Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 48 страниц)
Мама же села за свой стул, упёрлась локтями в деревянную поверхность и, чуть закатывая глаза, проговорила:
– Вот чего ты стесняешься? Ни о чём безобразном я же тебя не расспрашиваю. Вещи это… совершенно естественные, а ты всё, как в четырнадцать лет, кудахчешь, всё «мама-мама!..».
Анна выдохнула через рот, одним этим действием на все восклицания мамы отвечая, и отвела взор в сторону электрического чайника. Объяснять, что личная жизнь Князевой касалась только её одной, девушка не захотела – за два года, отделившие Аню от окончания рижского филфака до сегодняшнего момента, она поняла, что мать попыток залезть ей в душу не отставит всё-равно и всяческими способами попытается узнать, что к кому Князева чувствует, что от кого хочет.
Потому, что человек такой.
Тонкий голос в черепной коробке Ани отозвался гаденьким шепотом, предполагая ядовито, что девушка бесилась так только потому, что мама прямо в точку едким вопросом попала. Ведь Пчёла в ночь на двадцать девятое число действительно Князеву любил…
Да так, что у него, вероятно, до сих пор спину саднило от царапин, а у самой Анны ноги дрожали в подколенных связках.
Девушка подобралась в кресле от догадки, кольнувшей под рёбра кончиком ножа, и настырно вперила взгляд в синий пластик чайника, не планируя оборачиваться к маме лицом. По крайней мере, до тех пор, пока вода не вскипятится.
Но интерес Берматовой уже потух. Она теперь сидела напротив, в почти что тишине перебирала какие-то записки на своем рабочем столе. Половину от бумаг мама, не глядя, скинула в мусорное ведро.
– Роды тяжелые были?
Акушерка только приподняла взгляд, не задирая подбородка, ответила, чуть помедлив:
– Тяжелые, – а потом, снова дав себе какие-то секунды на «подумать», добавила: – Любые роды, начинающиеся раньше положенного срока, тяжелые.
Князева прикусила язык, чтобы матери не сказать, что вообще материнство считала неимоверной тягостью, и потупила всё-таки взор. Она посмотрела на руки, какие в помещении никак согреться не могли, сжала их в кулачки.
– Кесарево делали?
Мама отсортировала среди оставленных бумажек ещё часть ненужных и выкинула – тоже без подобия какой-то там жалости. На столе среди всех не разобранных кип осталась только небольшая стопка из пяти-семи документов.
– Нет. Сама.
Анна подняла взор до того, как чайник щёлкнул, но о своём обещании на мать не смотреть вспомнила поздно.
Отчего-то скользко стало на душе. На коже тоже почувствовался слой грязи, лёгшей капельками. Девушка сжала правый кулак до привычного хруста большого пальца, закусила внутреннюю сторону щеки.
Она знала, у матери такая «политика» была – кесарево сечение Екатерина Андреевна приказывала делать в самом крайнем случае и своим медсестрам говорила, чтобы роженице схватки вызывали всячески, чтобы девушка всё-таки сама матерью стала, а не из-под ножа.
Князева этой позиции не одобряла нисколько – ведь сколько времени и сил занимали такие натужные роды! Да и для кого это было лучше? Явно ни для матери, ни для ребёнка.
Берматовой об этом Анна не говорила, и не столько оттого, что мать явно больше в акушерстве смыслила. Просто, и без того было много тем, точки зрения относительно которых у них сильно различались.
Она поджала губы, чтобы не озвучить мнения своего, какое мамой могло приняться за выразительное «фи», и вместо того спросила:
– Ольга сама как?
– Отдыхает девочка. Спит.
У Анны дрогнуло что-то внутри. Если бы она сравнить боль в груди могла с чем-либо, то, наверно бы, сказала, что сердце у неё покрылось железной облицовкой, поверх которой кто-то заскрёб ножами – поранить было бы нельзя, но скрип металла о металл поднял волосы у самого затылка чуть ли не дыбом.
Чайник вскипел. Князева поднялась на ноги.
– Я поеду.
– Куда это ты собралась? – и не скрывая удивления, мама откинулась на спинку своего кресла. Она в привычке, какая Анне не нравилась совсем, вскинула брови, распахнула глаза.
Девушка крепче сжала ручку сумки.
– Домой. Завтра утром буду.
Мать чуть помолчала. На секунды Князева даже поверила, что тётя Катя останавливать её не станет, и поправила рукава свитера. Но, когда шаг сделала к запачканному зеркалу, чтобы распутанные волосы поправить, мамины пальцы сжали запястье Анны так, что девушку назад потянуло, как корабль якорем тянуло к стоянке.
Она ругнулась на себя за излишнюю простоту, мол, «неужели действительно так легко думала уйти?». Дёрнула уголком губ, разворачиваясь к акушерке.
Та смотрела на неё с всё тем же выражением физиономии, в каком Анна никогда не хотела своего лица видеть, и у дочери спросила, моргнув убийственно медленно:
– Ань, ты, вроде, девочка у меня умная, но иногда такое скажешь, что хоть стой, хоть падай. Ну, вот куда ты собралась, на ночь глядя? Через весь город, а!
– Ты сама только что ответила на свой вопрос, – кинула Князева, но шагу не сделала. Не захотела запястья из маминого хвата рвать, натирая кожу – ведь понимала явно, что тётя Катя бы не отпустила.
Берматова снова моргнула:
– Вы с Пчёлкиным чуть ли не напротив Дома Советов живёте. Там оцеплено всё сейчас, ты не проедешь на Остоженку, не понимаешь, что ли? Да и сама видела: и на окраине города менты стреляют! Думаешь, кто-то разбираться будет, кто ты такая и чего хочешь ночью у «Белого дома»?
Анна не ответила, но неприятная щекотка, напоминающая поглаживания лезвия ножа, всё-таки отозвалась першением в горле.
Князева перевела дыхание в какой-то холодной злобе на судьбу и маму, которая, как бы того девушке признавать не хотелось, была права – она сама меньше часа назад с похожей интонацией похожие вещи объясняла наивной медсестричке, свято верящей пропаганде с радио.
Девушка отвела взгляд в сторону в недовольстве, которое воздух кабинета сгущало в камень.
Мама тогда, словно почувствовав, как иголки, которые Анна показывать любила, спрятались обратно под кожу Князевой, убрала пальцы с запястья почти что гладящим движением.
– Давай, Анька, не глупи. Сейчас ни автобусы не ходят, ни метро не работает. Пешком, что ли, пятнадцать километров будешь топать? – задала Екатерина Андреевна явно риторический вопрос.
Князева, зная самый рациональный ответ, перевела дыхание протяжным выдохом; угораздило же Бориса Николаевича стрельбу по Дому Советов именно сегодня устроить!..
Мать на Аню посмотрела, в усталости, на лице её восседающей плотной маской, качнула на кушетку головой:
– Отдыхай, если спать хочешь. Завтра утром поедешь, даст Бог, всё спокойно будет, – и перекрестилась в жесте, от которого Князеву отчего-то передёрнуло.
Мама из тумбочки под столом достала две чашки, на боках которых остались тёмные следы от прошлых чаепитий. Пальцы Анны дрогнули, чуть ли не выворачиваясь на все сто восемьдесят – ни то брезгливость, ни то недовольство.
От собственного бессилия хотелось топнуть ногой жестом, каким капризные принцессы решали все свои проблемы.
Девушка оставила сумку на столе, когда мама поднялась, наливая в чашки кипяток. Дверь открылась, выпуская Аню в коридор.
Тётя Катя уже почти чертыхнулась в недовольстве на дочь, но, только кинув в чашки по пакетику чайному, услышала почти у порога голос девочки, какую недавно, казалось, только на руках качала:
– Алло, Том? – тишина. Наверняка, ждала, пока Филатова в трубку угукнет. – Не разбудила?.. Оля родила. Мальчика. Ваню. Не шучу я, что ты, какие шутки!..
Акушерка совсем недолго у порога постояла, и только, когда голос дочери, скрашивающей каждый день Екатерины Андреевны даже одним воспоминанием, сказал Тамаре завтра приезжать, Ольгу проведывать, Берматова села за свой стол и глотнула почти крутого кипятка.
Она в мысли свои углубилась, в которых было место и Анне, и дежурству ночному, и последствиям государственного переворота. Женщина на палец накрутила ниточку от пакетика, на миг упустив связь с реальностью, и не услышала, как попрощавшаяся с Тамарой Князева задержалась в коридоре ещё на минуту.
Вернулась в кабинет Анна, чувствуя себя подавленной, и отпила ненавистный пакетированный чай жестом, каким дворовые мужики водку хлестали рюмку за рюмкой.
Очередной её звонок на номер Пчёлкина ушёл вникуда.
Князевой захотелось спать.
Комментарий к 1993. Глава 2. Не забывайте оставлять комментарии 🥰 Буду рада обратной связи и конструктивной критике, вам несложно, мне приятно) И, конечно, никто не отменял “плюс” в карму))
====== 1993. Глава 3. ======
Комментарий к 1993. Глава 3. Со следующей главы события начнут развиваться с огромной скоростью))
Сложно было сказать, на чём спалось слаще – на диване в приёмной роддома или на кушетке в кабинете у матери. Анна проснулась с затёкшими плечами, мышцы которых, видимо, защемились в неправильной позе сна. Часы показывали раннее-раннее утро – Князева не помнила, чтобы по своей воле просыпалась в начале шестого часа.
Помятость чувствовалась как в голове девушки, так и во внешнем виде: волосы, высоко собранные заколкой, растрепались, ещё и юбка, задравшаяся ночью до самых бедренных косточек, смялась. Аня посмотрела на свой макияж и, поняв, что терять было нечего, умылась прохладной водой, чтобы хоть как-то проснуться. Зубной пасты не было. Пришлось довольствоваться обычным ополаскиванием рта, что разозлило безумно – утро, в понимании девушки, не было полноценным без достойного умывания.
Мама, видимо, была на обходе – проверяла состояния новоявленных мам и их детей, подводила итог ночных смен для двух, как показалось самой Князевой, совершенно безалаберных медсестёр и заполняла в приёмной документы.
Приведя себя в относительный порядок, какой могла воссоздать, Анна убрала в сумку миниатюру своих духов. Проверила кошелёк и две связки ключей в боковом кармане.
Первые ключи открывали квартиру Пчёлы на Остоженке, а вторые уже по привычке даже не лежали, а, скорее, валялись, пылились в углу ручной клади Князевой и были от квартиры в Беляево, в которой Екатерина Андреевна жила ещё с начала шестидесятых годов.
Князева надела на палец самое крупное кольцо из связки и, перекатив на ладони силиконовый брелок с котом, у которого краска стёрлась с хвоста за долгие годы эксплуатации, посмотрела в окно.
Там было тихо. Действительно тихо. Даже птицы не пели – у них вовсю уже перелётный сезон начался, и теперь, вероятно, говор скворцов и городских ласточек можно было услышать где-нибудь на Балканах. Анна подошла к раме, у самых углов стекла увидела небольшую изморозь, которая к восьми утра пропадёт бесследно и большинством горожан останется незамеченной.
Под окнами кабинета матери была дорога, заасфальтированная в прошлом году. Солнце, только поднимающееся из-за горизонта, но осветившее самый низ небосклона, косым светом подчеркивало обилие дорожной пыли на бордюре.
Если бы у Князевой доступа не было к средствам массовой информации, то не подумала бы ни за что, что прошлым днём по столице неслись танки, стреляющие по зданиям своего же города, а ближе к ночи «блюстители закона» с торца здания выстрелили в подростка.
У девушки дрогнули связки, промерзая чуть ли не насквозь; хотелось бы верить, что за переворотом что-то изменится, устаканится, что лишившиеся власти социалисты не возмутятся, не поднимут новую бучу, какая выльется в гражданскую войну.
Анна дёрнула губами, не накрашенными помадой, ощущая, как больное горло скрутилось едва ли не в узел, мешая дышать ровно, и попятилась от окна. Так, будто следы от дождя, прошедшего на прошлых выходных, были на деле давно высохшими ручейками крови, каплями моросящей с затянутого неба.
Аня отвернулась от окна, когда от холода ладонями перестали чувствоваться подушечки пальцев, и, растягивая свитер в мелкий рубчик, кулаки постаралась спрятать в узких рукавах.
Посмотрела в очередной раз на трубку телефона, стоящую на мамином столе похоронным обелиском.
Телефон, по массивности своей напоминающий кирпич, одним своим присутствием наэлектролизовал воздух кабинета. Девушка посмотрела на аппарат так, словно он сам по себе заговорить мог в любой момент.
Ладони загорелись, как от аллергической сыпи, расчёсанной вплоть до влажной сукровицы на пальцах, чтоб набрать Пчёлу.
Не могут же их, в самом деле, вечно держать в СИЗО?..
Несмотря на собственный указ признать, что не обязательно в следственном изоляторе мужчина Анин торчит, Князева в настырности, за которую себя в тот миг ненавидела, других вариантов не рассматривала. Вероятную причину такой «уверенности» Князева знала, но не рисковала озвучивать – говорить о страхе иного развития события было… боязно? Стыдно?
Анна не знала, как правильно переживания свои объяснить, и потому, сжимая челюсти чуть ли не до боли в молярах, закинула телефон в сумку. Чтоб не раздражал, не соблазнял, не спровоцировал отбить пальцами по кнопкам номер, изученный до такой степени, что на одном дыхании можно было произнести.
Вышла из кабинета матери с такой резвостью, будто боялась, что он взорвётся парой килограммов тротила, если Князева хоть на миг лишний задержится внутри.
Она спустилась по лестнице на пару этажей. Ключи от квартиры на Беляево в кулаке согревались, когда Анна оказалась в приёмной, в которой вчерашним днём крепко спала, в объятьях сновидений пережидая государственный переворот.
Мама, явно устав, клевала носом, но упорно кому-то набирала по дисковому телефону. На миг у Князевой дёрнулось в болезненном сокращении сердце, стоило увидеть, как палец её дрожал, прокручивая колесо до шестёрки, и жаль стало Берматову.
Так же сильно, как в школьные годы, когда Анна собиралась утром на уроки и сталкивалась с мамой, пришедшей с ночной смены, лишь у самого порога.
Князева остановилась у стойки, положив на ту кулаки, и в тишине наблюдала за матерью, пока Екатерина Андреевна вслушивалась в тишину по ту сторону провода.
Минутная стрелка совершила полтора оборота, прежде чем мама цокнула языком в раздражении и положила трубку обратно на телефон. Пластик отозвался глухим скрежетом, отчего по рукам Князевой прошлись неприятные мурашки.
Она подумала недолго, прежде чем уточняюще спросила:
– Саше набирала?
Мать кивнула. Анна почувствовала себя одновременно и плохо, и хорошо. Не нравилось ей совершенно, что двоюродный брат не отзывался на звонки с самого того момента, как из Америки в Москву вернулся.
Но отчего-то радостно стало, что Князева не стала набирать Пчёлкина минутами ранее.
Если Саша не отвечал, то Витя, вероятно, то же бы трубку не взял. Только нервы бы себе лишний раз измотала, если бы позвонила, и бродила бы из угла в угол, пока гудки друг друга с оттягом сменяли.
У Князевой в онемении дрогнули пальцы, отчего ключи, зажатые в кулаке, ударились гранями своими о дерево стойки. Звук в утренней тишине показался оглушающим, отчего мама встрепенулась и на дочь посмотрела так, что Анна поняла сразу, как сильно Екатерина Андреевна в мыслях своих, напоминающих зыбучие пески, застревала.
– Оля как себя чувствует?
– Спит все ещё, – ответила мать и, предугадывая следующий вопрос Князевой, заранее проговорила: – Ванька хныкал, но сейчас дремлет малость. Через часик-другой подниму Ольку, чтобы сына покормила.
У Анны отчего-то от этого небрежного, но крайне тёплого на тон «Ванька» стало тесно под рёбрами. Даже предрассветные сумерки чуть отступили, выше Солнце поднимая над землей и прогоняя последствия первых заморозков.
Она сдержала улыбку, чтобы та не выглядела оскалом, и, почувствовав напряжение у самых щёк, спросила:
– Оле надо что-нибудь из продуктов?
В ответ мама только усмехнулась, в ехидстве уточняя:
– Где ты в пять утра открытый продуктовый найдёшь?
– Могу сама приготовить что-нибудь и ей принести, – пожала плечами Анна, не пугаясь ответственности, какую на себя взяла. – Омлет какой-нибудь, бутерброды, кашу манную. Если только, конечно, Оле можно такие вещи при вскармливании.
Берматова в ответ только снова, будто проверяя дочь на стрессоустойчивость, внимательным взором окинула. Подумала какие-то мгновение, какие Князевой показались полноценной минутой, и потом только уточнила:
– Ты, надеюсь, не к себе ехать собралась?
– Сюда, – махнула рукой Аня куда-то за спину свою, где примерно могла проходить улица Введенского. – Ты же не против?
– Бога ради, – ни то фыркнула, ни то хохотнула мать. Потом снова о чем-то подумала, и сказала Князевой: – Ларёк помнишь Наташкин? В соседнем дворе стоит… Так вот, он с семи работает. Купи яблоки, кисть винограда… Сухофрукты можно. Сладость какую-нибудь захвати.
– Какую? Прям шоколад, что ли, можно?
– Какой ещё шоколад? – чуть ли не возмущенно вскинула брови мама, чем Анну едва ли не разозлила. – Совсем, что ли, Ань, не соображаешь? Это ведь такой аллерген!
Князевой показалось, что, будь у неё в руках что-то стеклянное, то она бы бросила обязательно в стену предмет, чтобы хоть за грохотом бьющегося стекла скрыть недовольство; можно подумать, она больно что понимает в тонкостях послеродового периода!..
– Какую сладость тогда надо? – перевела дыхание Анна в явной тяжести, крепче сжимая брелок от связки ключей.
– Пастилу можно. Печенье, но, главное, не сдобное! Что ещё?.. Кисломолочки ты у неё, наверно, не найдёшь, но, в случае, если будет что – кефир или, того лучше, пастеризованное молоко, – захвати обязательно, – проговорила Екатерина Андреевна, чуть помолчала и подытожила: – Всё, пожалуй. Справишься?
– Справлюсь, – буркнула Князева и уже думала двинуться в одиночестве к выходу из роддома, как мать поднялась из-за стойки регистратуры и зашаркала кроксами по плитке.
Она потрепала дочь по плечу, по тонкому свитеру, и нахмурилась:
– Ты бы хоть мою куртку взяла, чтоб до дома дойти. А там уже бы пальто старое своё надела, раз на работу без верхней одежды мотаешься!..
– Я на метро, не замёрзну. Стрелой – туда-обратно.
– Одну станцию, что ли, не пройдёшь?
Князева этот вопрос оставила без ответа и только быстрее застучала каблуками, какими всё-таки надеялась не очень громко ступать, дабы никого не разбудить случайно. Мама, к удивлению самой Ани, не стала новыми вопросами сыпать или за плечо трясти в ожидании ответа.
Только вороватым движением, суть которого девушка понять не смогла, обернулась за своё плечо и сказала громким шепотом:
– Ты записку Ольке в продукты положи. Чтоб «типа» от Сашки.
Тогда Анну будто окатили ушатом ледяной воды. Предсердия и желудочки сердца дрогнули, как от удара под дых, и девушка поняла в горечи, открывающей глаза, для чего мама оглядывалась по сторонам. Боялась, видимо, что Белова, по классике жанра, в самый неподходящий момент выйдет из палаты и услышит вещь, что для неё должна была остаться в тайне.
Князевой на плечи упала тяжесть, какой не держали на себе Атланты.
– Думаешь, стоит? – спросила девушка. Не договорила своего вопроса, но мама и без того все опасения её поняла. Дёрнула щекой чуть ли не в раздражении и ещё сильнее голос понизила, невесть кому и на кого жалуясь.
– Она всё, пока ехала со схватками, спрашивала о Белове: прилетел ли, знает ли… Ночью тоже, где-то в третьем часу, во время обхода пыталась узнать, в курсе ли Сашка, что батькой стал, – призналась Берматова и подхватила дочь под локоть, чуть медленнее вынуждая идти по коридору.
До двери осталось совсем немного.
Анне вдруг захотелось завыть.
– Если до того улизнуть от ответа получалось, то сейчас… Не выйдет. Дай Бог, Тома рано приедет, ещё время потянет разговорами своими, но, всё-таки, Ань, лучше перестраховаться. Накалякай там что-нибудь, а? – протянула мама, чуть ли не укладываясь на плечо Князевой. – Что «люблю-целую», «спасибо за сына»…
– Я постараюсь, – проскрипела зубами Анна. Пальцы обвили ручку и почти дёрнули на себя дверь, но Князева обернулась почти у порога.
Она на мать с прищуром посмотрела, будто так насквозь могла Екатерину Андреевну прочесть, и поставила условие:
– Ты Белову звони по возможности.
Голос дрогнул, когда акушерка в таком же прищуре наклонила к дочери голову, а сама Аня вдруг в волнении каком-то объяснять стала свои слова:
– Ведь, буча с переворотом чуть утихла; если их утром загребли, то, в принципе, спустя сутки должны отпустить…
– Буду, – кивнула в усталости Берматова. Анна думала сказать, чтобы мама сразу, как узнала бы что новое, сразу с ней связалась, но в лицо Екатерине Андреевне посмотрела. А во взгляде у неё прямо-таки читалась фраза из разряду: «ну, когда ты уже пойдёшь?».
И тогда Князевой расхотелось просить о вещи, какую могла счесть за самоунижение, и резко распахнула дверь.
Свежий воздух, бодрящий приближающимся октябрём, порывом смыл желание сжать веки вплоть до белизны перед глазами.
Девушка пожалела тогда чуть ли не впервые за всю осень, что в сумку какой-нибудь кофточки – даже самой лёгкой, тонкой – не положила. От дыхания изо рта вылетали клубы пара, быстро развивающиеся.
Анна скрестила руки на груди, вжала в плечи шею и направилась, не задерживаясь для прощаний, к ближайшей станции.
Ноги почти не сгибались ни то от холода, ни то от странного чувства, описать которое Князева бы не смогла, даже если бы очень захотела. Но, если сравнивать с чем-то, то такое, наверно, испытывали люди, боящиеся испортить какой-то момент. Анна не хотела рушить тишину утра тридцатого сентября даже дыханием, когда, обнимая себя за плечи, шла по дороге к метро.
Девушка прижала подбородок к ключицам, чтобы горла не застудить, и оттого взглядом упиралась в носки ботильонов, которые, вероятно, после дня рождения Вити, придётся поменять на демисезонные ботинки. Дорогу она знала хорошо, на погоду насмотрелась через окно маминого кабинета – оглядываться по сторонам было совершенно лишним.
Аня шла быстро, стараясь темпом своим согреться, раньше дойти до станции Коньково. И Князева, вероятно, не сбавила бы скорости шага. Только вот стоило ей чуть отойти за стену родильного дома, как прямо под ногами, перед глазами оказался след крови.
Девушка зажала рот рукой ровно в тот момент, когда осознала, откуда лужа появилась.
Анне показалось, что она оглохла – ведь даже шум гуляющего сквозняка перестал слышаться. Она чуть наклонилась, и тогда металлический запах крови ударил по носу так, что Князева едва ли удержала равновесие.
След уже почти впитался в придорожную землю, чем, наверно, в ночи бы больше напомнил комок сухой грязи.
Пустой желудок, в котором с прошлого утра была одна кружка объективно хренового чая, скрутился в узел. Аня не сразу поняла, что реакцию такую вызвало, – долгий голод или впитавшаяся в землю кровь – и тогда её кинуло в жар.
На секунду холод перестал ощущаться, а потом порыв мёрзлого утреннего ветра прошелся, показалось, насквозь, через все мышцы, нервы и вены, вынуждая челюстями клацнуть.
Князева в последний раз взглянула на место мгновенной смерти парнишки, которого она никогда не увидит и не узнает, и обогнула густую лужу по окружности.
Первые пять метров шаги продолжали быть такими же неуверенными – Анна всё оглядывалась то через одно плечо, то через другое, и всё чувствовала какие-то странные угрызения совести. Вторые пять метров дались проще от того, что Князева ледяными пальцами вцепилась в виски свои, ударяя резьбой дверного ключа по кончику носа, и проговорила себе тоном, какому училась старательно:
«Что ты могла сделать? В чем твоя вина? Что жить захотела, что не подставилась под какого-то сопляка? Своя жизнь дороже! Иди, иди… Ты уже всё-равно ничем не поможешь»
Третьи и последующие пять метров Анна почти бежала.
Впереди показался спуск в метро.
Князева нашла в кармане какую-то мелочь, что раньше, буквально несколько лет назад, показалась бы студентке филфака целым состоянием, и выменяла её на жетон. Бегом спустилась по ступенькам, ведущим на перрон, и принялась ждать поезд, без конца переминаясь с одной ноги на другую, оглядываясь по сторонам и чувствуя непривычное чувство удушения, чем-то напоминающее страх.
Вокруг было не так много людей. Преимущественно пенсионеры. Преимущественно они стояли по левую сторону перрона – именно с неё прокладывались рельсы, дорога которых вела к центру города. Преимущественно москвичи не смотрели по сторонам – Князевой казалось даже, что бабушки и дедушки разучились двигаться ровно до того момента, пока к «Коньково» не подойдёт поезд – и не искали чужих взоров.
Дежурный милиционер хмуро проходился от одного конца неширокой станции к другому, напоминая своими вышагиваниями смену караула у стен Кремля.
Анна, когда мужчина с погонами на плечах поравнялся с Князевой за её спиной, вдруг перестала дышать.
Волнение, душащее лозой, перестало давить на виски обручем, только когда из глубины тоннеля блеснули фары подбирающегося к перрону поезда. Ноги в капроновых колготках огладил воздух с сильной концентрацией креозота.
Немногочисленная толпа двинулась к вагонам, когда машинист полностью остановился. Анна слышала, как под водой, записанный голос диктора, объявивший станцую, назвавший следующую, указавший не облокачиваться на автоматически открывающиеся двери. Будто пробки были в ушах.
Князева зашла внутрь одной из последних. Сидячих мест толком не осталось, да и были они все в другом конце, до которого Анне добираться не захотелось. Всё равно, выходила же на следующей.
Она дождалась, пока двери закрылись, и прислонилась к стене совсем рядом от них.
Поезд тронулся, привычно медленно беря разгон. Стало трясти. Девушке снова захотелось спать.
Аня подняла взор, чтоб носом совсем ясно не клевать, и оглядела москвичей, с которыми ехала в вагоне. Она не рассматривала их одежды, сумки или головные уборы, это всё не казалось таким интересным.
Что-то, щёлкая в голове небольшим, но ощутимым токовым разрядом, дало Князевой указ смотреть глубже. Видеть больше.
И она увидела. На лицах стариков, почти у всех, как у одного, было одинаковое выражение лица. Прямо как маска – единая на всех, даже без прорезей для глаз и рта. Анна посмотрела на дедушку, сидящего на тройном сидении в окружении двух одинаково молчаливых пенсионерок, и увидела такую потерянность в его взгляде, что мороз прошёлся по коже, чуть ли не покрывая ту изморозью.
У всех людей вокруг неё какая-то пугающая пустота в глазах и, вероятно, головах, мыслях. И пустота эта – равномерная смесь ужаса осознания как произошедшего вчера у стен Домов Советов, так и событий грядущего будущего.
Как бы Анна саму себя не подбадривала, как бы Тому не пыталась убедить, что всё обойдётся, в том московском вагоне она посмотрела правде в глаза.
Легко не будет. Скоро так трясти будет, что с трудом на ногах устоять выйдет.
Старик, в лицо которого Князева столько вглядывалась, вдруг прямо посмотрел на неё, переводя взор откуда-то из бесконечности на Аню. Девушка встрепенулась, чувствуя себя нарушителем, покусившимся на что-то неимоверно святое, неприкасаемое, и оттого подобралась.
Сердце ухнуло, чуть ли не падая из грудной клетки под ноги Анне.
Колеса поезда стали реже друг о друга стучать, и по инерции девушку чуть качнуло. Она взялась за поручень, отвернулась от пожилого мужчины, который все так же на Князеву смотрел с каким-то спокойным смирением, и помечтала только, чтобы вагон быстрее пришел к перрону станции «Беляево».
Двери открылись только через пару десятков секунд, девушке показавшиеся более долгими, чем до того. Анна вылетела из вагона, так и чувствуя меж лопаток взгляд старика, познавшего жизнь во всех её проявлениях.
Дышать стало легче только на улице, постепенно пробуждающейся ото сна, какой прошлой ночью сошел за явную благодать.
Квартира мамы не менялась толком, наверно, с того самого времени, как у Ани стала развиваться память. Как в детстве Князева помнила положение мебели, десятки лет не знающей перестановки, так и в девяносто третьем году прихожая встретила зеркалом в прямоугольной раме, висящим над обувницей, табуреткой с обувной ложкой и зонтом на полу.
Девушка напоминала себе, что задерживаться долго не может, и, стягивая с себя свитер, взглянула на часы. Начало седьмого; ещё около сорока минут есть. Надо успеть позавтракать, сходить в душ, в идеале – чуть подкрасить губы с ресницами, найти среди маминых вещей какую-нибудь старую свою куртку, чтобы не окоченеть на обратной дороге.
Всё Анне удалось. Первым делом она помылась, струями воды убивая желание в который раз рухнуть в долгий сон, и чуть ли не заново родилась, когда помыла волосы. Пока чайник на газовой плите закипал, Князева резала себе бутерброды, по большей части хватая ломтики сыра на ходу. От кофе из пакетиков девушка отвыкла ещё в прошлом году, но альтернативы у Анны не было – или хреновый кофе, или ещё более хреновый чай.
Свой выбор она сделала быстро, хотя и кривилась долго. Мама, ну и отрава, как пила такое раньше?..
Девушка успела собраться – волосы подсушить у корней, накрасить глаза маминой тушью, припудрить лицо, даже найти в шкафах квартиры на Введенского свой старый изумрудный тренч, привезённый ещё из Риги – почти вровень к семи. Двери квартиры Екатерины Андреевны щёлкнули во второй раз, когда стрелки часов показывали четверть восьмого.
К тому времени ларёк тёти Наташи, какую Анна, по честности, помнила крайне плохо, был открыт. Сама продавщица, Князеву на пороге увидев, так и осела на табуретку за прилавком с приоткрытым ртом.
– Мать честная… Аня!.. – ахнула тётя Наташа, схватилась за голову, в кулаках сжала прядки стрижки под мальчика.
Князева вернула ей неуверенную, малость раздраженную улыбку; ей в роддом, к Ольге, Ване, Томе и матери надо, а не с едва знакомыми соседками стоять.
– Ну, не узнать! Какая ты стала!.. Женихи, наверно, толпами бегают, а, красопетка?
Анна почти сказала, что Пчёлкин остальных кавалеров к ней близко не подпускает, но вовремя прикусила язык, себе напоминая сразу три вещи. Во-первых: это было личным. Во-вторых: за ней никто не бегал, потому что Князевой и Вити было достаточно – да что там достаточно, с головой…
В-третьих: Пчёла не жених ей.
Князева опять дёрнула уголками губ, демонстрируя ни то тёте Наташе, ни то самой себе что-то, напоминающее оскал.
Потом осмотрела прилавок и откровенно осталась недовольна ассортиментом; не густо, да и цены высоковаты. Не столько для самой Анны, сколько… в принципе завышенные; не стоила кисть винограда, какая морщиться начинала от времени, двадцати семи тысяч, ну, никак!..
Князева сдержалась, чтобы носа не сморщить, но по итогу указала на полки за спиной продавщицы, которая в ответ на неё всё так же пораженно смотрела:
– Полкило яблок, вон тех, зелёных. Печенья…
– Сколько хочешь, Анька?
– Две пачки, – ответила девушка, вдруг чуть не передёрнув плечами от этой формы своего имени. Её так мать называла вечно, и чувствовалось в «Аньке» какое-то пренебрежение, какое для Князевой было сродни красной тряпкой для быка. – И… чернослив есть?
