Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 48 страниц)
У Ани трахея свернулась узлом от вида огнестрела. Когда Пчёлкин обернулся, вздох едва ли не разорвал гортань.
– Доброе утро, Княжна.
Он сам того не осознавал особо, но чувствовал себя отчего-то каскадёром, идущим по тросу над пропастью, но без какой-либо страховки. Витя сделал шаг ей навстречу, чуть улыбаясь, думая в щёку поцеловать Незабудку, но Анна скрестила руки на груди.
Пчёла замер. Вместе с ним остановилась и циркуляция крови.
– Ты здесь ночевал?
Она задала явно риторический вопрос и поняла это сразу же. Смятые под весом чьей-то головы диванные подушки и небрежность, оставленная Витей на диване, на кофейном столе, за себя всё явно говорили.
– Да.
– На диване, – подчеркнула, констатируя факт. Но не безразлично. Витя чуть ли не электрическими искрами на коже почувствовал Анино недовольство.
Она говорила так, будто озвучивала данность, её ни коем образом не устраивающую.
– На полу было уж слишком жёстко, – выразительно усмехнулся Пчёлкин, вскинул руки. Анна посмотрела на его ладони и отчего-то вспомнила, как они по спине её гладили, как волосы держали, чуть оттягивая назад.
Она прикрыла глаза лишь на секунду и потом уже усмехнулась не столько Вите, сколько мыслям своим, как в недоверии, мол: «Правда это было всё? Или сплю до сих пор?..».
– Какой кошмар.
– В чём проблема, Княжна?
– В том, что ты, как пёс дворовый, за порогом ошивался, – кинула Анна и по лицу руками провела, словно думала снять с него маску усталости, какой не должно было быть после пробуждения.
Девушка зарылась пальцами в волосы, которые спутались за ночь в метаниях по подушкам, когда Витя, посмотрев на неё с прищуром, уточнил:
– А где бы мне стоило остаться?
Князева думала, что мысль – очень смелую для себя – озвучит, но вовремя стрельнуло предупреждающим ударом тока в голове. Она, подняв на Пчёлу хитрый взгляд, заявила с ощутимо дрогнувшими поджилками:
– Тебя ничто здесь не держало.
– Держало, – не менее смело заявил Витя. Он в глаза Анне посмотрел, в эту светлую зелень на радужке глаза, и, осознавая, что привычным уже стало наблюдать за расширением её зрачка при словах подобных, усмехнулся беззлобно:
– Как минимум, не хотелось, чтобы у тебя дверь ночью была открыта. Мало ли, кто у вас тут ходит по подъездам…
– А как максимум?
Сердце ухнуло в груди так, как, наверно, только в гонг бьют, когда девушка поняла, какой провокационный вопрос задала. В горле, в каком много часов ни капли воды не было уже, стало сухо, чуть ли не до появления трещинок на самом нёбе.
Пчёла взял её за руку и раньше, чем Анна успела на переплетение пальцев взглянуть, назад податься, прижал ладонь девушки к груди своей. Так, чтобы она почувствовала биение сердце под рукой своей, чтоб если не взгляд, то пульс Витин ей уверенность дал в словах, какие сказал без колебания:
– Как максимум, мне просто не хотелось уходить от тебя, Анюта.
Она помолчала, всей ладонью прижалась к ровной груди Пчёлы. Глаза ниже глаз опустила – не в её правилах взгляд тупить, но поняла Аня, что, если взора не отведёт, позволит себя, как книгу, прочитать, чего допустить явно никак не могла. Потому и рассматривала внимательно губы, какие вчера её целовали, какие сама целовала в жадности, самой себе не знакомой. Рассматривала и думала, рассматривала и пульс чужой под пальцами чувствовала…
«А стук-то ровный…»
В тот миг прикосновение её точно посредством детектора лжи Витю на честность проверяли, но бригадир не боялся на вранье попасться. Потому, что не врал.
Пчёла вообще на мысли себя вдруг поймал, что Анне не врал с самого того момента, как дружка её в Винницу спровадил. Князева вздохнула тише, чем обычно, когда вынесла какой-то ясный только ей одной вердикт, и подняла всё-таки взор.
Глаза цветом напоминали осколки зеленого витража, какой на свете солнечном казался почти белым. В душу смотрела прямо. Фантастика…
– Тебе стоило ко мне постучаться.
– А ты бы пустила?
– Вероятно, – пожала плечами девушка. Пальцы дрогнули, как от резкого удара линейкой, когда осознала, в чём, по сути, ему призналась; прямой взор Вити будто гипнотизировал – было одинаково страшно как смотреть ему в глаза, в самую суть свою Пчёлу пуская, так и взор отводить в сторону гардин оконных.
Она смочила горло слюной, что по консистенции своей больше пену напоминала, и сказала:
– Кровать у меня двуспальная. Явно бы места хватило, – и добавила, до последнего сомневаясь, стоило ли говорить. – Одеяло бы посреди постели баррикадой поставили – и спали бы.
Витя усмехнулся кончиком губ и, так и не убирая ладони Анны с тела своего, наклонился к ней. Оставил всё-таки поцелуй на виске, почти у самого кончика брови, а когда отсоединился, заметил на губах Князевой нежнейшую улыбку, на которую, как думал раньше, способны только нарисованные руками опытных художников несуществующие дамы.
Несмотря на бодрящую прохладу июньского утра, под рёбрами у обоих стало тепло. Как при двадцати четырех градусах и солнечной погоде.
Пчёлкин развернул девушку к столу, на котором её завтраком ждали порция фруктового салата и горячие бутерброды с ломтиком сыра, аппетитно потёкшим на тарелку. Неподалеку от плошки с фруктами, политыми йогуртом, стояла баночка мёда.
В чашке дымился чай. Зелёный и, кажется, с липой.
У Анны на губах появилась улыбка ещё не понятая, не принятая, но такая искренняя, что у неё самой уголки губ заболели явно.
– Давай, садись, пока не остыло, – чуть пихнул её в поясницу Витя, веля присаживаться.
Она как в тумане каком-то присела послушно на соседний от Пчёлкина стул. Что-то приятно защекотало в районе диафрагмы, когда Аня взглянула на Витю, который с удивительно рутинной, но в то же время новой – вероятно, для обоих сразу – безмятежностью протягивал ей столовые приборы.
Нить, прошедшая через их сердца в момент, на какой Князева не сразу обратила внимание, уплотнилась. До состояния каната.
Комментарий к 1991. Глава 11. На данный момент работа является “Горячей”, что позволяет читателям по прочтении главы оценить её, оставив комментарий при помощи стандартной формы.
Иными словами, всё для вашего удобства💕 Буду очень рада комментарию🥺
====== 1991. Глава 12. ======
– Где ты чай этот нашёл?
Анна после душа контрастного сидела на подоконнике и пила, наверно, уже третью кружку. Вкус чая был почти идентичным тому, каким в Риге её угощала пани Берзиньш. Заваренный же Пчёлкиным чай был чуть более горьким, отчего казался терпким, даже бодрящим. Но стоило добавить в чашку на полчайной ложки мёда больше – и вкус не отличался почти.
Просто фантастика какая-то, как вкусно!..
Витя стоял перед Княжной. Сырые пряди, вымытые под струей почти ледяной воды какой-то десяток минут назад, высыхая, пушились так, что их не мешало бы уложить. Пока Пчёла освежался, девушка измятую рубашку ему подгладила, и та висела теперь на спинке стула, дожидаясь, когда Витя всё-таки на встречу на Балчуг поедет.
Отчего-то Князева чувствовала себя естественно. Даже когда Витя, стоящий перед ней в одних брюках, с обнаженными плечами, грудью и прессом, поглаживал её по колену, когда сама Анна ступнями проводила по икрам Пчёлкина, сердце было спокойно. Это, конечно, ещё как сказать – спокойно… Билось чаще, но не от волнения, а от близости, красоты момента и самого Пчёлы, который постоянно лбом к ней прижимался, губы Ани своими ловя играючи.
Словно так и должна была идиллия выглядеть.
– Ты, должно быть, забыла, с кем имеешь дело, – произнес с напускной гордостью Витя и снова оставил короткий поцелуй на выемке верхней губы Анны. Она учуяла запах табака, который с каждым днём становился всё привычнее, и идущий шлейфом аромат шампуня своего, и чуть не рассмеялась глупым мыслям.
Необычно было ощущать аромат ромашки и крапивы от волос Пчёлкина, который всегда крепковатым парфюмом пах. Словно не его это было. Но в то же время подходило…
Прежде, чем девушка успела как-то на его реплику сострить, она чаю глотнула, облизнула ложку, на которой нерастворенный мёд остался. Витя нижнюю губу Ани закусил, чуть оттянул, вкус её любимого чая думая через саму Князеву почувствовать, и ощутил на лице выдох девушки.
Нереально, просто пиздецово чувственно.
– Давай погулять сходим, – предложил Пчёла, когда Князева кончиком языка провела по внутренней стороне его губы и отсоединилась. Он к себе её притянул, вынуждая проскользить ягодицами вперёд по подоконнику; тела прикоснулись так, что девушке теперь голову нужно было запрокидывать, чтобы в лицо Вите посмотреть.
Она отодвинула чашку чуть в сторону, к стене, Пчёлу за талию обняла.
– Например?
– Наприме-ер, – протянул Витя, в голове перебирая многочисленные варианты. Анна наверх посмотрела, заметила пролегшую меж светлых бровей складку и усмехнулась; ах, какой активный мыслительный процесс! – Парк Царицыно?
– Не близко, – ехидно подметила Князева с остротой, какая не обижала нисколько. Она прищурилась хитро – опять – и почувствовала, как мужчина руки поднял с колен её, облокотился о подоконник за спиной Ани, тем самым девушку чуть наклоняя назад.
Лицо Пчёлкина оказалось сверху. Как и он сам над Князевой навис, кончиком носа упираясь в щеку девушки.
– Можете не переживать, Анна… Как тебя по отцу?
– Игоревна.
– …Анна Игоревна, – кивнул Витя; волосы, что от влаги закудрявились на концах, защекотали лоб и виски Ани так, что она коротко заливисто засмеялась, как смеяться, наверно, только дети могли. Но хохот громкость стал уменьшать, когда Пчёла бедра её к себе прижал, наклоняя ещё сильнее, почти на подоконник укладывая, и совсем стих, стоило мужчине губами коснуться кожи за ушком.
Если бы окно полностью было открыто, то Князева бы голову с рамы спустила. И, вероятно, даже бы того не побоялась, находясь в кольце рук, держащих почти намертво.
– Виктор Павлович вас встретит, сопроводит и до дома довезёт в целости, – шепотом тёплым, почти опаляющим кожу у мочки, проговорил Пчёла. Она не сдержалась, в кокетстве уточнила тоном, какого ещё неделю назад себе бы никогда не приписала:
– Ты, что ли, Виктор Павлович?
– Какая смышленая, – усмехнулся мужчина и снова поцеловал. Чуть ли не после каждой реплики губы Ани своими обхватывал, словно таким образом мысль свою заканчивал.
По коже в ответ на касания эти пробегался волнами почти лихорадочный жар, способный фору дать духоте за окном.
Князева поняла вдруг, что не пыталась сопротивляться; даже мысль, что Пчёла целовал её коротко, буквально секунды какие-то, за которые не успела бы воспротивиться, не успокаивала. Но она так же быстро поспешила себя успокоить. Ведь знала, что, вероятно, спустя час-полтора снова пробудятся от сна мысли дурные, которыми Анна саму себя изнутри пожирать будет.
Что со злостью вспоминать начнёт, как позволяла целовать, по бёдрам гладить, и возненавидит саму себя за простоту, с которой обнимала Пчёлкина в ответ.
«Дьявол. Когда эти мысли, страхи показаться навязчивой, глупой исчезнут уже?.. Надоело».
Она посмотрела на Пчёлу в надежде, что он не прочёл на лице Князевой переживаний, и закатила глаза, артистично думая над предложением. Витя, улыбаясь ни то с хитрецой, ни то с внимательностью, прижался к девушке лбом.
Сказал бы ему кто, что сутки назад боялся Ане в квартиру постучаться – не поверил бы. Засмеялся так, что связки бы надорвал.
– Или в парк Горького хочешь? А, Княжна?
– Я парков особо не помню, – призналась девушка; она намного лучше скверов разных знала библиотеки, в которых Князевой в школьные годы было куда интереснее время проводить. И даже спустя несколько лет Анна помнила точно, что для неё самой лучшей была сто девяностая библиотека, расположенная неподалеку от дома.
Только сказать об этом думала, как Пчёлкин, кивнув каким-то своим мыслям, поймал губами новый вздох Ани.
– Замётано, – подвёл итог Витя, не оторвавшись от девушки. Он распрямился, за собой Анну поднимая, и произнес: – Значит, устроим турне по паркам Москвы.
Князева снова рассмеялась – так же заливисто, но уже дольше хохотала. Она голову назад запрокинула, а Витя прижался лбом к изгибу плеча, головой чуть притёрся, щекоча прядями русыми, и губами коснулся шеи.
Она выдохнула тихо-тихо, душа невесть откуда возникший стон, но в стороне не осталась. Себя не узнавая в смелости, какую, вероятно, спустя несколько часов сочтёт за безумие, провела ступнями по икрам Витиным и уточнила:
– И сколько это времени займёт?
– Если по самым крупным проедемся – то недели, наверно, две, – пожал плечами Витя. – Два-три парка в день – и покатаемся, Анюта, от души.
Она усмехнулась; подумаешь, удовольствие – бензин жечь да атмосферу загрязнять своими «покатушками». Но отчего глупость такая тянет губы в улыбку?..
– Пчёлкин… – подала голос Анна. Она едва ли успела осознать, что ему сказать хотела, и вовремя прикусила язык.
Близость испанского стыда бросила Князеву в пекло, каким, похвастаться мог, вероятно, только адский котёл.
Девушка замолчала, словно думала от Вити ускользнуть, а вместе с ним – и от вопросов его вполне резонных. Но только вот Пчёла распрямился, обе руки расставил по разные стороны от бедёр Анны таким жестом, что Князева всё поняла.
Сама себя в угол загнала. Дура.
– Чего не так, Княжна?
Она ответила не сразу, секунды тратя на попытки понять, что сказать, как пошутить, чтоб стрелки перевести, увести разговор на другую тему. Но только под взглядом Вити, который удивительным образом и серьёзным, и веселым одновременно казался, мысли путались так, что не придумать ничего.
Анна действовать принялась от обратного и, саму себя огорошивая дерзостью, посмотрела в лицо Пчёлы, взором зеленоглазым чуть ли не до самой его сути добираясь:
– Если будешь такой интерес и дальше проявлять, то я подумаю, что ты на свидание меня хочешь пригласить.
От услышанного Витя хохотнул коротко. Так, что в первую секунду у Князевой в плохом предчувствии сжалось сердце, вынуждая напускную смелость смениться вполне серьёзным страхом. Едва ли вздохнуть смогла, когда юноша посмотрел на неё с прищуром, в тот миг ставший Ане незнакомым.
А потом он ладонью прижался к затылку Князевой, к себе лицо её притягивая, и поцеловал девушку в лоб.
– Это и есть свидание, Анюта.
Витя хотел сказать ещё что-то, но вдруг взгляд его, будто сам по себе, скосился на запястье, на котором восседал циферблат излюбленных часов. Стрелки сошлись, образуя собою острый угол, и показывали одиннадцать часов тридцать восемь минут. Захотелось – просто безмерно, до одури – выкинуть часы в окно, словно Пчёла тем самым мог время остановить.
Но, дьявол. Пора.
Он на девушку взглянул коротко, задумавшись на миг, что сказать, чтоб Аня, его Княжна, так любящая слова и взгляды анализировать, лишнего не придумала себе, не корила себя за ошибки какие-то, каких не совершала.
Она поняла всё раньше, чем Пчёлкин мысли смог сформировать в единую фразу.
– Иди. Тебе пора, как я понимаю.
– Пора, – согласно кивнул Пчёла, но отойти смог лишь через секунды три. Оглянулся, словно думал, за что мог зацепиться взглядом, что могло задержать, но одёрнул себя.
Дама дамой, но друзья – это святое. И раз его ждут, он подводить не мог. Даже если хотелось с Анной остаться.
До хруста ребёр хотелось.
Витя эти мысли снова себе под нос продиктовал, будто в голову себе утерянную истину вбить надеялся. Он подошёл к низенькому столу, надевая поясную кобуру, и только после того просунул плечи в рукава рубашки, почти хрустящей от малейших движений.
Анна за ним наблюдала, будто думала запомнить красивые перекаты мышц спины под ровной кожей Пчёлы. Взгляд у девушки был почти спокойным, почти ровным, но капли печали на губах Князевой Вите хватило, чтобы бригадир спросил:
– Планы на ближайшие вечера не строила?
– Не припомню, – она спрыгнула с подоконника. Подхватила чашку, на ходу отпивая чаю, подошла к раковине. Нужно было вымыть посуду после завтрака, приготовить что-нибудь на обед или ужин. А потом… к маме, вероятно, стоило съездить.
Они со свадьбы Сашиной толком не разговаривали. Хотя, наверно, надо было.
Анна повернула кран кухонной раковины, когда услышала шаги за спиной. Витя подошёл к ней сзади, выхватывая из рук кружку и допивая остатки зелёного чая, а потом Князевой сказал, ладонь на живот девушке положив:
– Тогда заеду за тобой к семи часам, – и у самого уха левого, подобно искусителю опытному, уточнил: – Договорились?
Она, стоя с опущенной головой, рассматривала ладонь Пчёлы на себе – словно впервые он её коснулся в жесте, что ни при каком желании «дружеским» не назвать. Как и поцелуи их, в принципе.
Зной утра за окном стал казаться бодрящим морозцем по сравнению с жаром, плавленым железом потёкшим под одеждой.
Анна распрямилась, вскинула голову и перед собой посмотрела, словно себе в первую очередь гордой и самоуверенной надеялась показаться. Только смотря на стены с относительно новыми обоями, сказала с дрогнувшим сердцем:
– Договорились.
Она не увидела, но представила живо, ярко, как Витя приподнял уголки губ, довольный услышанным ответом. Сама похожим образом улыбнулась, толком того не замечая.
Мысли, что Князева сделала что-то не так, стали казаться безумными.
Витя гнал под «Modern Talk» со скоростью, близкой к запрещенной. Магнитола разрывалась так, что, вероятно, соседние автомобили слышали мотив «Cheri Cheri Lady», но Пчёлкин песни не слышал – душа пела громче. В разы громче – так, наверно, не оглушали даже колонки, басами бьющие на концертах «Кино» ещё при жизни Цоя.
Он мчался домой так, словно опаздывал, хотя до встречи на Балчуге было ещё время. Но Пчёла нёсся, упрямо давя педали в пол, будто от спешности его быстрее вечер мог наступить. Вечер, а вместе с ним – парк Лефортовский, с которого Витя решил начать «турне» их, и Анна – нежная, гордая, иногда занудно-умная, но этим же и цепляющая до невозможности.
Княжна. Незабудка…
Она стоила того, чтобы на газ жать, чтобы из машины всех «лошадей», все километры в час выжимать.
Витя закусил губу, вспомнив вдруг, как Князева с ним на окне целовалась, губы играючи ему кусая, а потом усмехнулся себе:
– Пчёла, за дорогой следи! Чери-чери ле-еди!.. – и ладонью, лежащей на рычаге коробки передач, застучал в такт хиту его школьной жизни.
Сердцу стало легко, как, наверно, в последний раз и было, как раз, в старшей школе.
Он осознал, что домой мог не возвращаться, только когда переступил порог квартиры на Остоженке. Анна ведь, по сути, ему одежду в порядок привела, Витя с девушкой позавтракал – голодать не собирался. Оружие тоже при нём было… Пчёла, осознав глупость свою, так и замер в коридоре, не включая света. Задержал дыхание, словно так мог исправить что-то, а потом махнул рукой.
«Эх ты, дурак!..»
Бригадир не стал снимать обуви. Прошёлся к зеркалу с небольшой полкой, на которой стояли только флакон с истершейся биркой и расчёска. Он брызнул на себя, на волосы одеколоном с нотками горькой мяты, причесался, укладывая полусырые пряди.
Витя посмотрелся в зеркало, но не нашёл в отражении чего-то такого, что для него бы новым стало, и тогда посмотрел чуть в сторону. За рамой торчала фотография с родителями, сделанная после его возвращения из-за Урала.
Мама тогда радовалась безумно, словно Пчёлкин с войны вернулся, а не с Кургана, где жизнь Вите казалась убийственно медленной по сравнению с динамичной столицей. Ирина Антоновна по возвращению его неимоверный пир устроила, наготовив всего, что сын любил, и долго-долго плеча Витиного не отпускала, словно поверить не могла, что Пчёла вернулся действительно. Живой, невредимый..
Когда Витя папе рассказывал о несуществующих людях и моментах, которые они всей бригадой придумывали на случай расспросов от родных, мама вдруг фото предложила сделать. Папа против был, но уговоры жены и градус хорошей водки его настрой изменили.
И теперь фото, где он пьяный сидел с отцом за столом, ломящимся от вкуснятины самой разной, – от запеченного мяса до вишневого варенья в розетке с мелкими желтыми цветочками – Пчёлу встречало в коридоре. Он не всегда на снимок этот обращал особое внимание, иногда второпях сбивал фото на пол, но поднимал всегда, не выкидывал, не менял, даже несмотря на появившиеся трещинки на их с отцом лицах.
Слишком дорогим было это фото. Хоть и не особо удачным; папа, которому мама сказала лицо «попроще» сделать, от напускной злобы покраснел сильно и глаза раскрыл в возмущении, а Пчёла засмеялся так громко, что мать даже напугал. Потом Пчёлкины второй снимок сделали, но Витя именно первое фото забрал.
Неудачный снимок или нет – это совершенно относительно. Но то, что живыми, настоящими они с отцом казались на той фотографии, сомнений не было. А это было уже куда важнее случайно прикрытых глаз при щелчке затвора камеры.
Пчёлкин, снова взглядом пробежавшись по накрытому столу, спрятал фото обратно за зеркало. Стоило, наверно, в рамку снимок убрать, чтобы он в ближайшие месяцы совсем в пыль не обратился.
Когда-нибудь у Вити руки до этого дошли бы, но четвёртого июня мужчина потянулся за портмоне, каким крайне редко пользовался, деньги зачастую в карманах нося.
Среди двух-трёх десятков купюр по миллиону рублей Пчёла достал снимок, тайком забранный из фотоальбома Ани Князевой. Снова в глаза девушки взглянул; они даже с фотографии прошлых лет на него смотрели так, будто в самую душу думали пробраться.
Он улыбнулся, как дурак. Провёл большим пальцем по лицу, шее Ани так медленно, словно она ласку его ощутить могла бы даже на расстоянии, и потом фото на фоне незнакомого ему рижского бульвара убрал к снимку с родителями.
Если б не ход секундной стрелки часов, не стук сердца, ощущающийся висками, Витя бы решил, что оглох; тишина пустого коридора была такой, что, наверно, её получилось потрогать. Руками сжать, разрывая.
Он перевёл дыхание, мысленно обещая себе в этот момент вернуться, и посмотрел на часы, висящие чуть левее от порога. Двенадцать часов двенадцать минут – удивительное совпадение. Наверно, знак.
Пора выходить, пора выезжать. Может, кто из братьев уже на Балчуге? Поговорят до встречи, покурят…
Витя подхватил пачку «СаМца», которая по дефолту обязательно лежала у него на тумбе в коридоре, и, запирая дверь квартиры, засунул меж челюстей сигарету. А потом поторопился вниз по ступенькам с десятого этажа, играя огоньком зажигалки, но не поднося пламя к табаку.
Он открыл дверь подъезда. Солнце ослепило так, что на мгновение Вите показалось, что на соседнем от него месте припарковался красный «бронетанк» – как его называл зачастую Валера – Кабана.
А спустя секунды слепота пропала. Пчёлкин моргнул глазами, но один из главных «побегушек» Белого не исчез, и он тогда понял – не мерещиться.
Амбал докуривал сигарету марки, какую Пчёлкин считал откровенно дерьмовой, слабенькой, не «штырящей». Когда Витя подошёл с протянутой рукой, тот ответил на приветствие. Пчёла прикурил от своей зажигалки. Кабан стряхнул пепел с прогоревшего фильтра на асфальт.
Бригадир не успел и затяга сделать, спросил не без удивления, но успел лицо удержать, запрещая бровям вскинуться, а лицу – вытянуться:
– Чего ты здесь, Кабан?
И здоровенный вышибала, который, вероятно, мог Пчёлкина отправить в нокаут, сказал, как будто словами думал Вите выстрелить в лоб:
– За тобой Белый послал. Сказал, что видеть хочет.
Пчёла затянулся всё-таки. Никотин, что за долгие годы увлечения пагубной привычкой должен был стать привычным, отдал горечью на кончик языка, а спустя какие-то секунды в голове и мысли – отнюдь не сладкие, но осознанные быстро – появились.
Он выдохнул клуб дыма в сторону, но ветер – теплый, озорной – не менее весело направил курево в глаза Кабану, который в лице никак не изменился.
Белый, значит, видеть хочет? Прямо перед встречей с братвой из области? Да, ну, херня. Не сходится.
– Не успеем, – кинул Витя в попытке Кабана спровадить. Если и ехать к Белову, то только после сделки. И только одному, без «конвоя». – Через сорок минут встреча у нас на Балчуге, неподалеку от яхт-клуба.
– Вить, я не знаю, – равнодушно пожал плечами Кабан. Пчёлкин внутреннюю сторону щеки закусил, большего себе не позволяя, и подумал, что с камнем, стеной разговаривал: вот каким наплевательски пустым тоном говорил Кабан.
Амбал только оттолкнулся от машины огромной, в какую, вероятно, невысоким людям можно было забраться лишь с посторонней помощью, и сказал:
– Саня сказал, чтобы я тебя привёл. Сейчас.
У Пчёлы неприятно заскрипело что-то внутри, словно кто-то пенопластом по стеклу провёл. Пазл в голове собрался быстрее, чем Витя мысль понял, признал. Он снова затянулся. Херово всё складывается… Но отпираться бесполезно; если Белый себе вбил что-то в голову, то противиться долго не выйдет. Надо ехать.
Да и, по всей видимости, никто их на Балчуге не ждёт. А обещание встречи – не больше, чем «наёбка для уёбка», как Кос любил говорить.
А он повёлся. Идиот…
Витя обернулся на одиннадцатый дом по Остоженке, словно переживал в двор, с прошлого года ставший привычным, больше не вернуться, а потом к Кабану повернулся. Выражение лица у Пчёлы – спокойное, как гладь спрятанного в глубине леса озера, о котором мало кто знал.
Бригадир сказал, делая затяг глубоко в себя:
– Поехали.
Артурчика они всей бригадой дружной выкурили из «Курс-Инвеста» ещё на прошлой неделе. Лапшин, конечно, оттого верещал, как свинья, но после подробных Витиных объяснений на пальцах – точнее сказать, на кулаках – решил, что лучше язык прикусить, и с космической скоростью собрал монатки.
Пчёлкин не знал, где сейчас свои «дела» решал бывший сосед по лестничной клетке дома на Новочерёмушкинской, но и не особо заинтересован в этом деле был. Он посмотрел на здание, покрашенное краской откровенно пидорского цвета «лосося», так, словно впервые оказался на Цветном бульваре.
Относительно знакомые стены, оконные рамы за миг, что Витя поймать не смог, стали враждебными, напомнив чужую крепость.
Кабан затормозил перед забором офиса, но из машины не вышел. Пчёла всё понял; может и не во всех сферах умен был, но разбирался прекрасно в тонкостях подобных намёков.
Он выдохнул тихо, чтобы никто, даже сам Витя себя не услышал, и вышел из авто.
Направился уже изученной тропой через пост обновленной охраны. Старался ступать уверенно и быстро, но каждый шаг сопровождался сокращающимся ударом сердца, от которых перед глазами бегали бледные чёрные мушки.
Пчёлкин просто старался дышать.
Открыл двери «Курс-Инвеста» и застучал подошвой по ступенькам. Вдруг в голове стрельнула коротким выстрелом глупая мысль, что если он наступит на стык плиток, то взорвётся.
Витя поднялся на пролёт, когда услышал где-то со второго этажа хмурящего Космоса. Холмогоров точно брови на переносице сводил, в этом Пчёлкин уверен был; даже по тону было слышно, какой мрак был на лице Коса, когда он буркнул:
– Идёт.
Догадывался, с кем Космос базарил, но не спешил того явно утверждать. Пчёла только поджал губы, понимая, что мысли, которые он пытался от себя отогнать, на самом деле были правдивы. Белый, что, действительно такого мнения о нём был, что решил против самого Вити использовать «их бандюганские приёмчики», как то иногда называла Томка Филатова?
Ахереть просто. Ты чего, Белый?..
Витя поднялся. Не стучался, сразу завернул к посту секретарши, за которым расположилась ни живая, ни мёртвая Людмила, оставленная на старой должности по желанию Космоса. Сам Холмогоров сидел на диване неподалеку от поста блондинистой красотки; на столе перед ним были чашка с кофе и разобранный на газете пистолет.
Пчёла всё-таки остановился, чтобы Косу руку пожать. Холмогоров задержался лишь на секунду. Посмотрел на Витю, как будто Пчёлкин закладку ему пытался передать, и ответил на рукопожатие, чуть привстал с дивана.
Подошедший бригадир одним взглядом указал на дверь прикрытую, на которой Фил уже сменил табличку, поменяв «КРЕДИТНЫЙ ОТДЕЛ» на имя-отчество Белова.
– У себя?
Космос только кивнул, взглянул на друга так, словно пытался Пчёлу навсегда именно таким запомнить, и добавил:
– Дважды выходил и спрашивал, где тебя носит.
Людмила тихо опустила голову, понимая прекрасно, что пахло не то, что жареным, а сразу горелым, палёным. Когда Витя понимающе кивнул и, не тратя времени на попытки себя оправдать перед другими, прошелся к двери нового кабинета Александра Николаевича, девушка коротко заглянула в тумбочку под столом, проверяя на полках наличие пузырька успокоительного.
Ведь, вероятно, стрелять будут. А она этого так не любит…
Саша сидел за компьютером, когда Витя за собой прикрыл дверь кабинета. Только Белов не в игрушки играл, а по камерам что-то смотрел; бригадир вдруг подумал, что он следил за путём Пчёлы с экрана монитора, и почти усмехнулся. В последний миг удержался.
Меж пальцев у Сани была зажата сигарета, истлевшая почти что на половину, и вдруг это запах, самому Пчёлкину привычный, резанул по лёгким. Отравляя, но не медленно, как всегда делал, а за один раз.
Бригадир стряхнул прогоревший табак в пепельницу, посмотрел на Витю и с какой-то странной похвалой в голосе произнёс:
– Быстро ты.
– Белый.
Витя прошелся к столу, пальцами отбил короткую быструю дробь, словно думал так мысли воедино собрать, и сказал сразу, не собираясь тянуть кота за… хвост.
– Не будем ходить вокруг да около.
– Сядь, Пчёл, – отрезал в указе Саша. Не особо желал, по всей видимости, отдавать Вите инициативу и возможность вести их разговор. Главарь ведь, разумеется.
Пчёлкин перевёл дыхание за попыткой плавление нервных клеток в черепной коробке остановить. Он мысленно приказал уязвленной гордости заткнуться и всё-таки присел за стол перед Беловым.
Предсердия и желудочки потянули душу его вниз, к полу, а затем – ещё ниже. Куда-то в астеносферу.
Саша какое-то время молчал, смотря ни то на камеры, изображения с которых транслировались на экран компьютера, ни то куда-то в пустоту. За дверью кабинета было тихо, но Витя отчего-то уверен был, что Космос прямо у щели косяка стоял, каждое слово надеясь уловить, а за плечом Холмогорова скакала Люда, тоже не желающая остаться в неведении.
Неприятно сжалось под лёгкими, что неимоверно Пчёлкина бесило. Он чувствовал себя провинившимся шкетом, который Сане бабок за крышу вовремя не подогнал. А он таким не был никогда – ни сейчас, ни в восемьдесят девятом году – и явно примерять на себя такую роль не планировал.
– Ты, думаю, сам понимаешь всё, Пчёлкин, – произнёс в какой-то момент Саша, выпуская изо рта почти что ровное кольцо дыма.
Витя на Белова посмотрел. Мать твою за ногу, он ведь до последнего надеялся, что Саня шутил. Что мысли, которые преследовали Пчёлу всё время, потраченное на дорогу до бывшего «Курс-Инвеста», были безосновательно дурными, безрассудными. Но сходилось всё – словно было заранее прописано и продумано, а сам Витя в этом спектакле лишь исполнял роль пустой марионетки, носочной куклы, которой кто-то ловко играл.
