оставшуюся на спине.
– В тех, что родные Джураева так просто отказались от поставок наркотиков в Москву.
Голос у Анны был каким-то неестественно спокойным. И, конечно, это было лучше, в разы лучше всхлипов Князевой, какие Витя услышал третьего октября, но звучало странно.
Будто девушка о вещах, чуждых ей, говорила.
Хотя, так и было; Пчёла будто не с Незабудкой своей, которой на двадцать первом дне рождении обещал от криминала ограждать всячески, разговаривал, а с каким-то средним рэкетиром, рвущимся в более серьёзные дела.
– Убийство бо́льшей половины банды – не «просто», Ань, – подметил Витя.
– Да, я не в этом смысле, – поправилась быстро девушка, чем Пчёлкина заставила усмехнуться. – Я про то, что… Москва, видимо, выгодная для наркодилеров точка, раз за неё так Бек держится. Здесь есть, на ком поживиться.
– Не только это, – кивнул Витя со смесью какой-то гордости, что Анна причинно-следственные видела, и недовольства, что Князева вообще носик свой в дела такие совала. – Тут ещё и связями можно набраться. Особенно с людьми с Ленинграда. Понимаешь?
– Понимаю, что ты имеешь в виду. Но не ясно, почему именно Санкт-Петербург.
– Ну, в Питере с наркотой почти все завязаны, шприцы едва ли не из каждой вертикально-горизонтальной поверхности торчат, – хрустнул большими пальцами Пчёла. – Сама, наверно, слышала, как теперь Петроград зовут.
– Не культурная, а криминальная столица?.. – чуть дёрнув бровями, уточнила Анна. Глаза девушки в свете люстры и ламп прикроватных казались более карими; так, видимо, зеленый пигмент в зрачке подавлялся. Витя ладонь протянул, предлагая «пять» отбить за сообразительность. Девушка улыбнулась едва-едва.
Лишь когда рука Ани его пальцев с хлопком коснулась, он понял, что спокойнее было бы ему, если б Князева о подобной славе Петербурга не слыхала. Ей-то это всё к чему…
Ладонь Анину Пчёлкин не отпустил. Продолжил на колене у себя держать, большим пальцем в какой-то задумчивости прокручивая камешек серебряного колечка на указательном пальце. От крема с маслами ювелирия послушно скользила по фаланге.
Она чуть помолчала. Наивно Витя думал, что короткий внезапный допрос кончился. Но Князева, видно, даже ещё не размялась.
– Так, и в чём я не права? – свела брови к переносице Анна. – Если здесь и клиентурой в других городах можно обзавестись, и местным кокаин продать, то отчего родные Фархада решили бежать? Тем более, с их горячей восточной кровью… Вообще не вяжется.
Князева чуть корпус наклонила, чтоб Вите в лицо заглянуть, и задала явно риторический вопрос:
– Так просто смирились с убийством? Мало того, что с «арены» ушли – так и никак за Джураева не собрались мстить?
Мужчина мысленно дёрнул щекой, скривился; кисло, очень кисло складывается.
Вот этого Саня не продумал.
Походу, Белый при полете из Душанбе в Москву устал, раз, продумывая «легенду», упустил такую деталь. И, вроде, Сашу тоже не обвинишь – и не совсем на поверхности лежала такая… «мелочь», что дойти до неё вышло бы не сразу…
Хотя, может, Белов специально такую дыру оставил? Решил, что Ане, перепуганной до параноидального желания оглядываться по сторонам каждые три секунды, – а по описаниям Вити сестра такой Саше и казалась – хватит лаконичного «всё сделали, как Бек хотел, тебя не тронут, за нас не беспокойся».
Но Князевой этого оказалось мало. И, может, в день Ваниного крещения она промолчала, думая, и двенадцатого октября домой пришла, почти сразу в усталости рухнув в кровать, что могло показаться – смирилась.
Только через двое суток Аня всё-таки собрала картину воедино и поняла, что что-то не сходилось. Будто частички пазла, похожие по цвету и рисунку, пыталась соединить воедино, но крючочки мозаики друг к другу не подходили.
А этого Анна не могла допустить. Хотя бы из-за чувства долга перед самой собой.
Витя большим пальцем снова провел по кольцу, какое Аня сама купила на первую заработную плату главного помощника режиссёра. С щелчком в черепной коробке, что пришелся вровень на щелчок языка, Пчёла хмыкнул ей:
– Восток не только горячей кровью славится. Ещё и мудростью, Ань. Люди эти поняли, что лучше не рыпаться.
– Не рыпаться вообще? Или конкретно сейчас?
– Ого, – быстро сообразила!.. – Растёте, Анна Игоревна.
– Мне есть, с кого брать пример, Виктор Павлович, – усмехнулась девушка и сама руку ему сжала. Князева вбок наклонила голову, подушечкой большого погладила его указательный.
Ещё ближе наклонила лицо, словно думала голову на грудь мужчины положить, но удержала ту на весу, когда поняла, что Витя промолчал. И тогда голосом искусителя, сидящего на левом плече, уточнила:
– Так и? Наркотики с Душанбе вообще не появятся больше в столице? Или только… через время?
Если б Аня умела мысли читать, то увидела бы перед собой, как на ладони, сомнения Вити, разложенные по двум чашам весов. На одной стороне – сладкая ложь, что родные Фарика в Москву не сунутся больше, и Бек продолжит строить в столице кокаиновую монополию. На другой – правда, что Ане может понравиться, а может показаться суровой.
И по истечению пары секунд размышлений, идущих с самого, наверно, того дня, когда Князеву увидел в кабинете у себя, весы вышли из равновесия. Стало ясно то, что до того момента казалось чем-то туманным, размытым и непонятным.
«Плевать» – решил Пчёлкин и на выдохе резком, с которым обычно замахиваются секирой над чьей-то головой, сам к Ане развернулся лицом. «Она всё равно узнает. Даже если отмолчусь сейчас – меньше, чем через сутки, от сук ничего не останется»
«Так и зачем мне ей врать?»
– Послушай меня, Анют, – проговорил он серьезно, что самого себя удивить смог. – Только внимательно. Не перебивай, ладно?
Девушка посмотрела уж очень прямо. Ненадолго мысли из Витиной головы пропали, но, вернувшись, выстроились в ровный ряд. Пчёлу это обрадовало; не пришлось бы тратить время, драгоценные секунды, на попытку всё воедино собрать:
– Если правду хочешь знать, – и пальцем ткнул ей во впадинку между ключиц, где обычно болтались серебряные Анины подвески. – То скоро поставки через Таджикистан возобновятся.
Анна почти спросила: «Как так?». Как же угрозы Бека? Не попадает ли она вместе с родными Фархада и всей бригадой своей под пресс московского наркодилера, раз Саша «против» решил идти? Но вспомнила о просьбе молчать и послушно прикусила язык – как Витя и просил.
Она губы поджала так, что кожаная плёнка на них опасно натянулась, грозясь порваться и нарушить идеальность завтрашнего макияжа.
– Бек и правда человек в криминальных структурах далеко не последний. Но и мы, Анют, уже давно не сопляки, которые зелень стряхивали с точек на Рижском рынке.
